Византиец

Глава 18

Процессия получилась довольно внушительная. Н. сделал все, чтобы прикомандировать к возвращавшемуся в Москву посольству побольше итальянцев и греков. Опять-таки, прежде всего для предупреждения возможных козней Делла Вольпе. Старшим итальянского отряда назначили Антонио Бономбру, генуэзца родом, епископа Аяччо, что на Корсике. Н. лично не знал Бономбру, но то, что он слышал об этом человеке, убеждало его в правильности сделанного выбора.

Бономбра, к тому времени человек зрелых лет, с молодости принадлежал к доминиканскому ордену. Он представлял собой классический тип пастыря, вышедшего из мелкопоместного дворянства и проведшего жизнь в провинции, вдали от интриг больших дворов. Бономбра слыл несколько туповатым и упрямым, но зато законопослушным и исполнительным. Каких-либо самостийных интриг с его стороны опасаться не приходилось.

Указания Бономбре и возглавляемому им отряду были прописаны предельно ясно: доставить Зою с приданым в Москву по согласованному маршруту. Даже если бы для этого потребовалось разойтись с Делла Вольпе и русской частью посольства и применить силу в отношении них. Н. стоило немалых трудов, чтобы сформулировать инструкции именно таким образом, без недомолвок. Как ему показалось, генуэзец все понял и пообещал умереть, но доставить деспину в Москву целой и невредимой, какие бы интриги ни затеял Делла Вольпе.

Кроме того, Сикст поручил сопровождать посольство до Москвы Помпонио Лето — старому знакомому Н. Он лишь недавно залечил следы пыток и оков и держал себя очень тихо. Его задача состояла в наблюдении и описании жизни и нравов в московских землях.

Процессию составили около ста лошадей и примерно столько же людей, из них большая часть — итальянцы. Выезд получился торжественный и пышный. Для Н., покидавшего Рим через несколько часов после посольства, в эту минуту смешалось все — триумф и поражение, боль и радость. Смотря на удалявшуюся в пыли по Кассиевой дороге процессию, Н. испытывал саднящее чувство на сердце. Н. казалось, что сам византийский орел навсегда покидал Рим. Он перебирался на новую родину, его там ждали новые надежды. Но прежде всего это означало окончательное признание того, что старая родина погибла навсегда и безвозвратно.

Н. ехал один, верхом. Он рассчитывал без труда подладиться под громоздкое посольство с обозом. Располагая точными сведениями о графике движения, Н. планировал выезжать за час-полтора до посольства, чтобы проверить дорогу и заблаговременно прибыть в то место, где посольство собиралось остановиться на ночь.

Среди итальянских офицеров, прикрепленных к Зое, двое были посвящены в курс дела и имели задание ежедневно, а точнее, еженощно докладывать Н. обо всем, что происходило в посольстве. Епископ Антонио Бономбра тоже в общих чертах был поставлен в известность о миссии Н. Предполагалось, что Н. доведет посольство до Альп, а затем с подробным отчетом вернется в Рим. Контактировать с Делла Вольпе, тем более с Зоей без крайней необходимости ему запрещалось.

Сбой случился один-единственный раз в Сиене 29 июня 1472 года. Н. прискакал туда загодя. Удостоверился, что все в порядке. Письма Виссариона и Сикста возымели свое действие. Зою встречали по высочайшему разряду. Под ее резиденцию отвели большую часть главного дворца города — Палаццо Пубблико, расположенного в основании ракушки Пьяцца дель Кампо.

Пошатавшись по корчмам и узнав слухи, что было явно нелишне, Н. расположился поудобнее, чтобы вместе с зеваками понаблюдать вход процессии в город. Через пару часов все завершилось. Деспина, как ему донесли, у себя в покоях готовилась отходить ко сну. Тогда Н. с чистой совестью отправился к себе на постоялый двор, где он снял комнату. Вставать ему предстояло рано. Так что его планы не простирались дальше того, чтобы выпить кубок-другой отличного местного вина, почитать Аммиана Марцеллина, что он нередко делал перед сном, и хорошенько выспаться.

Н. собирался раздеваться, когда к нему в дверь тихо постучались. Скорее даже поскреблись. Ему это не понравилось. Предусмотрительно держа наготове кинжал, Н. аккуратно отпустил засов. В комнату скользнула хрупкая тень. Это была Клеопа, греческая служанка Зои. Н. неоднократно видел ее, посещая деспину.

— Что-нибудь случилось, Клеопа? С деспиной все в порядке?

Девушка приложила палец к губам и молча протянула ему записку.

На маленьком листочке бумаги довольно крупным женским почерком по-гречески было написано несколько слов. «Прошу Вас, придите сегодня. Мне надо поговорить с Вами. Клеопа Вас отведет».

Больше ничего. Н. про себя усмехнулся. Странное дело, после стольких встреч и стольких часов, проведенных вместе, он до сих пор ни разу не видел почерка деспины. Но сомневаться не приходилось. Записку и вправду послала Зоя.

— Сейчас, Клеопа. Я только приведу себя в порядок.

Н. оправил на себе камзол, повесил шпагу, не забыл и про кинжал. При этом уловил несколько удивленный взгляд служанки. Но комментировать не стал. Плащ, шляпа. Он готов. Девушка укуталась поплотнее, накинула капюшон. По ее примеру и Н. надвинул шляпу пониже на глаза. Они пошли.

Как они выходили, похоже, никто не заметил. На улице стояла тьма. Теперь только бы не заблудиться. Девушка шла довольно уверенно. Н. за ней следом, повторяя как молитву: «Не надо никаких неожиданностей».

Н. старательно отгонял от себя неприятные мысли. Но он боялся. Боялся запоздалого бунта Зои. Например, что Зоя скажет: «Извините, я лучше пойду в монастырь, буду валяться в ногах у папы, молить о прощении, но этот фарс я продолжать не могу. Я не поеду в Москву. Делайте со мной что хотите».

Один на один они не виделись недель пять. Что творилось на душе у Зои в эти дни, Н. не имел ни малейшего понятия. Он тревожился за нее. Но не меньше тревожился за судьбу их общего предприятия.

Наконец, прошмыгнув по похожим одна на другую темным узеньким улочкам, они внезапно вынырнули у бокового входа в Палаццо Пубблико. Сбоку, чуть под углом, простиралось огромное, продавленное полотно площади. При мерцающем свете факелов составлявшие площадь дольки стирались, но могучая башня напоминала о себе — длинным языком сгустившейся тени.

Неожиданно, словно из-под земли, вырос стражник, преградивший им путь алебардой. Клеопа скинула капюшон и указала пальцем на Н., сжимавшего под плащом эфес шпаги: «Этот — со мной». Алебарда отодвинулась. Они ступили внутрь.

Несколько темных закоулков — и они на лестнице для слуг. Кромешная темнота сменилась серым полумраком. Тусклый свет толстой свечи создавал иллюзию раздвинувшегося пространства. Девушка постаралась сразу же прижаться в тень. Н. последовал за ней. Так они поднялись на третий этаж. Другая дверь. Клеопа еле слышно отстучала какой-то сигнал, который Н. не успел запомнить. Дверь отворилась. Они снова шагнули в черноту.

— Спасибо, Клеопа, ты можешь идти, — голос Зои прозвучал глухо, почти шепотом. Дверь за девушкой закрылась. Глаза Н. не различали ничего. «Словно на том свете», — подумалось ему. Ситуация становилась странной.

— Ваше высочество, здравствуйте, — тихо произнес наконец Н. Но ответа не дождался. Раздалось какое-то шебуршание, потом легкий треск. Зажглась свеча. Ее огонек, прикрытый чьей-то рукой, моментально преобразил комнату. Зловещая глубина колодца исчезла. Все оказалось очень буднично. Крошечная, очень бедно обставленная комнатка. Кровать и пара табуреток. Вне всяких сомнений, они находились на половине слуг. Зоя стояла, держа в руке свечу. На ней было традиционное византийское домашнее платье из серого бархата до пят. Она была простоволосая.

— Послушай, не надо этого, — Зоя впервые обратилась к Н. на «ты», по его греческому имени. — Давай хоть раз поговорим как люди. Бог знает, представится ли снова такая возможность.

Н., привыкший не терять самообладания ни под взглядом сильных мира сего, ни под клинком разбойников, не на шутку смутился. Сколько раз он выстраивал эту сцену. Сколько раз воображал этот разговор. Иногда ему грезилось, что деспина первая заговорит с ним, разорвав паутину условности. Реже Н. пытался представить себе, что было бы, если бы он сам переступил грань и позволил себе обратиться к ней.

Сцена, которую в эти минуты рисовало воображение Н., выходила довольно напыщенная. Примерно так:

— Ваше высочество, могу я вас попросить выслушать меня? Вы знаете, я скорее умру, чем обижу вас, хотя бы ненароком. Но я должен перед вами выговориться. Прежде всего из уважения к вам, к моей государыне. Я не могу больше молчать.

Но дальше, даже в мечтах, как правило, ему не удавалось продвинуться. Слишком сильны были самодисциплина и привычка к самоконтролю. В глубине души Н. сознавал, что сам он, несмотря на все свои мечтания, никогда не расскажет деспине о своих чувствах к ней.

И вот этот момент, похоже, наступил. Деспина заговорила первая. Н. смутился, не зная, что отвечать, что делать. Сердце у него остановилось. Ладони липко и холодно вспотели. Он весь оцепенел. Неведомое прежде счастье не радовало, а давило. И словно сквозь дурманящую пелену, раздавался звон молоточков в висках: «Господи, пронеси. Мы должны доставить Зою в Москву. Она должна стать женой Иоанна».

— Ваше высочество, — попробовал вклиниться Н. Зоя его остановила, приложив ладонь к его губам. Н. с замиранием сердца заметил, что красивая, немножко полная девичья рука, выскользнувшая из широкого рукава, была обнажена.

— Не надо ничего говорить, милый. Ты еще все скажешь. Я не могла не встретиться с тобой. Прости мне это нарушение. Я сделаю все, как ты хочешь. Я поеду в Москву, не волнуйся. По твоей бледности я вижу, что ты заподозрил Бог весть что. Не надо. Все будет хорошо.

Я выйду замуж за Иоанна. Постараюсь родить ему сына. Постараюсь уцелеть среди боярских интриг. Как ты учил меня. Сделаю все, что в моих силах, чтобы Иоанн пригласил побольше греков. Чтобы он осознал, что Руси предначертано стать наследницей Византии. Постараюсь убедить его в этом. Получится ли — на то воля Бога. Но я сделаю все, что смогу. Назад я не вернусь. Ты это знаешь. И я это знаю.

Я хочу последний день, точнее, последнюю ночь побыть самой собой — греческой сиротой, у которой ничего нет: ни родины, ни родителей, ни дома. Но которой зато никто не может помешать верить в Бога, в какого я хочу верить. И любить человека, какого я хочу любить. Прости, я не могла не встретиться с тобой. Ты же прекрасно знаешь, что я тебя люблю. Люблю больше всего на свете. Я жертвую жизнью ради тебя.

Ты же умный человек. Ты не можешь серьезно воспринимать весь тот бред, который ты мне рассказывал на протяжении последнего года. Нашей страны нет, нет, нет и никогда не будет. Ты когда-нибудь слышал, где-нибудь читал, чтобы то, чего нет, можно было перенести в чужое государство на краю земли и там воссоздать? Это чушь. Если при московском дворе введут византийский покрой одежды, ничего не изменится. Но и этого не будет. Тем не менее я еду туда. Я не могла тебе возразить. Я люблю тебя. Раз ты этого хотел, для меня это было законом.

Господи, как я тебя ненавидела вначале. Я грезила убить тебя, когда ты заставил Караччоло расторгнуть нашу помолвку. Прежде всего я пережила страшный позор. Я никогда не любила его. Но он мне нравился как мужчина: красивый, приятный, справный, ловкий, уверенный в себе. Этот брак открывал передо мной перспективу вырваться из мрачного полумонастырского быта Санто Спирито, начать нормальную жизнь. Если не как итальянки, то почти как итальянки. Мои дети не несли бы на себе проклятие 1453 года.

Я тебя настолько ненавидела, что у меня не хватало сил даже выказать тебе презрение. Я помню наши первые встречи. Я могла отвечать тебе лишь холодной маской, вежливой и непроницаемой. И согласилась я с тобой тоже из ненависти. Мне уже было все равно. А потом что-то стало происходить.

Я стала слушать тебя. Сначала мысленно споря с тобой, возмущаясь, не соглашаясь. Если честно — наверное, тебе неприятно это слышать — я так до конца и не приняла того, в чем ты пытался меня убедить. Но мне нравилось, как ты говорил. Мне нравилось смотреть на тебя. Я привыкла к тому, что ты приходил ко мне, садился, рассказывал. Не было никаких ударов молнии, не было озарения поутру. Нет. Просто от встречи к встрече моя ненависть постепенно растворялась, а на смену ей приходило совсем другое чувство.

Как мне хотелось, чтобы ты хоть раз сделал что-нибудь в нарушение протокола, чуть дольше задержал мою руку в своих руках, прошептал что-то ласковое, бросил нескромный взгляд. Ничего. Глядя на тебя, я думала: вот человек, с кем мне хочется заняться любовью, кого я хочу поцеловать, чью голову я хочу видеть ранним утром рядом со своей на подушке. С тобой мне хотелось пройти через всю жизнь.

Сколько раз я спрашивала себя: а почему он не попросит моей руки? Конечно, я тут же добавляла: он порядочный человек, его наверняка смущает разница в нашем происхождении. Но это не смертельно. Он же дворянин. А потом в эмиграции все равны. Я была бы ему хорошей женой. Я молода, не развращена, у меня есть маленькое приданое. Мы с ним одной веры, из одной страны. Мы бы понимали друг друга. Я бы родила ему детей.

Зоя говорила, задыхаясь, почти взахлеб, слова разрывали ее. Н. слушал словно завороженный, словно это происходило не с ним. Даже не имея сил внутри себя как-либо отреагировать. Лишь когда деспина замолкла на мгновение, чтобы перевести дыхание, он довольно жалко попытался возразить, с трудом проворачивая онемевший язык в пересохшем рту. Возразить больше для того, чтобы вздрогнуть от звука собственного голоса и удостовериться, что он еще жив. Чтобы окончательно не лишиться чувств.

— Я не мог и помыслить о том, чтобы на вас жениться, ваше высочество. Вы же моя государыня.

— Никакая я тебе не государыня. Я такая же эмигрантка, как и ты. Только более несчастная и бесправная, потому что ты старше меня и раньше успел пройти через школу унижения. К тому же ты мужчина, а мужчине обустроиться на чужбине всегда легче и проще. И потом — что ты несешь. Ты не сделал мне предложения не оттого, что считал это неподобающим. Ты этого не сделал, потому что для тебя твои схемы важнее жизни. Я ведь все видела. Я видела, что ты любил меня. И, наверное, любишь до сих пор. Но ты втемяшил себе в голову, что тебе суждено стать спасителем отечества. И ради этого ты готов принести в жертву все: и свою жизнь, и мою, и наше счастье.

Зоя замолчала. В комнате повисла звенящая хрустальная тишина. Издалека, со стороны Святого Доменика, еле слышно донесся стук копыт. И снова все замерло. Н. не знал, что говорить.

Молчание длилось долго. Наконец Зоя уже другим голосом, как будто это был другой человек, без надрыва, даже умиротворенно, добавила:

— А впрочем, я все вру, извини меня Конечно, я верила тебе. И конечно, я полюбила тебя прежде всего потому, что ты увлек меня. Увлек своей одержимостью, своей гениальностью. Мне неизвестно, получится ли что-нибудь из нашей с тобой затеи. Но я бы очень хотела, чтобы получилось. Я вытерплю все, какие угодно унижения и мучения. Мне нужно только одно. Мне нужно, чтобы ты знал, что я тебя люблю и что я делаю это ради тебя.

Зоя приподнялась на цыпочки и поцеловала Н. Поцеловала трогательно, почти как подросток, обведя своими губами контур его губ. И потом снова. На этот раз он ответил — сначала еле касаясь, затем сильнее, чувствуя вкус ее губ и легкое кружение головы. Ее руки дотрагивались до его щек. Они стояли очень близко друг от друга. И в Н. что-то надломилось. Он сделал движение, обхватил Зою, пронзительно почувствовал мягкие и очень родные холмики ее грудей. Они оба замерли. Голова Н. дернулась и опустилась на плечо Зои. Он тихо, беззвучно заплакал, первый раз в жизни.

Зоя стояла, прижавшись к нему, гладила его. Изредка шептала: «Не надо, милый, я люблю тебя, не надо». Постепенно его плач угас. Ему было безумно стыдно и очень хорошо и больно — все вместе. Он опустил голову еще ниже и промокнул мокрые глаза о бархат ее платья.

Зоя отступила на пару шагов. И стала что-то делать со своим платьем. Н. не дыша следил за ее руками. Вот платье, как живое существо, поползло вверх. Вот оно сморщилось, собралось в ком. Снова шелест — и шкурка платья, распрямляясь, опала к Зоиным ногам. Взгляд Н. соскользнул следом за платьем. Его глаза широко раскрылись. Зоя стояла перед ним обнаженная.

Больше Н. один на один Зою не видел. Дорога дальше пролегала через Флоренцию, где посольство принимали Медичи. 10 июля кортеж проследовал через Болонью. 20–21 июля — через Виченцу. Н. каждый день наблюдал издалека Зою и поражался происходившей в ней перемене.

Откуда что бралось: умение держать себя, посадка головы, властительно-приветливый взгляд, солидная плавность движений, уверенная речь. Как будто кровь Палеологов просыпалась в Зое. Когда Зоя показывалась на народе, ее плечи покрывал царственный плащ из парчи и соболей. Плащ дополняло пурпурное платье невероятной, немного архаичной, тяжелой красоты. Н. не мог беспристрастно смотреть на это платье. Казалось, оно гордо напоминало всем, что Зоя представляет не только род Палеологов, но и тысячу лет византийской истории, великую империю, которая когда-то властвовала в том числе и над Италией.

Голову Зои украшала золотая диадема с жемчугом, на левой руке всеобщие взоры привлекал перстень с огромным изумрудом старинной огранки. К тому же Зоя как будто похорошела. Благородная белизна кожи естественно гармонировала с темными, слегка восточными глазами. Небольшой рост совершенно не портил впечатление, потому что всем своим образом, осанкой, взглядом Зоя возвышалась над окружавшими ее царедворцами. Впечатление царского великолепия дополняла разодетая толпа, в которой русские, греки и итальянцы, составлявшие посольство, причудливо перемешивались со сливками местной знати, вышедшей поприветствовать Зою и поклониться ей.

Н. ни разу не встречался взглядом с Зоей. Но он чувствовал, что на этом пышном балу был не к месту. Несмотря на то, что сам его организовал. В своем черном, немного поношенном костюме простого дворянина, в плаще из грубой шерсти, обычной офицерской шляпе Н. не вписывался в это великолепие. Его роль игралась за кулисами.

Н. проводил кортеж до Пиано делла Фугацца, откуда начинался переход через Альпы. К этому моменту кортеж заметно поредел и посуровел. В нем остались только те, кто должен был сопровождать деспину до Москвы. Поменялся внешний вид кортежа. Он уже походил не столько на праздничное, полукарнавальное шествие, сколько на купеческий караван, направлявшийся в дальние страны. Все переоделись по-дорожному. Мужчины обильно обвешались оружием.

Хотя это не предусматривалось инструкциями и не входило в его собственные изначальные намерения, Н. ничего не смог с собой поделать. Он решился подойти к Зое. Итальянцы, которые официально не должны были знать о его миссии, посмотрели на него с явным неодобрением. Бономбра грозно нахмурился. Лето притворился, что незнаком с Н. Русские откровенно изумились. В своем большинстве и те, и другие, по всей вероятности, подумали, что в нем под занавес взыграли верноподданнические чувства. Н. это беспокоило меньше всего.

Подойдя к деспине и согнувшись в поклоне, он наполовину по-военному, по-придворному проинформировал ее, что находился поблизости по делам Святого престола и, прослышав о том, что здесь должен проходить караван, не мог не засвидетельствовать свое почтение. Н. пристально вглядывался в лицо Зои, надеясь увидеть хотя бы намек, отдаленное напоминание, призрак того, что между ними произошло. Ничего не было. Зоя ничем себя не выдала. Перед ним стояла совершенно другая женщина.

Второй раз за последние две недели Зоя так удивляла его. На протяжении нескольких лет он знал Зою, дочь Фомы, последнего деспота Мореи, племянницу последнего византийского императора Константина, в общем-то очень несчастного человека. В Сиене ему открылась женщина, взрослая и сильная, страстная и искренняя. Сегодня он впервые увидел государыню — не деспину, не придворную даму, не падчерицу Святого престола, а русскую царицу. Ему стало не по себе.

Н. поспешил откланяться и побыстрее отъехать.