Все началось с измены

Глава 21 Будущее под угрозой

Завтра понедельник. Мысль об этом висела в уютной вечерней тишине спальни, как лёгкая тень. Я сидела на краю кровати, разбирая бумаги для завтрашнего дня, когда он вошёл, уже в пижаме, и прислонился к косяку.

— Маркус, — сказала я, не поднимая головы, пытаясь звучать деловито. — У меня завтра защита диссертации.

Он замер на секунду, затем сделал несколько шагов в комнату. Я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом, когда он сел рядом.

— Во сколько? — спросил он ровно. — Подвезу и заберу.

— Не надо, — я покачала головой, наконец посмотрев на него. — Я сама. У тебя работа. А я… пока безработная, у меня времени больше.

В его глазах вспыхнула знакомая искорка. Он взял мои руки вместе с бумагами и мягко, но неумолимо заставил меня отложить их в сторону.

— Не безработная, — поправил он, его голос приобрёл тот самый, слегка бархатистый оттенок, который заставлял меня забывать обо всём на свете. — Ты по-прежнему репетитор моего сына. С… разными дополнительными функциями. — Он обвёл рукой нашу комнату, наш дом, и в этом жесте было всё: и клубничная грядка, и планы на бассейн, и ночи в этой самой постели.

— Маркус, — рассмеялась я, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.

Но его лицо снова стало серьёзным. Он притянул меня ближе.

— Маш, может, я всё-таки подвезу. Или Георгий. Вдруг… тот, — он не назвал имени, но мы оба поняли, о ком речь, — решит снова наведаться к универу. Узнает про защиту. Это повод.

В его голосе не было паники, только холодная, расчётливая забота. Та самая, что ставила вокруг меня невидимые, но прочные стены.

— Да не, вряд ли, — махнула я рукой, стараясь убедить скорее себя. — У него же условное. Он навредит себе же.

— Это не отменяет его злости, — парировал Маркус, и его пальцы сжали мои. — И возможной мести. Глупые люди от злости часто забывают о логике.

Он смотрел на меня так пристально, так требовательно, что я сдалась. Но не до конца.

— Всё будет хорошо, — сказала я твёрдо, пожимая его руку в ответ. — Я обещаю быть на связи. Каждые полчаса. Или час. И перцовый баллончик в сумочке лежит. И адвокат в курсе всех моих перемещений на завтра. Так что… спокойно езжай на работу. А я… я справлюсь. Сама. Мне это важно.

Он долго смотрел мне в глаза, словно пытаясь прочитать, не лукавлю ли я. Потом вздохнул — глубоко, почти с обречением.

— Хорошо, — согласился он наконец. — Но условия: связь каждый час, минимум.

— Договорились, — улыбнулась я.

— Договорились, — повторил он и потянул меня к себе, чтобы поцеловать в макушку. — А теперь ложись. Тебе завтра блистать. И не просто блистать — сиять. Чтобы все эти учёные мужи обзавидовались, глядя на мою девушку.

Я легла и он выключил свет, притянув меня к себе спиной к груди. Его дыхание было ровным и тёплым у меня в затылке.

— Всё получится, — прошептал он в темноте уже совсем по-другому, мягко и уверенно. — Ты же у нас самая упрямая и самая умная. Просто помни — мы здесь. Ждём. И гордимся тобой уже сейчас.

Я закрыла глаза, чувствуя, как последние тревоги тают в его объятиях.

Утро действительно наступило рано, прозрачное и прохладное, предвещая жаркий день.

Я стояла перед Маркусом, сосредоточенно выводя сложный узел на его шелковом галстуке. Он был в полной боевой готовности — темный, безупречно сидящий костюм, белая рубашка, — но не сводил с меня глаз. Его взгляд был тяжелым, изучающим, почти гипнотическим.

— Что? — наконец не выдержала я, почувствовав, как под этим вниманием начинаю краснеть. Мои пальцы слегка дрогнули на галстуке.

— Ничего, — сказал он тихо, его голос был еще немного хриплым от сна. — Просто… вот так. Как сейчас. И… чтобы всегда.

В этих простых словах было столько нежности и такого оголенного желания продлить этот простой, бытовой момент в вечность, что у меня перехватило дыхание. Он не стал ждать ответа. Наклонился и поцеловал меня. Нежно, но основательно, перекрывая все возможные возражения.

— Маркус, стой спокойно, — вырвалась я, когда он наконец отпустил мои губы, и я снова увидела кривой, съехавший набок узел. Я фыркнула, пытаясь скрыть улыбку и странную дрожь, пробежавшую по спине. — А то узел кривой получится, и придется переделывать.

— Стою, стою, — покорно сказал он, но в его зеленых глазах плясали искорки. Он выпрямился, поднял подбородок, давая мне закончить работу, но его руки легли мне на талию, теплые и твердые сквозь тонкую ткань моего халата. Он не мешал, просто… держал. Как якорь.

Я заново распустила шелк, чувствуя, как его взгляд скользит по моим рукам, лицу, губам. Воздух между нами снова стал густым, сладким от близости.

— Ты сегодня… особенно невыносимо красивый, — пробормотала я, концентрируясь на симметрии петель. — Все коллеги-женщины обзавидуются.

— Пусть завидуют, — отозвался он с легкой усмешкой. — У них нет дома такого строгого и требовательного… дизайнера галстуков. С самыми красивыми в мире кудрями.

Я закончила узел, аккуратно поправила его, подтянула вверх до ворота рубашки. Получилось идеально. Я похлопала его по груди.

— Готово. Можешь покорять финансовые рынки.

— Спасибо, — сказал он, но не отпускал меня. Его руки на талии слегка сжались. — А ты… не забудь. Про связь.

— Не забуду, — пообещала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ для короткого, уже делового поцелуя. — А теперь иди, а то опоздаешь на свое очень важное совещание.

Он тяжело вздохнул, как будто совещание было последним, куда ему хотелось идти, и наконец отпустил меня.

— Удачи, Маша..

— И тебе, — улыбнулась я ему в спину, когда он вышел из спальни, прямой и уверенный, как всегда.

Я осталась стоять посреди комнаты, прислушиваясь к его шагам на лестнице, к приглушенным голосам внизу — он что-то говорил Георгию, наверняка давая последние инструкции. Потом хлопнула входная дверь, и воцарилась тишина.

Я подошла к окну и увидела, как его темный автомобиль плавно выруливает с подъездной аллеи. Сердце странно сжалось — не от страха за предстоящий день, а от этой новой, непривычной нежности к этим утренним ритуалам, к его заботе, втиснутой в железные рамки, к этому простому «чтобы всегда».

Впереди был мой день. Моя защита. Но теперь у меня за спиной был этот дом и этот идеально завязанный галстук, который я поправила ему сегодня утром. Это придавало сил больше, чем что-либо ещё.

Демид ворвался в комнату как торнадо, в пижаме. Его волосы торчали в разные стороны, а глаза сияли смесью волнения и скуки.

— Маш! Ну что, теперь ты поедешь? — выпалил он, уцепившись за край моего платья, которое я успела надеть.

Я закончила собирать папку с последними распечатками и повернулась к нему, улыбаясь.

— Да, солнышко, сейчас поеду.

Лицо Демида стало серьёзным. Он выпрямился по струнке, как маленький солдат перед важной миссией.

— Ни пуха ни пера! — сказал он торжественно. Потом его серьёзность мгновенно сменилась обычной, детской нотой. — И потом сразу домой! А то мне скучно будет… Папа на работе, бабушка улетела… Георгий говорит, что будет «обеспечивать оперативный тыл», а это значит, что он будет ходить с серьёзным лицом и всё проверять. Не интересно так…

Я присела перед ним, поправляя его майку.

— Георгий — герой, он держит оборону. А ты у нас главный по клубнике, помнишь? Ты можешь составить ей компанию. Рассказать, как прошла защита. Она же переживает за меня.

— Она — клубника? — Демид приподнял бровь, явно сомневаясь в моём здравомыслии.

— Ну да! Все цветочки и ягодки в саду — они всё чувствуют, — с полной серьёзностью заявила я. — Особенно, когда о них заботятся. Так что это очень важная задача.

Демид задумался, видимо, взвешивая ответственность.

— Ладно… — протянул он. — Я могу. Но ненадолго! Потом мы с тобой всё равно будем играть, когда ты вернёшься? В Соньку? Или в Монополию? Только ты не жадничай, как папа в прошлый раз!

Я рассмеялась, представляя себе Маркуса, сосредоточенно скупающего все железные дороги.

— Договорились. Никакой жадности. Только честная игра. А теперь беги, завтракай. И следи за нашей плантацией.

— Угу! — Демид кивнул, уже разворачиваясь, чтобы бежать, но на полпути остановился. Обернулся. Его лицо стало вдруг очень взрослым и серьёзным. — Маша?

— Да?

— Ты обязательно всё сделаешь хорошо. Потому что ты самая умная. И… мы тут все за тебя.

Он выпалил это и тут же сломя голову помчался вниз по лестнице, словно боялся, что его поймают на этой несвойственной ему сентиментальности.

Я осталась стоять с тёплым комком в горле. «Мы тут все за тебя». В этих детских словах была такая мощная поддержка, что последние капли нервного озноба словно испарились. Вставая, я поймала своё отражение в зеркале — деловое платье, собранные волосы, решительное выражение лица. И где-то глубоко внутри — тихая, твёрдая уверенность. Потому что сегодня я шла защищать не просто научную работу. Я шла защищать свою новую жизнь. Ту самую, где меня ждали с нетерпением, где за меня болели, где мне говорили «ни пуха» и ждали домой. Чтобы играть в Монополию. Без жадности.

Я взяла папку и сумочку, поправила невидимую соринку с плеча и пошла вниз. Навстречу своему дню. И, что важнее, — навстречу вечеру, когда можно будет вернуться в этот шумный, тёплый, бесконечно родной дом.

Я села в свой старый «Солярис». Салон пах старой кожей, пылью и моим прошлым — тем, что было до забора с клубникой, до его галстуков по утрам, до смеха Демида в саду. Ключ повернулся с привычным скрипом. Двигатель завелся не с первого раза, фыркнул, будто обиделся, что его так долго не тревожили.

Я выехала на улицу, стараясь не смотреть в зеркало. Не заметили ли? Маркус просил не ездить одной. Георгий должен был везти, но мне нужно было вот это — эта ржавая коробка, этот запах, этот легкий страх, что вот-вот заглохнет на светофоре. Нужно было доказать себе, что я ещё могу вот так. Сама.

Тревога сидела во мне холодным комком под ребрами. Не та, что перед защитой. Другая. Острая, как лезвие. Он не уволен. Это я знала точно. И он знает про защиту. Знает наверняка.

Корпус филфака вырос передо мной как серая крепость. Я припарковалась в дальнем углу, где всегда парковалась раньше. Выключила двигатель. В тишине было слышно, как остывает мотор, и бешено стучит моё сердце. «Всё хорошо. Он не сумасшедший. У него условный. Он не полезет», — твердила я себе, вылезая из машины и поправляя юбку.

Воздух в коридорах пах тем же: старыми книгами, половой тряпкой и вечной студенческой безнадёгой. Но сегодня этот запах резал ноздри. Каждый шорох за спиной заставлял вздрагивать. Мне казалось, вот он, из-за угла. Вот его шаги смешиваются с другими. Паранойя. Чистейшая паранойя. Но от этого не легче. Я шла по длинному коридору кафедры русского языка, и стены, увешанные портретами классиков, будто сжимались. Достоевский смотрел на меня укоризненно, будто знал все мои страхи. «Совсем зациклилась», — прошептала я про себя, сжимая папку с текстом диссертации так, что костяшки пальцев побелели.

Аудитория 304. Моя судьба на ближайшие пару часов. Я глубоко вдохнула, выдохнула, отгоняя призраков, и толкнула дверь. За длинным столом сидели они. Принимающие профессора. Мои бывшие преподаватели, а теперь — судьи. Их лица были вежливо-беспристрастными, но в глазах читался интерес, усталость, а у кого-то — лёгкая снисходительность. Они ждали. Ждали моего выступления. Ждали, чтобы разобрать по косточкам годы моего труда.

И в этот момент странным образом ушла та, острая тревога о Косте. Её вытеснил холодный, чистый мандраж. Академический. Привычный. Тот, с которым я умела справляться. Я поставила папку на кафедру, почувствовав под пальцами прохладное дерево. Моё место. Моё поле битвы.

«Добрый день, уважаемые члены комиссии», — начала я, и голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и чётко.

Всё. Началось. Не до призраков прошлого. Сейчас только я, моя работа и эти оценивающие взгляды. И где-то там, далеко, за стенами этой крепости науки, меня ждал дом. Где мальчик просил вернуться поскорее, потому что ему скучно. И где мужчина в идеально завязанном галстуке, наверное, в этот самый момент украдкой смотрит на часы.

«Добрый день, уважаемые члены комиссии. Тема моей диссертации: „Лингвокультурологические аспекты речевого портрета современного русского интеллигента в публичном дискурсе постсоветского периода“.»

Я сделала паузу, переводя дыхание. Воздух в аудитории казался густым, как кисель. Свет от люминесцентных ламп падал на строгие лица за длинным столом.

— Мария Александровна, — начал первым профессор Свешников, мой научный руководитель, его голос был сухим, как осенняя листва. — Вы вводите термин «постсоветский интеллигент». Не кажется ли вам, что само понятие «интеллигент» в современных реалиях окончательно размыто и не поддается четкому лингвистическому портретированию?

— Это ключевая проблема исследования, Иван Петрович, — парировала я, чувствуя, как вступают в силу годы подготовки. — Именно размытость, переходность статуса и отражается в языке. Я опираюсь не на социальный статус, а на речевое самоопределение, на набор маркеров в публичных высказываниях — апелляцию к культурным кодам, специфическую иронию, использование определенного пласта лексики.

— Перейдем к методике, — включилась доцент Крылова, щелкая авторучкой. — Ваш корпус текстов. Выбирали блоги, колонки, публичные лекции. Критерий отбора? Не получился ли у вас портрет не интеллигента, а просто успешного медийного персонажа с гуманитарным образованием?

— Критерий был именно в декларируемых или подразумеваемых ценностях, — я открыла презентацию, показывая диаграмму. — Анализ шел не только по тематике, но и по способу аргументации, цитированию, отсылкам. Мы отдельно фильтровали чистых популистов. Вот сравнительный анализ…

— Узко, — проворчал седовласый профессор Лужков, казавшийся монументом. — Газеты? Журналы? Классическая публицистика? Зациклились на интернете.

— Но именно интернет, Михаил Васильевич, — я позволила себе легкую улыбку, — стал основной публичной площадкой для того самого дискурса. Газетный текст сейчас — часто перепечатка онлайн-версии. Я рассматриваю среду, где этот речевой портрет живёт и эволюционирует наиболее динамично.

— Динамично — не значит репрезентативно, — парировал Лужков, но уже без прежней суровости.

— Согласна. Поэтому в приложении есть сравнительная таблица частотности ключевых маркеров в бумажной прессе за последние пять лет. Тренды совпадают.

— Вопрос по практической части, — подал голос молодой доцент Ермаков. — Вы выделяете «апологию сложности» как один из маркеров. Можете привести самый яркий, на ваш взгляд, пример из корпуса?

— Конечно, — я быстро нашла слайд. — Цитирую: «Упрощение — это не добродетель, а капитуляция перед ленью мышления. Мы обречены говорить сложно, потому что мир не укладывается в простые схемы». Это не усложнение ради усложнения, а установка на речевое поведение. Здесь и отсылка к традиции, и позиционирование, и тот самый защитный механизм…

Вопросы сыпались, как град: о хронологических рамках, о влиянии западного дискурса, о методологических рисках. Я отвечала, ловя взгляды, тону в одобрительных кивках Свешникова, то в скептически прищуренных глазах Лужкова. Адреналин гнал кровь, заставлял мозг работать с безумной скоростью. Страх, который я чувствовала в коридоре, испарился. Здесь был мой бой. На моей территории. С моим оружием.

— Последний вопрос, Мария Александровна, — сказал Свешников, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая теплота. — Ваше исследование, по сути, фиксирует кризис идентичности. Видите ли вы в языковых тенденциях, которые описываете, потенциал для формирования новой, устойчивой речевой модели? Или это эпитафия?

Я замерла на секунду. Не научный, а почти экзистенциальный вопрос. Я посмотрела в окно, где сияло обычное московское небо, и почему-то вспомнила не научные статьи, а разговор с Демидом за завтраком, его детские, но такие точные формулировки.

— Я вижу не эпитафию, Иван Петрович, — сказала я медленно, подбирая слова. — Я вижу болезненный, но живой поиск. Язык не лжёт. Если человек ищет сложные слова, чтобы описать свою позицию, апеллирует к культуре — он ещё не сдался. Он пытается построить плотину от хаоса. Другой вопрос, насколько эта плотина прочна. Но сам факт строительства — уже диагноз и… прогноз. Не окончательной победы, но и не окончательного поражения.

В аудитории воцарилась тишина. Потом Свешников кивнул.

— Благодарим за выступление, Мария Александровна. Пригласим вас для озвучивания оценки после небольшого совещания комиссии.

— Спасибо, — выдохнула я и начала собирать свои листы, чувствуя, как дрожь подкашивает ноги уже не от страха, а от колоссального выброса энергии.

Я вышла в коридор, прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза. Всё. Самый страшный этап позади. Теперь только ждать.

Дверь открылась, и секретарь комиссии пригласила меня войти. Воздух в кабинете казался уже другим — менее напряжённым, более кабинетным. Профессор Свешников сидел во главе стола, остальные члены комиссии перешёптывались, собирая бумаги.

— Мария Александровна, — начал Свешников, и на его обычно строгом лице появилось что-то вроде усталой улыбки. — Поздравляем. Защита признана успешной. Диссертация защищена. Вам будут направлены документы для получения диплома.

От этих слов всё внутри обмякло, как будто из меня вынули стальной стержень, который держал все эти месяцы, недели, сегодняшние часы. Только сладкая, почти головокружительная пустота и облегчение.

— Спасибо, — выдавила я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Большое спасибо всем.

Комиссия начала расходиться, пожимая мне руку, кивая. Остался только Свешников. Он отодвинул стопку бумаг и внимательно посмотрел на меня.

— Мария, вы не желаете на кафедре остаться? — спросил он без предисловий. — Место есть. Преподавать, вести семинары. Вы показали себя блестяще. У вас есть дар и… нужная нам сегодня гибкость мышления.

Вопрос повис в воздухе. Год назад я бы, наверное, запрыгала от счастья. Мечта. Стабильность. Признание. Сейчас же я чувствовала лишь легкую грусть и абсолютную ясность.

— Нет, профессор, — сказала я мягко, но твёрдо. — Спасибо за предложение, это большая честь. Но у меня… другие планы. И они пока разнятся с академической работой.

Свешников прищурился, его взгляд стал проницательным, почти отцовским.

— Понимаю, — протянул он. — Замуж выходите?

Вопрос был задан так просто, по-старомодному, что я невольно рассмеялась.

— О, нет, — покачала я головой. — Не то чтобы… — Я запнулась, не зная, как объяснить весь этот водоворот — Маркуса, Демида, загородный дом, клубнику и будущие планы на бассейн и, возможно, собаку. — Просто… возьму паузу. Отдохну. Год начался… тяжело.

На его лице промелькнуло понимание. Он кивнул, его взгляд смягчился.

— Да… слухи дошли. — Он не стал уточнять, какие именно. Просто вздохнул. — Ну что ж. Карьера — она подождёт. Главное — чтобы душа на месте была. Поздравляю вас ещё раз с успешной защитой. И с… новым этапом.

— Спасибо, Иван Петрович, — я снова почувствовала тот самый комок в горле, но теперь от искренней благодарности. — За всё.

Я вышла из кабинета, держа в руках ощущение завершённости огромного этапа моей жизни. Коридор был уже пуст. Тишина звенела в ушах. Я медленно пошла к выходу, и на каждом шагу с плеч будто спадала гиря. Больше не нужно. Больше не надо ничего доказывать здесь. В этой крепости из книг и строгих лиц.

Я вышла на свежий воздух, и солнце ударило в лицо. Я зажмурилась, вдыхая запах асфальта, травы и свободы. Потом достала телефон. Первым делом — не Маркусу. Я набрала номер дома.

Трубку сняли почти сразу.

— Алло? — прозвучал взволнованный голос Демида.

— Всё, — сказала я, и голос мой сорвался от смеха и слёз одновременно. — Всё получилось. Защитилась.

— Ура-а-а-а! — он закричал так, что я отодвинула телефон от уха. — Так значит, ты сейчас домой? Сразу? Мы ждём! Я клубнике уже рассказал!

— Да, — улыбнулась я — Сейчас домой. Всё расскажу. И… приготовь «Монополию». Без жадности.

— Договорились!

Я подошла к машине, всё ещё улыбаясь сама себе, рылась в сумке в поисках ключей. И в этот момент что-то холодное и острое с болезненным давлением уперлось мне точно между лопаток, сквозь тонкую ткань платья.

Весь воздух вырвался из легких. Вся кровь отхлынула от лица, застучав где-то в висках. Я замерла, не смея пошевелиться, пальцы сжимая холодный металл ключей.

— Что, думала, всё? — голос прозвучал прямо у моего уха. Тихий, срывающийся, налитый такой ненавистью, что по спине пробежали ледяные мурашки.

— К-Костя… — выдохнула я, не веря. Это был кошмар. Самый страшный, из тех, что приходили по ночам.