Византиец

Глава 5

Прежде всего кардинально менялось положение самого Виссариона. За десятилетия, прожитые в Италии, Виссарион привык к власти и вошел во власть. Его любил Николай V. При Калликсте III и Пие II он входил в самый ближний круг, разделяя бремя управления папской государственной машиной. Новый папа венецианец Павел II принадлежал к иному миру. На продолжение с ним особых отношений Виссарион не рассчитывал.

Тем не менее за Виссарионом сохранялся сильнейший козырь. Он по-прежнему воспринимался в Европе как символ приверженности Святого престола политике крестового похода против Османской империи. Виссарион вполне мог попытаться разыграть эту карту. Таким образом, пусть даже без былой близости к папе, он все равно оказался бы первым среди равных в Священном колледже.

Виссарион, однако, вопреки настойчивым, порой переходившим грань приличия протестам Н., Перотти и других помощников избрал другой путь. Он предпочел устроить демонстрацию и выказать обиду. Видимо, годы брали свое. Прежде кардинал умел управлять своими эмоциями.

Будучи избранным деканом при начале конклава, Виссарион выступил с инициативой подготовки документа, ограничивающего полномочия папы в пользу Священного колледжа. Документ был составлен и подписан всеми кардиналами. Но Виссарион забыл, что после преодоления раскола папы сосредоточили в своих руках огромную власть, большую, чем у любого из монархов. Сам Виссарион внес немалый вклад в укрепление папского авторитета и престижа. Рассчитывать, что каким-то документом можно обратить вспять этот процесс, не приходилось. Последний раз подобная попытка предпринималась относительно недавно, на соборе в Констанце, причем заявка делалась посерьезнее. Тогда эта история завершилась ничем. Папы проигнорировали наложенные на них ограничения.

Теперь все оказалось еще проще. После избрания Павел II заменил текст документа другим и заставил кардиналов заново подписать его. Деваться было некуда.

Нет, конечно, это не была настоящая опала. Никто не изгонял Виссариона из власти, не преследовал его последователей и приближенных. Просто резко сузились возможности кардинала влиять на формирование политики Святого престола. Соответственно заметно потеряла в привлекательности служба у кардинала. Виссарион представился больным. Кстати, со здоровьем у него действительно обстояло неважно. На время даже было удалился в Гроттаферрату, как бы в добровольное полуизгнание. И создал там, в старинном василианском монастыре, основанном еще Святым Нилом и Святым Варфоломеем, маленький альтернативный двор из гуманистов, не находивших более покровительства в Риме. В основном же посвящал время своей библиотеке и философско-теологическим изысканиям. Нередко выезжал на воды в Витербо.

Для Н. это был тяжелый период. Когда падает князь, это падение еще тяжелее сказывается на его приближенных. Н. не предал Виссариона, остался при нем, продолжал ему служить. Но служба уже не доставляла былого куража. Вместо государственных дел Н. приходилось сейчас заниматься, как и 15 лет назад, на заре своей службы, преимущественно библиотекой, следить за тем, чтобы рукописи содержались в порядке, организовывать работу переписчиков, контролировать переводы, самому переводить. Такая работа была не по нему.

Н. уже давно пришел к выводу, что пора начинать свою собственную жизнь. Нет, он не жалел о годах, проведенных с Виссарионом. Это были годы, когда Виссарион играл одну из центральных ролей на европейской политической сцене. Это была колоссальная школа, наверное, лучшая в Европе в то время. Благодаря Виссариону Н. сформировался как ученый, гуманист, политик, человек, мужчина, наконец. Но всегда наступает момент, когда приходится подводить черту.

Н. знал, чего он хотел. Он хотел посвятить свою жизнь Византии. Сохранению того, что от нее осталось. Не в мире иллюзий, построенных вокруг мифа о крестовом походе как панацее от всех бед, а в реальном, суровом и жестоком мире, который Н. знал достаточно хорошо.

В этом мире уже не оставалось места для Византии как великой христианской державы, седлающей две части света и два моря. Но если очень постараться, вполне можно было сохранить что-то из византийского наследства, прежде всего духовного и культурного. Рассчитывать на достижение этой цели можно было только вопреки Риму, но никак не вместе с ним.

Будучи государством особого рода, Рим, соединявший власть светскую с властью пасторской, духовной, основную угрозу для себя усматривал именно в православной духовно-культурной традиции Византии. Рим мог бы согласиться на возрождение на определенных условиях византийского государства как форпоста западной цивилизации и католической церкви на востоке. Но никогда не допустил бы возрождения греческой цивилизации и греческой церкви.

Поскольку Виссарион фактически отошел от дел, Н. теперь нередко оказывался предоставленным самому себе. У него появилось свободное время. Поначалу это состояние показалось ему довольно диким. Случалось испытывать и хандру, и упадок, и раздражение. Приходилось думать о жизни после Виссариона. Пока же, чтобы немножко поднакопить денег, занялся коммерцией.

Закупал вино под Аквилеей и, пользуясь отлаженными связями, переправлял в Рим для поставок ко дворам знакомых кардиналов. Помещал деньги под процент в надежные банки. Не гнушался брать комиссию на переводы с греческого. Для этого он сколотил неплохую команду молодых людей. Они делали основной перевод, Н. оставалось только отредактировать. При тогдашнем высоком спросе такие переводы довольно прилично оплачивались.

В эти годы Н. стал чаще бывать в Венеции. Он бывал там по делам Виссариона, связанным либо с крестовым походом, либо с библиотекой. Приезжал и по своим собственным делам. Иногда приезжал совсем без дел. Чем дальше, тем больше он любил этот город. Единственный по-настоящему серьезный город из всех итальянских городов. Город с имперским мышлением. Город, в котором как нигде ощущался ритм и вкус жизни.

С Иосафатом Барбаро Н. познакомился примерно в начале 1465 года.

Иосафат Барбаро в то время находился в самом расцвете сил. Ему поручались ответственные миссии. Перед этим в течение двух лет он занимал должность финансового контролера в Далмации, теперь назначался проведитором[6] в Албанию. Таким образом, Барбаро получал полномочия главнокомандующего венецианскими войсками в Албании. Ему доверялся один из ответственнейших участков войны с Турцией, становившейся все более ожесточенной и тяжелой. Именно в Албании, используя местное сопротивление, руководимое и вдохновляемое династом[7] Георгием Кастриотой, прозванным Скандербегом, венецианцам удалось остановить чурок. Барбаро предстояло развить эти первоначальные успехи.

Барбаро был человек, идеально подходящий для выполнения невыполнимых задач. Выходец из венецианского патрициата, средних лет, прошедший суровую жизненную школу, немногословный, надежный, не ведающий чванства, жесткий, но не жестокий. В глазах Н. Барбаро воплощал национальный характер Венеции, те качества, которые сделали ее владычицей моря. Но что особенно привлекало Н. к немолодому венецианцу, заставляло искать его общества — это один конкретный факт из биографии Барбаро. На заре своей жизни и карьеры Барбаро в течение 16 лет, вплоть до падения Константинополя, в качестве купца жил в венецианской колонии Тана, в устье Дона. Он прекрасно знал те края, изъездил приазовские и причерноморские степи, Кавказ, Крым, освоил обычаи народов, обитавших там, говорил по-татарски.

В бытность в Тане Барбаро нередко доводилось соприкасаться с купцами, приезжавшими из таинственного Великого княжества Московского.

Об этом государстве, расположенном намного вверх по течению Итиля, в Италии знали мало. Знали только, что где-то на северо-востоке от русских земель, входивших в Великое княжество Литовское, находилась еще одна Русь, по-прежнему остававшаяся под татарами. Что там властвовала жесточайшая междоусобица, люди молились по греческому обряду, промышляли пушнину и варили крепчайшую медовуху, которую употребляли в немереных количествах. Вот, пожалуй, и все.

Лишь от Барбаро Н. впервые услышал, что в жизни все обстояло несколько по-другому. Незаметно для католического Запада на берегах рек Оки и Итиля выросло могучее государство, преодолевшее и кровавые междоусобицы, и тяжелейшее татарское иго и в середине XV века уже встававшее на ноги, расправлявшее плечи и начинавшее поглядывать на запад и на юг.

Барбаро рассказал Н., что к тому времени русские, по существу, уже освободились от господства татар. Это особенно заинтересовало Н., потому что до Италии доходили кое-какие сведения о татарах, об их военной мощи. В Европе в те годы применялся предельно простой критерий оценки военной мощи: силен тот, кто может остановить турок. Как показал хромой старец Тимур, татары не только смогли остановить турок, но и наголову разбили их.

Конечно, это были другие татары в сравнении с теми, чье иго стряхивала с себя Русь. Те уже застоялись, измельчали. После смерти Тимура его империя рассыпалась в прах. Однако Золотая Орда, даже разваливаясь, по-прежнему была очень сильна.

На Н. произвел огромное впечатление рассказ Иосафата о том, как татарский военачальник Науруз вместе с царевичем Кичик-Мехмедом выступили против верховного татарского правителя хана Улуг-Мехмеда. Барбаро имел возможность наблюдать, как татарская конница вместе с семьями, стадами, скарбом — потому что шел весь народ — проходила недалеко от Таны. Прохождение орды продолжалось многие дни. Венецианцы, толпившиеся на стенах Таны, к вечеру уставали смотреть. Барбаро божился, что поперечник равнины, занятый массами людей и скота, составлял не меньше 120 миль.

По воспоминаниям Барбаро, среди татар встречалось немало отважных воинов. Общую численность татарской орды Иосафат оценивал в 300 тысяч человек. Эта цифра поразила воображение Н. Даже если предположить, что воины составляли лишь десятую часть от этого числа, это была огромная военная сила. К тому же орда, которую видел Иосафат, представляла собой лишь один из осколков некогда великой единой Золотой Орды.

И тем не менее Русь смогла скинуть с себя татарское иго. Освободилась от пут многочисленных ханств. Это говорило прежде всего о силе самой Руси. И об этом государстве на Западе ничего не знали.

Н. долго не мог переварить эти факты. Однако Иосафат был солидный и надежный человек. К тому же его рассказы подтверждались сообщениями других путешественников. Все сходилось — к северо-востоку от Литвы складывалось могучее русское государство.

Более того, это государство рассматривало себя в качестве наследницы Византии. Религию русские в свое время получили от греков. Письменность тоже. Вплоть до недавнего времени греки занимали основные руководящие посты в русской православной церкви. И исторически, и духовно русское государство тяготело к Византии. Тут было над чем задуматься.

Решение подсказывалось само собой. Нужно постараться втянуть Русь в антитурецкую коалицию и одновременно, что еще важнее, укрепить ее в восприятии самой себя как наследницы и продолжательницы Византии. Укрепить русскую православную церковь. Собрать на Руси греческих эмигрантов, постараться продвинуть их на ключевые должности в государственном аппарате и в церковной иерархии. Называя вещи своими именами, нужно было перенести на Русь, как когда-то в колонии, базу греческой цивилизации. Греки уже проделывали что-то подобное в шестом-пятом веках до Рождества Христова. Потом эту операцию повторил Константин. Нужно было действовать, не теряя времени.

Первое, что приходило в голову, — попробовать посадить на московский престол кого-либо из остававшихся царевичей из династии Палеологов. По итальянским меркам это решение казалось самым очевидным. Причем, как свидетельствовали примеры Неаполя и Палермо, при всей внешней хрупкости и искусственности такого решения зачастую оно оказывалось очень долговечным. Однако Н. с глубоким разочарованием отдавал себе отчет в том, что в случае с Русью этот вариант, к сожалению, не срабатывал.

За годы татарского ига Русь слишком далеко отошла от основного русла европейской политики, чтобы так сразу, в один наскок втянуть ее в Европу. К тому же оставались огромные расстояния, разница религии и языка. Не говоря уже о том, что правившая в Москве династия, восходившая к Иоанну Калите, страдала не от недостатка, а от переизбытка наследников. Всех их отстранить или перебить представлялось невозможным. Значит, требовалось искать какое-то другое решение.

Н. был готов пойти на многое ради спасения византийского наследства. Это был отнюдь не тот робкий, стеснительный мальчик, который десять лет тому назад мучился — давать или не давать Виссариону. Он очень изменился и заматерел. Это был другой человек, взрослый человек.

Ему доводилось переступать через кровь. И в драках, потому что пару раз в узких венецианских переулках, возвращаясь ночью от проститутки, он отбивался, когда его грабили, и чувствовал, как его клинок входит во что-то упруго-податливое. И на войне. После смерти Пия II Н. отпросился у Виссариона, чтобы тот отпустил его к Сигизмондо Малатесте. При жизни Пия это было бы невозможно — папа ненавидел мятежного герцога. Так Н. довелось принять участие в штурме крепости Мистры. Венецианские войска тогда, понеся тяжелейшие потери, оказались вынуждены отойти. А Н. призвал к себе Виссарион, прислав ему письмо, выдержанное в весьма суровых выражениях.

Но Н. навсегда запомнил ощущение человека, лезущего вверх по лестнице, приставленной к крепостной стене, когда на тебя сверху льют расплавленную смолу. Выйти живым из этого похода за опытом он не надеялся. Это было подобно причащению смерти.

Поэтому Н. был готов к жизни. Готов во всех смыслах. Уроки фехтования он брал до сих пор с той же регулярностью и скрупулезностью, как и уроки итальянского. Как человек верующий, хотя и не особенно соблюдающий обряды, конечно, Н. рассчитывал попасть в рай. Но он примирился бы с адом, если бы это потребовалось ради достижения поставленной цели. Ради Византии Н., не колеблясь, убил бы человека, даже невинного. Этим не шутят.