Византиец

Глава 3

Вскоре случились два эпизода, которые подкрепили Н. в его настрое.

Н. получил повод усомниться в личной моральной чистоте Виссариона. Одно дело — быть жестким и коварным политиком, интриговать, добиваться своих целей. И другое — самому участвовать в мелких, не очень солидных и к тому же не особенно грамотно сработанных провокациях.

Дело было так.

С началом 1453 года Николай V как будто стал несколько смягчаться в своем отношении к Георгию Трапезунду. Тот тогда находился в Неаполе при дворе короля Альфонса, по сути дела, в изгнании. Попал в эту передрягу он главным образом по своей собственной вине, из-за своего вздорного и неуживчивого характера и неуемного правдоискательства. Непосредственным поводом послужила драка между Трапезундом и Поджо Браччолини, происшедшая 4 мая 1452 года. Кто в ней был прав, кто виноват — установить не представлялось возможным, да, наверное, и не требовалось. Эта драка послужила сигналом к тому, что все принялись добивать неуживчивого критянина. Причем Виссарион, формально не участвовавший в этой кампании, фактически одобрил травлю.

Трапезунд сперва на два месяца угодил в тюрьму. Был вынужден официально и довольно унизительно извиниться перед Поджо. Затем, отчаявшись добиться аудиенции у Николая V, от греха подальше перебрался в Неаполь. В письме, которое Виссарион направил Трапезунду по следам этого позора, кардинал, любивший расставлять все точки с запятыми по своим местам, очень точно указал на истинную причину гонений. Согласно Виссариону, Трапезунд заслуживал еще более строгого наказания, потому что проявил неповиновение. В этом для Виссариона был ключ. Когда-то он помог Трапезунду. Следовательно, он рассматривал Трапезунда как своего человека и рассчитывал на полное повиновение с его стороны. Во всем. Своеволие влекло за собой немедленное наказание.

Однако спустя примерно год папское раздражение против Трапезунда начало постепенно утихать. К тому же Виссарион находился в Болонье и настраивать Николая V против критянина было некому. Так или иначе, в октябре 1453 года Трапезунд вернулся в Рим и ожидал помилования.

И тогда подручные Виссариона по его указанию организовали подлог. Было сфабриковано письмо султана Мухаммеда II папе Николаю V, выдержанное в грубых и оскорбительных выражениях. По сути дела, султан, только что взявший Константинополь, предлагал папе капитуляцию.

Письмо представляло собой явную подделку. Изобиловавшие латинизмы выдавали западную руку. Авторство сразу приписали Трапезунду. Н. доподлинно знал, что Виссарион сам указал папе на Трапезунда как на автора. Фактически, как считали многие, — кстати, Н. разделял это мнение, — письмо султана было делом рук все того же Поджо Браччолини. Стиль письма выдавал флорентийца с его любовью к перифразам из Виргилия и Ливия.

Тем не менее, несмотря на очевидность провокации, дело принимало для Трапезунда серьезный оборот. Маячила перспектива очередного тюремного заключения. И по всей вероятности, именно этим и закончилось бы, поскольку Виссарион со своими врагами не шутил. К счастью для критянина, ему удалось доказать, что он уже находился в Риме в то время, когда, согласно обвинениям, письмо якобы было переправлено из Неаполя.

На Н. вся эта история произвела довольно неприятное впечатление. Прежде всего из-за обнаруженной Виссарионом мелкой мстительности.

Другой эпизод был связан непосредственно с отношениями между Н. и Виссарионом. Отношения эти были несколько странными. С одной стороны, Н. все более выходил на роль ближайшего, довереннейшего сотрудника кардинала, по крайней мере в том, что касалось работы. Однако в то же время кардинал по-прежнему держал его в отдалении. Н. оставался сотрудником самым молодым и перспективным, но не более того.

Кардинал ни разу не брал Н. на встречи со своими агентами и осведомителями. Ни разу не приглашал к себе домой в вечерние часы, чтобы помочь разобрать какую-нибудь древнюю рукопись или продиктовать частные письма. Все это немного угнетало Н. Однако в то же время он испытывал немалое облегчение. Ни для кого не составляло секрета, что Виссарион любил молоденьких мальчиков. Об этом не говорили вслух, никогда. Потому что боялись. Виссарион такие ошибки не прощал. Но об этом знали.

Однажды Виссарион предложил Н. остаться после ужина, чтобы вместе поработать над рукописью Эузебиуса Памфили о христианской доктрине. Н. не на шутку переволновался. Эта ситуация не допускала импровизаций. Здесь требовалось заранее наметить, как он будет поступать. Решение далось не сразу, после мучительных раздумий. Но Н. решился и никогда потом не жалел о своем решении.

Рукопись была очень старая и довольно истертая, местами истлевшая. Буквы читались с трудом. Однако Виссариону хотелось по крайней мере просмотреть ее целиком. Ему сказали, что рукопись содержит полный вариант знаменитого труда Эузебиуса. Работали они так. Виссарион сидел в своем обычном высоком кресле и, держа в руках канонический манускрипт, следил по нему Н. сидел у ног кардинала за маленьким столиком, сильно согнувшись, и бегло читал вслух, по сути, шел глазами по рукописи, местами зачитывая фрагменты, которые представлялись ему достойными внимания кардинала. Светильники выхватывали из темноты пятнами только два текста.

В какой-то момент Н. показалось, будто у него над головой прошло легкое дуновение ветерка. Но комната была наглухо задраена. Затем что-то воздушное коснулось его левого плеча, помедлило и опустилось на него. Это была рука кардинала. Несколько секунд она лежала неподвижно, затем медленно поползла к его шее. У основания затылка, там, где волосы переходят в легкий пушок, рука остановилась. Н. почувствовал, как пальцы кардинала мягко и очень ласково дотрагиваются до его волос. Ему стало не по себе. Даже не от самого факта. Н. ожидал, что кардинал в той или иной форме сделает ему это предложение. Его удивило другое. Что сухие, привыкшие разве что к перу пальцы уже стареющего человека, к тому же отнюдь не благородного происхождения, оказались способными на такие вкрадчивые и трепетные движения. Н. подал голос:

— Ваше высокопреосвященство…

Рука исчезла.

— Извините меня, пожалуйста, я себя очень плохо чувствую. Меня весь день мучает головная боль. Вы не отпустите меня на сегодня? Завтра я доведу до конца эту работу.

Н. отдавал себе отчет, что поступает топорно и грубо. Но у него не оставалось иного выхода. Он должен был либо идти до конца, либо остановить кардинала, прежде чем тот успеет скомпрометировать себя. Иначе кардинал не простил бы его. А тех, кого Виссарион не прощал, он уничтожал.

Мудрый Виссарион все понял. Более того, он как будто даже был благодарен Н. Кардинал тут же встал, вызвал слугу, приказал приготовить особый отвар из трав по рецепту Гроттаферраты. Лично налил целую чашку. Заставил Н. выпить, что тот с удовольствием сделал. И действительно почувствовал себя лучше. Ему не требовалось играть роль — на него и в самом деле, по всей видимости, от нервного напряжения, навалилась страшная мигрень. Затем Виссарион отправил Н. домой в своей карете, велев приходить на следующее утро попозже.

Ни один из них никогда не возвращался к этому эпизоду. Между тем Виссарион стал относиться к Н. заметно по-другому, более по-человечески, в чем-то почти по-отцовски. Он как будто даже зауважал его. Десятки, если не сотни, лучших, самых талантливых, самых блестящих молодых людей со всех концов католического мира заклали бы отца и мать, отдали бы не один год собственной жизни, только бы в тот вечер оказаться на месте Н. Искушение близостью с властью дано выдержать не всякому. После этого Виссарион почувствовал себя значительно проще и комфортнее в отношениях с Н. Раньше (как потом Н. реконструировал ситуацию) Виссарион, видимо, долго не мог определить, что делать с ним: то ли взять в любовники, то ли продвинуть в помощники, то ли вообще отдалить от себя. Недостатка в любовниках у кардинала не было. В царедворцах и помощниках тоже. Но ему не хватало людей, на кого он мог бы положиться, преданных ему из нормального, корыстного, здорового расчета. Но надежно, навсегда.

В 1455 году Виссарион пережил второй сильнейший удар в своей жизни. 23 марта 1455 года Виссариона известили о смертельной болезни Николая V, и он немедленно отправился в Рим. В ночь на 25 марта папа умер.

Виссарион, казалось, никогда не был так близок к осуществлению своей мечты. Последние пятнадцать лет жизни он шел к этому дню. Все было подготовлено. Он был самым влиятельным из членов Священного колледжа. За ним стояла мощнейшая партия. Гуманисты всей Италии лоббировали в его пользу. Его поддерживали Болонья, Романья и Анкона — самые развитые и самые стратегически важные из стран, составлявших тогдашнее папское государство. Виссарион долгие годы обрабатывал членов конклава, опутывал их нитями незримой зависимости от себя. Оставалось сделать последний шаг.

Конклав состоялся 4 апреля 1455 года. 8 кардиналов из 15 выступили в поддержку кандидатуры Виссариона. Но переломить сопротивление остальных не удалось. Особенно упорствовали кардиналы Лодовико Тревизан и француз Алан ди Коэтиви. Аргументы их не отличались своеобразием. Для них, как, впрочем, для всех, даже для тех, кто поддерживал его, Виссарион оставался чужим. Он был грек. Он родился в ереси. Он даже одевался и носил бороду по греческому обряду. Но это — на словах. По сути за этими возражениями стояло нежелание отцов церкви допустить до власти те силы, которые неизбежно привел бы с собой Виссарион. Силы молодые, агрессивные, реформаторские, проповедовавшие активный экуменизм и расширение светских начал в жизни церкви. Когда оппоненты пригрозили расколом и замаячил призрак Авиньона, партия оказалась проиграна. Реформация сверху не прошла. 8 апреля папой избрали Альфонсо Борджиа, принявшего имя Калликста III.

Этот провал внешне как будто никак не отразился на позициях Виссариона. Он сохранил свое влияние, своих сторонников, свои многочисленные титулы. Все говорили, что уж в следующий раз то, чему суждено состояться, состоится наверняка. Виссарион не обрывал эти разговоры. Н. для себя поставил крест на папских перспективах своего учителя. Н. не зря столь старательно штудировал древнюю историю. Он помнил, что власть очень редко предоставляет второй шанс. Католическая церковь — почти никогда.

Внешне Виссарион совсем не выдавал свои переживания. Н. не представлял, что творилось в душе кардинала, но догадывался, что ему очень тяжело. Ведь он подчинил достижению этой цели всю свою жизнь. Кто знает, может быть, даже не с Флорентийского Собора, а со значительно более раннего времени, еще с тех пор, когда он мальчиком пришел в монастырь Святого Василия в Константинополе. Виссарион как будто стал осторожнее, как будто больше размышлял над своими шагами и словами. Те, кто его хорошо знал, могли предположить, что кардинал выбирает линию поведения.

Потом, после долгого разговора с Калликстом III один на один, многое прояснилось. Виссарион пришел к выводу, что папа нуждается в нем и намерен следовать его советам. Что же, значит, надо продолжать идти вперед. Раз не получилось стать папой, значит, нужно быть им по существу, стараться из-за кулис управлять тем, кто занимал этот пост. И ни на секунду не останавливаться в продвижении к главной цели, прилагать все усилия ради организации крестового похода. Потому что только в обстановке всеобщего крестового похода могла осуществиться мечта Виссариона о том, чтобы сесть на престол Святого Петра.

Н. оказался одним из ближайших доверенных лиц Виссариона при подготовке этой операции.

Хотя он не верил в успех предприятия с крестовым походом. Даже если бы крестовый поход удалось организовать, Н. не считал его панацеей от всех бед. Кроме раздела территорий бывшей Византии между Венецией, Францией, Венгрией и Святым престолом при быстрой и полной их латинизации, Н. не предвидел других последствий успешного крестового похода. Но он не исключал, что общественное движение в пользу крестового похода, если бы оно приняло общеевропейский масштаб, если бы охватило восточные окраины Европы, Литву, Россию, если бы перекинулось в покоренную, но еще не раздавленную Грецию, могло бы стать прологом если не к возрождению, то хотя бы к частичному сохранению византийской цивилизации.

К тому же в любом случае османов надо было остановить. Двух мнений на этот счет быть не могло. Поэтому Н. с присущей ему энергией, без пафоса и бутафории, с головой окунулся в это невероятно трудное дело.

Виссарион приступил к работе сразу же, едва заручился безоговорочной поддержкой Калликста III. Уже через несколько недель Н. сопровождал Виссариона в Неаполь, где тот постарался убедить Альфонса включиться в снаряжение крестового похода. Альфонс принял кардинала невероятно сердечно. Но по вопросу, ради которого Виссарион приехал, ему не удалось добиться ничего. Арагонской империи была не нужна конкурирующая христианская держава в восточном Средиземноморье. Не дальше продвинулся кардинал Никейский и в других своих начинаниях в годы правления Калликста III.

Выходило, что папский престол чего-то стоил. Мало было иметь полную поддержку человека, сидевшего на этом престоле. Требовалось еще, чтобы и сам этот человек действовал с тобой заодно. Велеть, как сделал Калликст, оторвать драгоценные переплеты с книжек в Ватиканской библиотеке и пустить вырученные деньги на строительство галер на берегах Тибра оказалось недостаточно.

Впрочем, быть может, Калликст чувствовал, что его папский век недолог.

Калликст III умер 6 августа 1458 года.

Выборам нового папы сопутствовали драматические интриги. Правда, на этот раз кардинал Никейский не котировался в числе основных претендентов. Ему предстояло сделать выбор — кого поддержать. И на этом выборе Виссарион споткнулся.

Казалось бы, ситуация предельно ясная. Надо избирать того человека, при котором Святой престол будет проводить столь дорогую сердцу Виссариона политику объединения церквей и беспощадного противостояния с османской Турцией. Который продолжит гуманистическую традицию Николая V. Такой кандидат имелся — Энеа Сильвио Пикколомини, кардинал Сиенский. Виссарион рассудил иначе. А может — не смог побороть свою натуру, по-прежнему бурлившую под аскетической маской монаха ордена Святого Василия.

Виссарион до конца, с ожесточением продвигал в папы кардинала Руанского. Откровенно продажного интригана, воплощавшего худшие пороки старой прогнившей курии. Его избрание в политическом отношении отбросило бы папское государство на несколько десятилетий назад. Но зато при таком интеллектуальном ничтожестве Виссарион рассчитывал сделаться фактическим регентом. Словно позабыв, что серость не терпит рядом с собой солнечного света.

Слава Богу, что Виссарион, всегда оставаясь реалистом, нашел в себе силу воли остановиться в последний момент. Сразу после того, как Энеа Сильвио набрал требовавшиеся 12 голосов и участники конклава утвердили его избрание, Виссарион взял слово. Он посчитал нужным объясниться — и за себя, и за всех тех, кто поддерживал кардинала Руанского. Виссарион говорил не без элегантности:

— Ваше святейшество, мы одобряем ваше избрание. Мы не сомневаемся, что оно состоялось по воле Божьей. Мы и прежде считали и сейчас считаем, что вы достойны этого места. Мы не голосовали за вас только по причине вашей болезни. Мы считали, что ваша подагра — это единственный довод против вашего избрания. Церкви нужен деятельный человек, который располагал бы физической силой, чтобы совершать длительные путешествия и преодолевать опасности, которые, насколько мы можем судить, угрожают нам со стороны турок. Вам же, напротив, требуется покой.

Именно это соображение заставило нас предпочесть кардинала Руанского. Если бы вы были физически сильны, мы могли бы отдать предпочтение только вам. Однако, поскольку Бог не сомневается в вас, в равной степени не сомневаемся в вас и мы. Сам Бог выбрал вас. И сам Бог поправил слабость ваших ног и не станет наказывать нас за наше неразумие. Мы почитаем вас как папу. Мы вновь избираем вас, насколько это в нашей власти. И мы будем верно служить вам.

Так выступил кардинал Никейский. Убедил ли он Пия II — так велел именовать себя Энеа Сильвио, отдавая дань уважения своему любимому Виргилию: «pius Aeneas» — «благочестивый Энеа» — едва ли. Новый папа тоже прошел солидную школу перевоплощений и мало кому верил. Но благодаря этому своему опыту Энеа Сильвио привык оценивать людей не по тому, что они для него или против него сделали в прошлом, а по тому, чем они могут ему пригодиться в будущем. При тогдашней расстановке сил в римской курии и в Италии в целом греческий кардинал оказывался естественным союзником Пия II.

Папа не разгневался на Виссариона. Более того, приблизил его к себе, сделал, по сути, своей правой рукой. И они вдвоем, папа и кардинал, посвятили себя подготовке крестового похода.