Все началось с измены

Глава 13 День на Рублевке и Патронус

Я проснулась от легкого движения и ощущения незнакомого тепла. Мозг медленно прояснялся, выводя меня из глубин безмятежного сна. Первое, что я осознала — это ритмичный, спокойный стук сердца под щекой. Твёрдая, тёплая поверхность под ней — его плечо. Моя рука была заброшена ему на грудь, а моя нога бесцеремонно перекинулась через его бедро, как будто я пыталась удержать его во сне. И… я была полностью голая. Воспоминания о вчерашнем вечере нахлынули разом, окрасив лицо румянцем.

Его рука крепко обнимала меня за талию, пальцы слегка впились в кожу, а вторая рука лежала поверх моей, прижимая её к своей груди. Он не спал. Я почувствовала это по его дыханию, по тому, как его большой палец медленно водил по моим костяшкам.

Не решаясь пошевелиться, я только приподняла ресницы. Он смотрел на меня. Утренний свет, пробивавшийся сквозь полупрозрачные шторы, смягчал черты его лица, делая его почти молодым. Никакой привычной строгости, только спокойная, глубокая усталость и что-то… мирное.

— Доброе утро, — сказал он тихо, и его голос, низкий и немного хриплый от сна, прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть всё моё тело.

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

— Доброе… — прошептала я, но голос сорвался. Я почувствовала, как он улыбнулся, даже не видя его лица — его грудь под моей щекой слегка содрогнулась.

Он не стал отпускать меня или делать вид, что ничего не произошло. Наоборот, его рука на талии потянула меня ещё чуть ближе, пока наши тела не совпали идеально.

— Выспалась? — спросил он, и это был самый обычный, бытовой вопрос, который почему-то казался сейчас невероятно интимным.

Я кивнула, прижавшись лбом к его плечу.

— Да. А ты?

— Впервые за долгое время, — признался он, и в этих словах не было ни капли лести. Была простая констатация.

Мы лежали в тишине, и эта тишина не была неловкой. Она была наполненной. Звуками утра за окном, биением наших сердец, памятью о вчерашнем. Его пальцы снова начали двигаться — теперь они медленно, лениво водили по моей спине, рисуя невидимые узоры. Каждое прикосновение заставляло кожу гореть.

— Мария, — позвал он меня снова, и я подняла на него глаза. — О том, что было… я не сожалею. Ни на секунду.

Его взгляд был серьёзным и прямым. Он требовал такого же прямого ответа.

— Я тоже, — выдохнула я, и это была чистая правда. Страх, сомнения, головокружение от происходящего — всё это было. Но сожаления — нет.

Он кивнул, как будто поставил галочку в каком-то внутреннем списке. Потом его выражение сменилось на более практичное.

— Демид с Георгием, наверное, уже поднялись. — Он сделал паузу, изучая моё лицо. — Хочешь, чтобы Георгий привёз твои вещи на рублевку? Из квартиры подруги? Чтобы было… удобнее.

Предложение повисло в воздухе. «Привезти вещи» означало сделать этот шаг ещё более реальным, закрепиться в этой новой реальности не на одну ночь. Это пугало. Но проснуться в его руках было настолько… правильно, что страх отступил.

— Да, — сказала я тихо. — Думаю, да.

На его лице промелькнуло глубокое удовлетворение.

— Хорошо. Я распоряжусь. — Он наконец отпустил меня, но лишь для того, чтобы приподняться на локте и посмотреть на меня сверху вниз. Его взгляд скользнул по моим спутанным волосам, разгорячённому лицу, обнажённым плечам. В его зрачках снова вспыхнула знакомая искра, но на этот раз приглушённая утренней ленью. — А сейчас… у нас есть ещё немного времени до вторжения реальности.

Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, сладко, без вчерашней неистовости, но с той же самой, всепоглощающей уверенностью. Это был поцелуй, который ставил точку в одной жизни и открывал другую.

Маркус встал, натянул на себя чёрные тренировочные штаны и просторную серую футболку, которая скрыла рельеф мышц, но не могла скрыть его природную, хищную стать. Он повернулся ко мне, его взгляд скользнул по моей фигуре, всё ещё скрытой под одеялом, и в уголках его губ дрогнула почти незаметная усмешка.

— В ванну. И потом на завтрак, — сказал он, не приказывая, а просто намечая план действий. Он наклонился, коротко, но твёрдо поцеловал меня в губы — быстрый, властный штрих, напоминание о том, кто здесь задаёт ритм, даже в этой утренней неге. Затем развернулся и ушёл в ванную, оставив дверь приоткрытой.

Я быстро выскользнула из-под одеяла. Воздух в комнате был прохладным, и я поёжилась. На полу валялась его огромная футболка, в которой он одел меня вчера. Я подняла её и натянула на себя. Ткань, пропахшая им, сандалом и чистым хлопком, упала почти до середины моих бёдер, став моим единственным утренним нарядом. Я подошла к зеркалу. Вид был тот ещё: лицо слегка опухшее от сна, губы чуть распухшие от вчерашних поцелуев, а мои непослушные кудры… Боги. Они стояли во все стороны великолепной, бунтующей копной русого цвета. Быстро, почти на автомате, я собрала их в высокий, небрежный хвост, но несколько упрямых завитков всё равно выбились у висков и на затылке. Ну и ладно. Пусть будет так.

Сделав глубокий вдох, я зашла в ванную. Она была просторной и светлой, с огромным зеркалом и двумя раковинами. Маркус стоял у одной, чистя зубы. Увидев моё отражение в зеркале, он на мгновение задержал на мне взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое и насмешливое одновременно. Не говоря ни слова, он протянул мне вторую, новую зубную щётку, уже с нанесённой пастой — зелёной полоской на синем фоне. Такой простой, бытовой жест в этом роскошном пространстве показался мне невероятно интимным.

Я приняла щётку. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Не за что, — он ответил, сплёвывая пену, и его голос прозвучал немного заглушённо. — Полотенца в шкафу справа. Всё, что нужно, должно быть.

Мы стояли плечом к плечу, совершая утренний ритуал, и в этой странной, новой обыденности было что-то невероятно успокаивающее. Шум воды, скрежет щёток, наше отражение в зеркале — два человека, начинающие день вместе после ночи, которая всё изменила. Он закончил первым, сполоснул лицо холодной водой, смахнул капли со лба и обернулся ко мне, облокотившись о столешницу.

— Георгий уже в курсе насчёт твоих вещей, — сообщил он, пока я полоскала рот. — Он свяжется с твоей подругой. Так что можешь не волноваться.

Я кивнула, вытирая губы. Волноваться? Да, я волновалась. Но глядя на него, на эту спокойную уверенность в его позе, часть тревоги таяла.

— Сегодня после завтрака я должен буду уехать на пару часов, совещание, — продолжил он, его голос снова стал деловым, но без привычной ледяной отстранённости. — Ты можешь остаться на рублевке, отдохнуть. Или, если захочешь, Георгий отвезёт тебя в город, к подруге. Но… — он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, — я буду рад, если ты останешься.

Это снова был не приказ. Это было предложение. И в нём читалось желание — чтобы этот новый, хрупкий мир, который мы создали за эту ночь, не развалился с первым лучом солнца.

— Я останусь, — сказала я, и моё отражение в зеркале улыбнулось ему в ответ. — Если, конечно, не помешаю.

— Ты не помешаешь, — он оттолкнулся от столешницы и подошёл ко мне, мягко поправил выбившуюся прядь у моего виска. — Пойдём, завтрак, наверное, уже ждёт.

Его рука легла мне на поясницу, направляя к выходу. И я пошла, чувствуя под босыми ногами тёплый кафель и под ладонью на своей спине — твёрдую, неоспоримую реальность его присутствия.

Мы вышли из прохладной полумрака ванной комнаты в залитую утренним солнцем гостиную загородного дома. Было непривычно тихо. Ни детского топота, ни сдержанных шагов Георгия по коридору — только пение птиц за окном. Широкие стеклянные двери на террасу были распахнуты.

Его рука лежала у меня на талии — тёплая, тяжёлая, властная. Она не просто направляла мой путь к выходу. Она удерживала в этом новом, пока ещё зыбком пространстве, где существовали только мы двое. Этот жест был одновременно и опорой, и напоминанием о вчерашней ночи, и обещанием чего-то большего, что начиналось этим утром.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Под его ладонью тонкая ткань его же футболки казалась ничем.

Мы вышли на террасу. Небольшой стол на двоих был накрыт у самого края, откуда открывался вид на лесное озеро. Просто, но изысканно: свежие булочки, домашний творог с зеленью, тарелка с ягодами и два бокала свежевыжатого сока. И, конечно, кофе. Дымящийся, густой, в простой глиняной кружке.

— Георгий привез всё это рано утром — сказал Маркус, словно читая мои мысли. Он потянулся к кофейнику, чтобы налить мне. — Демид, я уверен, уже строит наполеоновские планы, как будет развлекать тебя по нашему возвращению. Пригласить Алису, обыграть тебя в FIFA, устроить экскурсию по бункеру под домом… — В его голосе прозвучала лёгкая, редкая усмешка, когда он говорил о сыне. Он отодвинул стул для меня.

Я села, чувствуя странную смесь неловкости и абсолютного покоя. Неловкости — от этой почти семейной, но такой приватной сцены за завтраком. Покоя — от вида на воду, от тишины, от его спокойного присутствия напротив.

Он сел, его взгляд скользнул по моему лицу, по небрежному хвосту, по огромной футболке.

— Тебе идёт, — сказал он просто, без намёка на шутку, и отломил кусочек булочки.

Я покраснела, потянулась к своему соку.

— Спасибо… за всё. За завтрак. За… вчера. За сегодня.

Он внимательно посмотрел на меня через стол.

— Не за что благодарить, Мария. Это… взаимно. — Он сделал паузу, словно взвешивая слова. — Ты сказала, что останешься. На Рублёвке. Я это запомнил.

В его тоне не было угрозы, только тихая, стальная уверенность. Он не спрашивал, не сомневался. Он констатировал факт и принимал его как данность. И в этой его уверенности было что-то, что окончательно растопило остатки моей внутренней дрожи.

— Да, — подтвердила я, встречая его взгляд. — Я остаюсь.

Мы завтракали в тишине, нарушаемой лишь щебетом птиц и звоном ложек. Не нужно было слов. Всё было сказано. Его рука, лежащая рядом на столе, ладонью вверх — немой вопрос и приглашение. Я медленно опустила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и твёрдые. И в этом простом соединении ладоней за утренним столом, вдали от всего мира, наше «сегодня» обрело незыблемые очертания.

Машина Георгия бесшумно катила по подъездной аллее к дому на Рублёвке. Всю дорогу я ловила на себе его оценивающий, но одобрительный взгляд в зеркало заднего вида. Да, теперь всё было «совершенно понятно». Маркус, сидевший рядом, перелистывал документы на планшете, но его нога слегка касалась моей — тихий, скрытый от посторонних глаз контакт.

Как только мы остановились, он быстро собрал вещи.

— Мне в офис, — сказал он, его взгляд скользнул по мне, задерживаясь на лице на секунду дольше, чем того требовала простая вежливость. — Постараюсь вернуться к ужину. А ты… развлекайся. — В уголке его глаза дрогнула та самая, редкая усмешка. Он не добавил «с Демидом», но это подразумевалось.

И вот я снова стояла в холле его дома, но на этот раз всё было по-другому. Ощущение было не как у работника, а как у… ну, пока не знала у кого. Но точно не у посторонней.

Из-за поворота лестницы показался Демид. Он стоял, скрестив руки на груди, и на его лице расцветала хищная, торжествующая улыбка.

— Ага-а-а! — протянул он, делая драматическую паузу. — Попались! Всё с вами теперь ясно!

Я почувствовала, как жар поднимается к щекам. Боже, этот маленький сыщик.

— Демид… — начала я, но он перебил, указывая пальцем то на меня, то на уже закрывающуюся дверь, за которой скрылся его отец.

— Слюной обменивались? Да? Ну конечно обменивались! — Он подошёл ближе, его глаза сияли от любопытства и восторга от собственной проницательности. — Я проснулся, а папы нет! Я думал, вы дома будете, раз сегодня не уроки! А вы… — он сделал широкий жест рукой, — свалили куда-то вдвоём! На машине! Без меня!

Я покраснела так, что, казалось, даже уши загорелись. Вмешательство спасения не было.

Из кабинета, куда он зашёл, чтобы оставить портфель, вышел Маркус. Он услышал.

— Демид, — произнёс он ровным, но таким тоном, что в воздухе щёлкнул выключатель. — Твои догадки не относятся к делу.

— Ну, пап! — Демид не сдавался, но голос его стал менее уверенным. — Это нечестно! Вы вдвоём, а я тут один с Георгием!

— Ты был не один, ты спал, — парировал Маркус, подходя. Он бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось и смущение, и раздражение, и та самая, едва уловимая неловкость, которая делает даже самого властного человека беззащитным перед логикой восьмилетнего сына. — И в следующий раз, — продолжил он, уже обращаясь ко мне, но глядя на Демида, — мы, возможно, действительно останемся дома.

От этих слов я покраснела ещё сильнее, если это вообще было возможно. «Останемся дома». Это звучало так… по-семейному. Так окончательно.

Демид, кажется, добился своего признания. Он хмыкнул, довольно кивнул и тут же переключился.

— Ладно, ладно. Раз вы вернулись, значит, будем развлекаться! Маша, пошли, я тебе новый уровень в игре покажу! Только ты не смей проигрывать специально, как в прошлый раз!

Он схватил меня за руку и потащил в сторону игровой, уже забыв о своём расследовании. Я бросила взгляд на Маркуса через плечо. Он стоял, наблюдая за нами, и на его лице была странная смесь чувств: усталость от утреннего разбирательства, нежность к сыну и то тёплое, глубокое внимание, которое он теперь всё чаще обращал на меня. Он кивнул мне, как бы говоря: «Справишься». А потом мотнул головой в сторону Демида, и в его глазах промелькнула краткая, но яркая искорка сочувствия: «Удачи. Он теперь твоя проблема тоже».

И, ведомая маленьким «молодым господином», я поняла, что это, пожалуй, самая честная и смешная форма принятия в эту странную семью, которую только можно было представить.

Демид тащил меня по коридору с такой энергией, будто мы бежали не на игровой сеанс, а спасали мир. Его энтузиазм был заразителен.

— Сегодня последний выходной! Отрываемся, Маш! — объявил он, распахивая дверь в свою высокотехнологичную игровую комнату. — Я тебе ещё VR-очки покажу, знаешь, какие классные? Там игра по Гарри Поттеру есть!

— Ого, по Гарри Поттеру? — я искренне обрадовалась, забыв на секунду о смущении от утреннего разговора. Это была моя слабость со школы.

— Да-а-а, вообще крутая! — он уже полез на стеллаж, снимая два шлема виртуальной реальности. — Там можно заклинания творить и как бы палочкой стрелять!

— Ого, а дементоров там можно убивать? — спросила я, подыгрывая ему, чувствуя, как возвращаюсь в состояние почти такого же ребёнка.

Его лицо озарилось восторгом от того, что я «в теме».

— О-о-о! Да!!! — закричал он. — Там и это есть, и турниры! У нас двое VR-очков! Пошли скорее! Обещаю не запускать «Авада Кедавра» в тебя. — Он произнёс заклинание с такой серьёзной интонацией, что я не удержалась от смеха.

— Договорились, — рассмеялась я, принимая от него шлем.

Мы настроили оборудование, и через минуту я уже стояла в виртуальном Хогвартсе. Мир вокруг был невероятно детализированным: гобелены шевелились, свечи парили в воздухе. В руке я чувствовала лёгкую вибрацию контроллера, изображавшего волшебную палочку.

— Так, — голос Демида звучал у меня в наушниках уже как инструктор. — Чтобы сделать заклинание, нужно движение вот такое… «Вингардиум Левиоса»!

Я попыталась повторить движение. С первого раза не вышло — перо на столе лишь дёрнулось.

— Не волнуйся! У меня тоже сначала не получалось! — ободрил он. — Давай ещё раз!

Мы провели в виртуальном мире, наверное, больше часа. Летали на мётлах (я чуть не упала от головокружения, когда Демид устроил «гонки»), сражались с болтливым троллем в женском туалете (кричали от смеха), и, наконец, дошли до уровня с дементорами. Холод, наваливающаяся тоска в виртуальной реальности ощущалась по-настоящему жутко.

— Патронуса! Нужно вызвать патронуса! — закричал Демид. — Вспоминай самое счастливое воспоминание!

Самое счастливое… Мой мозг лихорадочно заработал. И странным образом, перед внутренним взором возникло не что-то из далёкого прошлого, а… сегодняшнее утро. Тихий завтрак на террасе. Его рука, лежащая на моей ладони. Чувство покоя и правильности.

Я взмахнула «палочкой».

— Экспекто патронум!

Из кончика контроллера вырвался ослепительно-серебристый свет, приняв форму… огромной, пушистой собаки, похожей на ньюфаундленда. Она с рыком бросилась на дементоров, разгоняя их тьму.

— У-у-у-у! Да ты крутая! — завопил Демид в восторге. — С первого раза! У меня патронус — рысь, тоже круто, но твоя собака — огонь!

Мы прошли уровень, сбросили шлемы и повалились на диван, запыхавшиеся и счастливые. Лицо горело, волосы прилипли ко лбу.

— Ну что? — Демид смотрел на меня сияющими глазами. — Гораздо лучше, чем слюной обмениваться, да?

Я фыркнула, шлёпнув его подушкой, которую тут же схватила с дивана.

— Не сравнивай! Это совершенно разные виды… э-э-э… культурного досуга.

— Ага, «культурного», — он закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица. — Ладно, проехали. Главное — ты теперь моя напарница по Хогвартсу. Обещаешь, что будешь играть со мной? А то папа вечно занят, а Георгий говорит, что у него «реакция уже не та» для таких игр.

В его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нота одиночества, которая иногда пробивалась сквозь всю его браваду. Я потянулась и потрепала его по волосам.

— Обещаю. Пока не надоест тебе меня обыгрывать.

— Это не скоро случится! — заявил он, но прижался к подушке, явно довольный.

В этот момент в дверь постучали. Вошёл Георгий.

— Молодой господин, Мария. Обед подан в зимнем саду. И… ваши вещи из квартиры Анны доставлены и размещены в гостевой комнате на втором этаже. Та, что с видом на сад, как распорядился господин.

Вещи. Мои вещи. Здесь. В «гостевой комнате», которую, я теперь понимала, гостевой можно было назвать лишь формально. Это был ещё один шаг, ещё одно утверждение моего нового статуса. Демид встрепенулся.

— О! Значит, ты теперь надолго? Ура! — Он выскочил с дивана. — Пойдём есть, а потом можешь свои вещи разбирать! Я помогу!

Я кивнула Георгию, чувствуя новую волну смущения и благодарности.

— Спасибо.

— Всегда к вашим услугам, мисс Мария, — он слегка склонил голову, и в его невозмутимом взгляде, как мне показалось, промелькнуло одобрение.

Я шла на обед, и мысли путались: виртуальные дементоры, серебристый патронус в форме собаки, сияющие глаза Демида и мои вещи в комнате с видом на сад. Это была уже не временная передержка. Это было обустройство. И, судя по всему, меня здесь все — от маленького наследника до старшего слуги — уже приняли как свою. Оставалось только привыкнуть к этому самой.

Мы выскочили из-за стола, едва проглотив последние кусочки. Энергия Демида была неиссякаемой.

— А потом ещё в Гарри Поттера! Дойдём до Волан-де-Морта!!! И победим! — кричал он, уже бегом направляясь к игровой.

— Да! — смеялась я, стараясь не отставать. — А ты книги читал по Гарри Поттеру?

— Нет, только фильмы смотрел, — ответил он на бегу.

— Прочитай обязательно! Книги — это шедевр!

Он кивнул, запоминая. — Прочитаю! Так давай быстро-быстро! Пойдём карту мародёров изучать и в Тайной комнате практиковаться, а потом — Турнир Трёх Волшебников!

Я рассмеялась, и мы, как два урагана, пронеслись по коридору обратно в игровую.

Следующие пару часов пролетели в виртуальных битвах и спорах.

— Олахомора! — крикнула я, пытаясь отпереть очередную дверь в Хогвартсе.

— Да ты не так кричишь! — завопил Демид в своих наушниках. — Алохомора, вот так! Видишь?

— Да я так же кричу!

— Нет, у тебя какая-то «Алахамара» получается! Слушай интонацию!

— Да ну, нет же!

Я в очках продолжала размахивать «палочкой», смеясь до слёз от своего же неумения и его педагогического рвения. Мы перешли на новый уровень — кладбище, туман, леденящий душу холод. На экране появились парящие тени.

— Демид! Дементоры! — закричала я. — Экспекто патронум!

— Экспекто патронум! — тут же отозвался он, и в его голосе слышалась настоящая боевая ярость.

И в этот момент, когда я целиком была погружена в виртуальную схватку, я почувствовала реальные руки. Они легли на мою талию сзади, тёплые, твёрдые, знакомые. Губы коснулись чувствительной кожи у основания шеи, заставив меня вздрогнуть и издав короткий, перехваченный звук.

Маркус.

Вся концентрация мгновенно рассыпалась. Я нащупала кнопку на шлеме, поставила игру на паузу и сняла очки. Виртуальный мир растворился, уступив место полумраку игровой комнаты и его присутствию, которое ощущалось кожей, даже не видя его.

Я повернулась в его объятиях. Он уже был здесь, так близко. Его глаза в полутьме блестели тихим, одобрительным огнём. Он смотрел на моё разгорячённое игрой лицо, на спутанные волосы, выбившиеся из хвоста.

— Прервали эпическую битву? — спросил он тихо, его губы снова скользнули по моей щеке к уголку рта.

Я не успела ответить. Он нашёл мои губы своим поцелуем. Это был не страстный, как вчера, и не утренний, короткий. Это был медленный, сладкий, почти ленивый поцелуй, полный глубокого удовлетворения. Поцелуй человека, который вернулся домой и нашёл там именно то, что хотел найти.

Где-то рядом Демид, всё ещё в очках, яростно боролся с дементорами, не подозревая, что его напарница выбыла из игры по куда более приятной причине.

— Ты… рано, — прошептала я, отрываясь на секунду, чтобы перевести дух.

— Сорвал совещание, — признался он так же тихо, его пальцы впились в мои бока сквозь тонкую ткань футболки. — Не смог дождаться ужина. Соскучился.

Он снова поцеловал меня, и в этот раз в поцелуе чувствовалась та самая, знакомая голодная нотка, которая заставляла мир плыть. Я ответила ему с той же силой, забыв об игре, о Демиде, обо всём на свете.

Рядом раздался победный крик Демида:

— Ура! Мы их! Маш, ты видела⁈ Я их всех… — он сорвал очки и обернулся. Увидел нас. Вздохнул с преувеличенным драматизмом. — Ой, блин. Опять. Ну ладно. Я пойду… печенье поищу. Вы тут… продолжайте. Только, чур, недолго! Мы до Волан-де-Морта не дошли!

Он выскочил из комнаты, громко топая, чтобы мы точно знали, что он ушёл.

Маркус оторвался от моих губ и прижал лоб к моему, его дыхание было неровным.

— Он у нас… слишком быстрый на распознавание ситуаций, — хрипло сказал он.

— Это ты слишком очевидный, — прошептала я в ответ, целуя его в уголок губ.

— Не собираюсь скрывать, — заявил он и снова поцеловал меня, уже без тени смущения, полностью поглотив мои губы, моё дыхание, моё внимание.

Игра с Демидом была отложена. Сейчас была другая игра. Без правил, без очков, но с самым главным призом — этим тихим, жарким, абсолютным «здесь и сейчас» в его объятиях.

— Надо бы третий шлем купить, — задумчиво произнёс Маркус, усаживая меня к себе на колени на широком диване. Его руки обхватили мою талию, прижимая к его груди. — А то, глядя на вас, тоже захотелось победить Волан-де-Морта.

Я рассмеялась, откинув голову ему на плечо. Его рука медленно, лениво гладила мою спину через футболку, и это прикосновение было таким успокаивающим и таким волнующим одновременно.

В этот момент в комнату, громко чавкая, зашёл Демид. В одной руке он сжимал пакет с печеньем, в другой — печеньки. Увидев нас, он не стал устраивать сцен или отпускать язвительные комментарии. Вместо этого его лицо озарилось чистой, детской радостью от того, что «его люди» собрались вместе.

— О, посиделки на ручках! — воскликнул он с полным ртом и, недолго думая, с разбегу плюхнулся прямо ко мне на колени, поверх ног Маркуса.

— Ой, Демид! — ахнула я от неожиданности и веса восьмилетнего живчика.

— Уф, — с неподдельным стоном выдохнул Маркус под нами, но его руки не отпустили ни меня, ни, кажется, сына, прижавшегося ко мне боком.

Демид весело рассмеялся, устроившись поудобнее, как будто это было самым естественным местом в мире — сидеть на коленях у репетиторши, которая, в свою очередь, сидела на коленях у его отца.

— Вот! Теперь правильно! — провозгласил он, с аппетитом откусывая печенье. — Все вместе. Только печенья тебе, пап, не дам. Ты свой обед съел на совещании, наверное.

— Несправедливо, — парировал Маркус, но в его голосе не было ни капли раздражения, только та же усталая, тёплая усмешка. Он обнял нас обоих — меня одной рукой, а Демида, пристроившегося сбоку, — другой. — Значит, я тут просто… средство передвижения и обогрева.

— Именно! — Демид кивнул с полной серьёзностью, протягивая мне своё второе печенье. — Маша, держи. Тебе надо силы восстанавливать после дементоров.

Я приняла угощение, чувствуя, как смех и какое-то щемящее, глубокое тепло разливаются по груди. Мы сидели втроём в уютном полумраке игровой, и это не было ни сценой из пафосной семейной драмы, ни неловкой ситуацией. Это было просто. Громоздко, нелепо, но абсолютно правильно.

— Так о чём это вы? — спросил Демид, с любопытством оглядывая нас. — Про третий шлем?

— Да, — сказал Маркус, его подбородок касался моей шеи. — Чтобы можно было втроём играть. Если, конечно, я смогу угнаться за двумя такими профи.

— Ничего, научим! — великодушно заявил Демид, хлопая отца по колену. — Я же Машу научил и тебя научу, пап. У неё, кстати, патронус — здоровенная собака! Классная!

Маркус посмотрел на меня поверх головы сына, и в его зелёных глазах я прочитала вопрос, одобрение и что-то очень мягкое.

— Собака? — переспросил он тихо. — Интересно.

— Очень, — так же тихо ответила я, чувствуя, как снова краснею под его пристальным взглядом.

Мы просидели так ещё несколько минут — странная, трогательная, живая скульптура из трёх тел, смеха и крошек печенья. Никто не спешил никуда двигаться. Даже Маркус, чьё время обычно было расписано по минутам, казалось, растворился в этой тихой, хаотичной близости. Это был его самый настоящий, самый дорогой выходной. И, кажется, мой — тоже.

Именно в этот момент, когда наш трёхслойный «бутерброд» из смеха, печенья и непривычной нежности казался незыблемым, дверь в игровую тихо приоткрылась.

На пороге замер Георгий. Его безупречная выправка, каменное лицо и готовность выполнить любое поручение в один миг разбились о невероятное зрелище перед ним. Он увидел своего господина, Маркуса Давидовича, с лицом, которого он, пожалуй, никогда не видел — расслабленным, почти безмятежным, с тенью улыбки. Увидел «молодого господина», Демида, устроившегося у него на коленях, как цыплёнок под крылом, жующего печенье и болтающего без умолку. И между ними — меня, в футболке и шортах, с растрёпанными волосами и таким же глупым, счастливым выражением лица.

Для Георгия, человека, чья жизнь была отлаженным механизмом служения и порядка, эта картина, должно быть, была равносильна землетрясению. Он стоял, замерший, его обычно острый, всё замечающий взгляд стал пустым и растерянным. Его мозг, вероятно, лихорадочно пытался найти соответствующий протокол для ситуации «Господин, его сын и новая… э-э-э… особа женского пола, сидят втроём на одном диване в позе матрёшки».

Прошло несколько секунд тягостного молчания. Мы все трое смотрели на него. Демид перестал жевать.

— О… э-э-э… — наконец произнёс Георгий, и его голос, всегда такой уверенный и ровный, сломался на полуслове. Он моргнул, пытаясь собраться. — Я… кажется, забыл, зачем зашел.

Это было так нехарактерно для него, так смехотворно, что Демид фыркнул, подавившись крошкой, а я не смогла сдержать улыбку. Даже Маркус, кажется, был слегка ошарашен такой реакцией своего непотопляемого мажордома.

— Ничего страшного, — сказал Маркус, и в его голосе прозвучала редкая, почти дружеская снисходительность. — Если вспомнишь — приходи. Если нет — значит, не было важно.

Тот кивнул, резко, почти по-солдатски. Его взгляд метнулся по комнате, словно ища точку опоры, и остановился на пустом пакете от печенья на полу.

— Пакет… — выдавил он. — Уберу пакет.

И, не дожидаясь ответа, он быстрыми, чёткими шагами вошёл, поднял злополучный пакет, поклонился и так же быстро ретировался, плотно прикрыв за собой дверь.

В наступившей тишине Демид первый не выдержал.

— Вы видели его лицо? — прошептал он, широко раскрыв глаза. — Он выглядел так, будто увидел, как паук едет на единороге!

Мы рассмеялись все вместе — громко, с облегчением, от всей этой нелепости. Георгий, эта скала, опора всего дома, был сражён нашим домашним идиотизмом. И в этом был какой-то особенный, победный шик.

— Ну что ж, — сказал Маркус, всё ещё смеясь, его грудь вибрировала у меня за спиной. — Кажется, мы произвели фурор. Теперь весь дом будет знать, что мы тут устроили революцию.

— Революцию в три слоя! — торжественно заявил Демид, вставая и потягиваясь. — Ладно, мне надо идти. Надо же дать ему прийти в себя. А то он, чего доброго, отключится. — И он, весело помахав нам рукой, выскочил из комнаты, оставив нас вдвоём.

Маркус не отпустил меня. Его руки снова обхватили мою талию, а губы прижались к виску.

— Ну вот, — прошептал он. — Теперь ты официально посеяла хаос в моей идеально отлаженной системе. Георгий в шоке. Что я с тобой буду делать?

Я повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом.

— Привыкать, — сказала я, целуя его в уголок губ. — Я, кажется, здесь надолго.

— Надеюсь, — ответил он серьёзно, и в этом слове был весь его мир, который он, кажется, был готов перевернуть ради этой самой «привычки».

— Сыграешь со мной в этого Гарри Поттера? — спросил он, и в его тоне звучал настоящий, почти мальчишеский интерес, прикрытый лёгкой иронией.

— Да! Давай! — обрадовалась я, выскользнув с его коленей и подбирая шлемы.

Мы устроились на диване рядом, надели очки, и мир снова растворился в магии Хогвартса. Только теперь рядом со мной был не маленький гиперактивный волшебник, а его отец — огромный, неловкий в виртуальной реальности новичок.

— Вот, давай, Маш, — его голос в наушниках звучал сосредоточенно. — Палочкой повторяй узор и обязательно говори «Экспеллиармус»!

Он пытался разблокировать дверь, но движения его контроллера были резкими, угловатыми. Ничего не получалось.

— Кто придумал этот кошмар! — раздалось у меня в ухе неожиданно искреннее возмущение, и я фыркнула, глядя, как его аватар в мантии бестолково машет палочкой.

— Ты что, «Гарри Поттера» не смотрел? — не удержалась я от подначки.

— Я читал. Давно. Очень, — отозвался он, и в его голосе прозвучала обороняющаяся нота. — В книгах всё было понятнее. Там не надо было этими… штуками махать.

— Значит, нужно посмотреть! — весело заявила я, пока мы пробирались дальше по коридорам. — Все фильмы, подряд!

Он что-то пробормотал невнятное, но протест уже потонул в виртуальном действии. Нас окружили дементоры. Холод проник даже сквозь цифровую реальность. Я автоматически приготовилась вызывать патронуса, но тут услышала рядом его голос. Низкий, собранный, без тени сомнения. Он произнёс заклинание не как Демид — с вызовом и азартом, а с той же сосредоточенной властностью, с какой, наверное, отдавал приказы на совещаниях.

— Экспекто патронум!

И у него получилось. С первого раза. Из кончика его виртуальной палочки вырвался ослепительный серебристый свет и принял форму. Огромного, величественного волка. Зверь был не просто большим — он был могучим, с густой шерстью и горящими глазами. Он встал между нами и дементорами, низко рыча, и те отступили, рассеиваясь.

— О-о-о… — выдохнула я, забыв о собственной игре. — Ничего себе! Какой красивый!

Виртуальный волк, выполнив свою миссию, медленно растворился. Маркус снял шлем, его лицо было слегка раскрасневшееся от напряжения, но в глазах горел азарт и удовлетворение.

— Волк, — констатировал он, глядя на экран, где замерла картина нашей победы. — Интересно. Я думал, будет что-то более… деловое. Сова, например.

Я рассмеялась.

— Сова? Нет, волк — идеально. Сильный, независимый, защищает свою стаю. Очень на тебя похоже.

Он повернулся ко мне, приподняв бровь.

— На меня похож мой воображаемый волк-защитник?

— Абсолютно, — кивнула я, чувствуя, как на лице расплывается улыбка. — Только ты, наверное, ещё более грозный.

Он усмехнулся, отложил контроллер и снова притянул меня к себе, уже без всяких шлемов между нами.

— Значит, я прошёл испытание? Допущен к магическому миру моего сына и… его наставницы?

— С блеском, — подтвердила я, целуя его в щёку. — Теперь ты официальный член нашего ордена. Осталось только фильмы посмотреть.

— Угрожающе звучит, — проворчал он, но в его объятиях не было сопротивления, только покой и та самая, новая, непривычная лёгкость.

Дверь приоткрылась, и внутрь просунулась голова Демида.

— Ну что? Пап, получилось? — спросил он, и в его глазах светилась надежда.

— Получилось, — серьёзно ответил Маркус. — Волк.

Демид влетел в комнату, сияя.

Я знал! У папы обязательно будет крутой патронус! Маша, видишь? Я же говорил, что он справится!

Он запрыгнул на диван с другой стороны от отца, завершив нашу маленькую, странную, но такую прочную троицу. И глядя на их похожие, озарённые одним азартом лица — одного взрослого, другого ребёнка — я поняла, что магия бывает не только в книгах и VR-очках. Она бывает вот в этом: в смешанном запахе дорогого одеколона и детского печенья, в общем смехе над неудачами, в тихом «получилось», которое значит больше, чем любое «я тебя люблю». Это была магия настоящего. И она была здесь. С ними.

— Демид тебе спать пора, — сказал Маркус — Завтра школа.

Фраза прозвучала мягко, но с той самой, не оставляющей сомнений отцовской интонацией, которая знакома детям во всём мире. Деловое удовлетворение от игровой победы мгновенно сменилось на лице Демида привычной гримасой недовольства.

— Ну па-а-ап, — заныл он, откидываясь на спинку дивана. — Можно ещё чуть-чуть!

— Тебе вставать рано. Уже девять. Пора, — повторил Маркус, и в его голосе уже появилась стальная нить, знак того, что дискуссия окончена. Он посмотрел на часы, и его взгляд на секунду стал отстранённым — вероятно, он сверял расписание сына в своей голове.

Я видела, как плечи Демида поникли. Он был уставшим после дня, полного впечатлений, но расставаться с этим новым, тёплым вечером ему явно не хотелось.

И тогда меня осенило. Я вспомнила тот самый первый вечер, нашу первую сказку, которая стала для него чем-то особенным.

— Демид… — осторожно начала я, глядя то на него, то на Маркуса. — Хочешь, я сказку прочту? Как тогда?

Эффект был мгновенным. Маркус замер. Его взгляд, только что твёрдый и деловой, стал непроницаемым, но я уловила в нём вспышку чего-то сложного — удивления, признательности, может быть, даже лёгкой ревности или грусти. Он молчал, наблюдая.

А Демид буквально подскочил на месте. Вся его вялость и недовольство исчезли, сменившись восторгом.

— Да! — выпалил он, и его глаза загорелись тем самым светом, который я видела в день нашего знакомства. — Тогда я пойду спать! Сразу!

И, не дожидаясь дальнейших уговоров, он схватил меня за руку и потянул за собой к двери, к лестнице, ведущей в его детские покои. Он тянул меня так же решительно, как тащил на игру часами раньше.

Я позволила ему вести себя, бросив на ходу взгляд на Маркуса. Он всё ещё сидел на диване, но теперь его поза изменилась. Он откинулся назад, слегка запрокинув голову, его взгляд был прикован к нам. В его позе и выражении лица читалась глубокая задумчивость, почти отрешённость. Он смотрел, как его сын, обычно такой строптивый и «взрослый» перед сном, с радостью доверяется старой, простой магии сказки на ночь. И как я, ставшая неожиданным источником этой магии, позволяю увести себя.

— Пап, иди ты тоже! — крикнул Демид с порога, обернувшись. — Послушаешь! Маша здорово читает!

Маркус медленно кивнул, словно возвращаясь из далёких мыслей.

— Иду, — сказал он тихо и поднялся с дивана, чтобы последовать за нами вверх по лестнице, в комнату сына, где его ждала не бизнес-отчётность и не виртуальные битвы, а простая, древняя церемония — сказка перед сном. И на этот раз он был не наблюдателем, а приглашённым участником.

Демид, уже в пижаме с супергероями, торжественно вручил мне толстенный том — не про Гарри Поттера, а какую-то другую антологию про магов и волшебников, с пожелтевшими страницами и старинными гравюрами. Сам, как заведённый, прыгнул в свою огромную кровать и укутался по самые уши, смотря на меня горящими глазами полного ожидания.

Я присела не на стул, а прямо на мягкий ковёр у его кровати. Маркус, войдя следом, не стал занимать какое-то формальное положение. Он просто опустился на ковер рядом со мной, прислонившись плечом к той же кровати. Его близость была тёплой, плотной, но ненавязчивой.

И я начала читать. Про древних алхимиков, про волшебников, прячущих города в тумане, про магов, разговаривающих с ветром. Голос мой звучал тихо, размеренно, окрашиваясь интонациями то тревоги, то удивления, как в тот самый первый раз. В комнате царил уютный полумрак, нарушаемый только светом ночника и полоской света из-под двери.

Я чувствовала, как Демид постепенно затихает. Его дыхание становилось ровнее, глубже. Через пятнадцать минут, на самом интересном месте про поиски волшебного источника, оно окончательно перешло в безмятежное детское посапывание. Он уснул, сжимая в руке угол одеяла.

Я замолчала, закрыла книгу. Тишина, наступившая после моего голоса, была особенной — наполненной покоем и выполнением долга.

И тут его рука — широкая, тёплая — накрыла мою, лежащую на коленях. Он не просто взял её. Он поднёс к своим губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Поцелуй был медленным, почти благоговейным, ощутимым каждой клеткой кожи.

— Пойдём, — прошептал он так тихо, что слова почти слились с дыханием. Его губы коснулись моих пальцев. — В кровать.

Он не говорил «спать». Он сказал «в кровать». И в этих двух словах, произнесённых в полной темноте над спящим сыном, было всё: и усталость дня, и благодарность за этот момент, и обещание продолжения той близости, что началась за городом, и просто — потребность быть рядом.

Я смущённо кивнула. Он осторожно помог мне подняться, не издавая ни звука, и мы на цыпочках выскользнули из комнаты Демида, прикрыв за собой дверь.

В коридоре он уже не шёпотом, но всё так же тихо, сказал:

— Моя спальня. Если, конечно, ты не хочешь в ту самую «гостевую».

— Твоя, — так же тихо ответила я, и моя рука сама нашла его руку.

Мы шли по тёмному коридору в его комнату, и это уже не было побегом или неловким пересечением границ.

Его спальня находилась в противоположном крыле дома, вдалеке от комнат Демида и гостевых. Дорога по длинному, тёмному коридору, освещённому лишь ночными светильниками, казалась бесконечной и полной молчаливого ожидания. Он вёл меня за руку, его шаги были бесшумными и уверенными.

Переступив порог, он закрыл за нами тяжёлую дубовую дверь. Тихий, но чёткий щелчок поворачивающегося ключа в замке прозвучал в тишине как точка, отсекающая весь внешний мир. Больше не было ни сына, ни слуг, ни обязанностей, ни прошлого. Была только эта комната, полумрак и мы.

Он развернулся ко мне, и в следующее мгновение я уже была прижата спиной к двери. Не грубо, но с такой неумолимой решимостью, что дыхание перехватило. Его губы нашли мои — не спрашивая, не пробуя, а сразу погружаясь в глубокий, жадный поцелуй, в котором чувствовался весь накопившийся за день голод и нетерпение. Его руки, горячие и сильные, жадно заскользили по моему телу: одна вцепилась в мои волосы, откинув голову назад для более глубокого доступа, другая прошлась по боку, по бедру, срывая с меня футболку, которая теперь казалась лишь ненужной преградой.

— Маша, я… — он прошептал моё имя прямо в губы, прерывая поцелуй на полуслове, и в этом обрывочном признании слышалось всё — и страсть, и какая-то почти болезненная интенсивность чувства, и невозможность выразить это словами.

— Маркус… — вырвалось у меня в ответ, когда его губы обожгли мою шею, а пальцы нашли край шорт. Это был не стон удовольствия, а скорее звук полной капитуляции, растворения в этом водовороте, который он снова поднимал вокруг нас.

Он снял с меня всё, что ещё оставалось, прямо там, у двери, в полосе лунного света, падающего из огромного окна. Его собственные вещи слетели с него так же быстро. И когда наша кожа наконец соприкоснулась без всяких преград, он издал низкий, сдавленный звук — смесь облегчения и нового, ещё более острого желания.

— Я не могу… когда ты читаешь ему… смотришь так… — он бормотал обрывочные фразы между поцелуями, которые теперь сыпались на мои плечи, грудь, живот. — Ты делаешь этот дом… живым. Делаешь меня…

Он не договорил. Вместо слов он подхватил меня на руки, и через несколько шагов мы рухнули на огромную кровать. На этот раз не было места нежности или медлительности. Была только насущная, животная потребность соединиться, стереть расстояние, доказать себе и друг другу, что это — не сон, не мираж. Что мы здесь, вместе, и это — наше единственное, неоспоримое «сейчас».

И когда он вошёл в меня, глубоко и властно, я вскрикнула— тихо, подавленно, потому что даже здесь, в его святая святых, мы должны были быть тихими. Но в этом крике был весь мой ответ. На него, на эту ночь, на это безумное, пугающее и прекрасное будущее, которое начиналось здесь, в его постели, под его телом, под его тяжёлым, прерывистым дыханием у моего уха.