Все началось с измены

Глава 29 Семья

Демид подскочил, но его объятие было не таким безудержным, как обычно. Он был напряжён, как струна. Его маленькое тело дрожало, а взгляд беспокойно метался от моего лица к лицу отца, будто он ждал одобрения или, наоборот, опасался гнева.

Я тут же присела на корточки перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Демид, что такое? — спросила я тихо, беря его холодные ручки в свои. — Говори, солнышко. Что-то случилось?

Он смущённо опустил взгляд, ковыряя носком тапка ковёр. Потом, набравшись смелости, поднял на меня свои огромные, полные надежды и страха глаза.

— Маша… — он начал и замолчал, сглотнув. — А я… я могу тебя звать… мамой?

Воздух в комнате, казалось, замер. Даже Георгий на мгновение перестал дышать. Я почувствовала, как Маркус застыл у меня за спиной. Его молчание было красноречивее любых слов. Это был вопрос, которого, вероятно ждал и Маркус, и Георгий… И, наверное я. Я видела, как Демид привязался, видела, что привязанность выходит за рамки просто дружбы… И вот он прозвучал. Из уст самого главного участника этой истории.

У меня перехватило горло. Слёзы навернулись на глаза мгновенно, но я не дала им скатиться. Вместо этого я распахнула объятия шире.

— Демид… да, — выдохнула я, и голос мой дрогнул от переполнявших чувств. — Конечно, да. Если ты хочешь. Я буду счастлива.

Я прижала его напряжённое, худенькое тельце к себе так крепко, как только могла, не причиняя боли. Он на секунду замер, а потом его тело обмякло, и он буквально вплавился в меня, уткнувшись лицом мне в шею. Я почувствовала, как его плечи начали мелко-мелко трястись — он плакал. Тихо, беззвучно, по-взрослому.

— Боже, мой мальчик… — прошептала я себе под нос, гладя его по спине и целуя его в макушку. В его вопросе не было детской восторженности. Было серьёзное, выстраданное решение. Признание. Приглашение в самое сокровенное пространство его жизни — в звание «мама». То, чего у него никогда не было по-настоящему.

Я посмотрела через его голову на Маркуса. Он стоял, опустив глаза, и я видела, как сильно дрожит его сжатая в кулак рука. Когда он поднял взгляд, в его глазах я увидела такую смесь боли (за все те годы, когда его сын не мог произнести это слово), гордости и безграничной благодарности ко мне, что мне снова захотелось плакать.

— Мама… — наконец выдохнул Демид, пробуя слово на вкус, прямо у меня в шею. Оно прозвучало тихо, неуверенно, но так чисто и по-настоящему, что сердце сжалось.

— Да, сынок, я здесь, — ответила я, целуя его в висок. — Всегда.

И в этот момент, держа в объятиях этого сложного, ранимого, ставшего теперь моим сына мальчика, чувствуя взгляд моего будущего мужа, я поняла окончательно. Это была не просто помолвка. Это было усыновление. В обе стороны. Они приняли меня в свою семью, а я — их в своё сердце. И все формальности, все кольца в мире не стоили этого одного, тихого, выстраданного слова — «мама», сказанного мне ребёнком, который научил меня любить по-особенному.

Мой сын (Боже, как же странно и правильно это звучало!) притих, прислушиваясь к нашему разговору всем своим существом.

— Маркус… — начала я, и голос снова дрогнул. Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Это было важно. Очень важно. — А ты… ты бы мог подготовить документы? Я бы… хотела… — я не стала договаривать, но посмотрела на Демида, потом снова на него.

Он понял мгновенно. Его взгляд, и без того полный эмоций, стал ещё глубже, ещё острее. Он понял, что я прошу не о браке — с этим мы уже определились. Я просила о другом. О самом главном для мальчика, который только что назвал меня мамой. Его глаза заблестели от слёз, которые он, суровый, непоколебимый Маркус Давидович, никогда никому не показывал. Он медленно кивнул, один раз, очень чётко. Его голос, когда он заговорил, был хриплым от сдерживаемых чувств.

— Могу. И… — он перевёл взгляд на Демида, который теперь смотрел на него широко раскрытыми глазами, — я думаю, мы все этого хотим. Чтобы всё было официально. По настоящему.

Демид вырвался из моих объятий и бросился к отцу, обхватив его за ноги.

— Правда, пап? Правда, Маша… мама… будет настоящая? В документах и во всём?

Маркус присел перед ним, положив тяжёлые руки ему на плечи.

— Правда, сын. Самой что ни на есть настоящей. С фамилией. Со всеми правами. И обязанностями, — он добавил со своей обычной, слегка ироничной серьёзностью, но глаза его светились. — Если, конечно, она не передумает после того, как узнает все наши недостатки.

— Не передумаю, — сказала я твёрдо — Ни за что. Никакие недостатки не изменят моего желания и моей любви к вам. Только… наша семья. Официально. Во всех смыслах.

Георгий, стоявший всё это время в почтительной тени, сделал шаг вперёд. На его лице была такая глубокая, неприкрытая радость, что казалось, он вот-вот расплачется сам.

— Позвольте тогда мне… взять на себя первоначальные хлопоты по сбору необходимых бумаг, — сказал он, и его голос звучал непривычно тепло. — Чтобы вы… могли сосредоточиться на более приятных сторонах процесса.

Мы все рассмеялись — нервно, счастливо, облегчённо. Демид прыгал между нами, не зная, кого обнять первым.

И в этот момент, среди смеха и слёз, среди обещаний и планов, я поняла, что кольцо на моём пальце — это только начало. Самое важное решение, самое главное «да» было ещё впереди. И оно касалось не только мужчины, которого я любила, но и мальчика, который доверил мне самое святое — право называться его матерью.

Я легко (ну, почти легко) подхватила Демида, подняв его на руки. Он ахнул от неожиданности, а потом засмеялся — тот самый, чистый, беззаботный детский смех, который стал для меня самой сладкой музыкой.

— Ма-ма… — протянул он, ухватившись за мои плечи, но в его голосе уже не было прежней неуверенности. Теперь это было просто обращение. Самое естественное на свете. — Я же тяжёлый!

Я крепче прижала его к себе.

— А я сильная! — заявила я, делая вид, что еле стою под его неимоверной тяжестью. — Особенно когда мой сын такой… э-э-э… увесистый! Наверное, от бабушкиных пирогов!

— Да! — обрадовался он, принимая игру. — И от гергиевских булочек! Я же расту! Скоро буду выше тебя!

— О ужас! — засмеялась я, кружась с ним на месте, пока у нас обоих не закружилась голова. — Тогда мне придётся носить каблуки, чтобы дотянуться до тебя и поцеловать!

Маркус наблюдал за этой сценой, прислонившись к дверному косяку. На его лице была та самая, редкая, абсолютно счастливая улыбка, которая стирала все тени с его лица. Георгий, стоявший рядом, смотрел на нас с мягким, одобрительным выражением, будто наблюдал за самым удачным проектом в своей жизни.

— Пап, смотри! Мама меня носит! — крикнул Демид, когда мы остановились, запыхавшиеся и счастливые.

— Вижу, — кивнул Маркус, и его голос звучал тёпло и спокойно. — Значит, мои инвестиции в твоё питание окупаются. Растёт будущий защитник.

Я опустила Демида на пол, но он не отпустил мою руку.

— А теперь пойдём, мама, покажу тебе, где у меня в комнате самое лучшее место для твоего портрета! — он потянул меня за собой, и я послушно пошла, обернувшись, чтобы кивнуть Маркусу.

Он ответил лёгким кивком, и в его глазах я прочитала всё: благодарность, любовь, гордость и то самое тихое, глубокое удовлетворение, которое приходит, когда все части сложного пазла наконец-то встают на свои места.

«Сильная». Да, я была сильной. Не физически, конечно. А той силой, что рождается из любви и принятия. Силой, которая позволяет поднять не только вес ребёнка, но и всю тяжесть его прошлого, его страхов, и нести это вместе с ним, превращая в лёгкость и смех. И я знала, что с ними — с моим мужем и моим сыном — эта сила будет только расти. Чтобы хватило на всё: и на радости, и на будущие испытания, и на то, чтобы однажды, когда-нибудь, подхватить на руки ещё одного маленького человека. Но это было уже в будущем. А пока что я была просто мамой. Сильной мамой. И этого было более чем достаточно для самого счастливого дня в моей жизни.

Демид прилип ко мне, как маленький репейник, уткнувшись лицом мне в бок. Его голос, приглушённый тканью моего платья, прозвучал очень тихо, почти исповедально:

— Я… я боялся, что ты меня не полюбишь. Как папу.

От этих слов в моей груди что-то перевернулось. Я присела, чтобы снова быть с ним на одном уровне, и взяла его лицо в свои ладони.

— Демид, слушай сюда, — сказала я. — Если говорить по большому-большому секрету… — я понизила голос до конспиративного шёпота, — то тебя я даже первее папы полюбила. Ещё с нашего самого первого занятия.

Я хихикнула, глядя, как его глаза расширяются от изумления. Из-за моей спины раздался тихий, фыркающий звук. Я обернулась. Маркус стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. На его лице играла ленивая, довольная улыбка. Он явно помнил тот день. Помнил, как его строгий, неусидчивый сын в итоге уснул на парте, положив голову на руки, пока я читала ему сказку одной рукой водя по тексту, а другой — медленно, успокаивающе поглаживая его по спине. Помнил, как он сам зашёл в учебную и застыл на пороге, увидев эту картину: беспорядок из учебников, спящего ребёнка и меня, сидящую рядом с таким выражением лица, которое не имело ничего общего с профессиональной дистанцией. В тот момент что-то щёлкнуло. И не только у меня.

— Это правда? — прошептал Демид, не веря своему счастью.

— Честное пионерское, — кивнула я. — Ты тогда такой… несчастный и сердитый был. И так старался быть взрослым. А потом уснул, как малыш. И я подумала… какой же ты всё-таки замечательный. И как мне хочется, чтобы ты перестал стараться быть взрослым, когда это не нужно.

— Я и сейчас иногда засыпаю, когда ты читаешь, — смущённо признался он.

— Знаю, — улыбнулась я. — И это моя самая большая победа как… мамы.

Я сказала это слово сознательно, давая ему привыкнуть к нему в новом контексте. Он покраснел, но улыбнулся в ответ, и в его улыбке не осталось и тени былого страха.

Маркус оттолкнулся от косяка и подошёл к нам. Он опустил руку на голову сына.

— Вот видишь, — сказал он своим обычным, слегка насмешливым тоном. — Я тебе всегда говорил, что у тебя есть талант очаровывать женщин. Начинаешь практиковаться рано.

— Пап! — Демид засмущался ещё больше, но засмеялся.

— А теперь, — продолжал Маркус, глядя на меня, — поскольку мама у нас теперь официально принята в штат и даже повышена в должности, предлагаю отметить это событие. Чем, как думаешь, главный церемониймейстер? — он обратился к Демиду.

— Мороженым! — не задумываясь, выпалил тот. — Тройным шоколадным! И пока мы его едим, мама… мама расскажет ещё про то первое занятие!

— Договорились, — улыбнулась я, поднимаясь. — Но только если папа присоединится. И расскажет свою версию событий. Как он стоял в дверях и делал такое лицо…

Маркус фыркнул, но в его глазах светилось согласие. И мы пошли на кухню — уже не просто трое людей, связанных обстоятельствами, а семья. С мамой, папой и сыном, у которых наконец-то появилась общая, самая важная в мире история — история о том, как они нашли друг друга.

Демид выскочил из-за стола, как ошпаренный, едва не опрокинув стакан с водой.

— Надо бабушке сообщить! Обо всём! — выкрикнул он на весь дом и помчался к лестнице, стремглав взлетая по ступенькам, на ходу доставая свой планшет. — И про кольцо, и про документы, и про маму! Она так обрадуется!

Его восторженный крик постепенно затих где-то на втором этаже, за дверью его комнаты. В кухне воцарилась внезапная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и нашим с Маркусом дыханием.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В его зелёных глазах, ещё секунду назад светившихся улыбкой вслед за сыном, промелькнула тень неуверенности. Он сделал шаг вперёд, и его рука, большая и тёплая, легла мне на плечо.

— Маш… — начал он, и голос его звучал необычно тихо, почти виновато. — Я… я и не думал… не настаивал. На документах. На… официальном усыновлении. Это было… твоё решение. Только твоё. И я… — он сглотнул, — я не хочу, чтобы ты думала, что это какое-то давление. После всего… что я сказал про таблетки.

Он боялся. Боялся, что его порыв, его глубокое, почти животное желание построить с нами настоящую, нерушимую семью, будет воспринято как манипуляция или требование.

Я положила свою руку поверх его, сжимая его пальцы.

— Маркус, — сказала я мягко, но очень чётко, заставляя его смотреть мне в глаза. — Я сама этого хотела. Давно. Ещё задолго до… всего этого ужаса. С того момента, как поняла, что Демид для меня — не просто ученик. А ты… — я сделала паузу, чувствуя, как подкатывает комок к горлу, — ты дал мне шанс не просто быть с вами. Ты дал мне шанс стать частью вас. По-настоящему. И я этот шанс беру. Не потому, что ты настаиваешь. А потому, что это… это единственное, что имеет для меня смысл сейчас. Быть его мамой. Твоей женой. На бумаге, в законе, в глазах всего мира. Так же, как мы уже есть в сердце друг у друга.

Он слушал, не дыша, и я видела, как с его лица постепенно спадает напряжение. На смену ему приходило что-то другое — глубокое, бездонное облегчение и незащищённая нежность, которую он показывал только мне.

— Ты уверена? — прошептал он, уже почти не сомневаясь, но всё ещё нуждаясь в последнем подтверждении.

— Никогда не была так уверена ни в чём, — ответила я честно. — Даже в том, что ты выбросил мои таблетки, я поначалу растерялась. Но это… это правильно. Все шаги, которые мы делаем. Они ведут в одну сторону. Домой. К нашей семье. Полной, настоящей.

Он не сказал больше ни слова. Просто притянул меня к себе и крепко обнял, прижав мою голову к своему плечу. Его сердце билось ровно и сильно под моим ухом. В этом объятии не было страсти. Была благодарность. Было признание. Было торжественное, безмолвное согласие на наше общее будущее.

Сверху донёсся радостный визг Демида, очевидно, уже вовсю болтающего по видео с бабушкой. Его восторг был таким заразительным, что мы оба рассмеялись, не отпуская друг друга.

— Ну что ж, — наконец сказал Маркус, его голос снова обрёл привычную, твёрдую уверенность, но теперь в ней не было и тени стали. Было только тепло. — Раз уж наш главный дипломат уже начал оповещать союзников, значит, отступать некуда. Завтра же начну… то есть, поручу Георгию начать все необходимые процедуры.

— И я помогу, — сказала я, отрываясь от его плеча и глядя на него. — Чем смогу.

— Ты уже помогла, — он поцеловал меня в лоб. — Ты сказала «да». Во всём. Это больше, чем я когда-либо мог надеяться.

И мы стояли так, обнявшись, на кухне, слушая смех нашего сына наверху и предвкушая тот шумный, счастливый хаос, который теперь ждал нас впереди. Хаос, который назывался настоящей, большой, официальной семьёй. И это было самое прекрасное, что могло с нами случиться. После всего, что было. И ради всего, что будет.