Все началось с измены

Глава 8 Все серьезно

Утро среды началось со звонка с незнакомого номера.

— Доброе утро, с вами говорит Людмила Викторовна, адвокат, представляю интересы господина Маркуса Давидовича.

Я села на кровати, мгновенно проснувшись. Так вот как это выглядит — «адвокат свяжется».

— Доброе утро, да, это Мария Соколова.

— Мария, здравствуйте. Мне поручено заняться вопросом о систематических оскорблениях и клевете в ваш адрес. Для начала процедуры мне нужны скриншоты всех оскорбительных сообщений, если они сохранились. А также ваше письменное заявление с изложением фактов, включая инцидент вчерашнего дня на парковке. Вы готовы предоставить эти материалы?

Она говорила быстро, чётко, без лишних эмоций. Как хирург перед операцией.

— Я… да, скриншоты есть. И заявление… я могу написать, — проговорила я, чувствуя, как внутри смешиваются облегчение и новая порция тревоги. Это становилось очень серьёзно.

— Отлично. Пришлите скриншоты на этот номер в мессенджере. Черновик заявления я вам скину шаблонным. Заполните, подпишите скан и верните. После этого мы подадим заявление в полицию и запрос в университет о служебном расследовании на предмет поведения сотрудника.

«В университет»… Значит, Маркус Давидович решил бить не только кулаком, но и по карьере. Холодно и эффективно.

— Хорошо, — сказала я. — Я всё сделаю.

— Ещё один момент. Господин Маркус Давидович просил передать: это не попытка давления на вас. Вы в любой момент можете отказаться от продолжения дела. Но если вы согласны, мы доведём его до конца. Жду материалы.

Она положила трубку, оставив меня в тишине с бьющимся сердцем. Это была не просто помощь. Это было полноценное втягивание в его методы ведения войны. Чисто, законно, безжалостно. Я вздохнула, открыла телефон и стала искать те самые грязные сообщения. Теперь они выглядели не просто как оскорбления, а как улики.

Я встала, ощущая тяжесть во всём теле, и налила себе крепкого кофе. Потом — долгий, почти болезненно горячий душ, пытаясь смыть с себя не только пот, но и это липкое чувство унижения, страх и остатки вчерашнего кошмара.

«Боги, — думала я, стоя под струями воды. — Стыдно-то как… Что Маркус Давидович всё это видел. Весь этот цирк. Мои слёзы. Мою беспомощность. И как он… вмешался». Мысль о его ударе до сих пор вызывала смешанные чувства. Это было спасение, но спасение такое… варварское. И от этого было ещё более неловко.

Завернувшись в халат, с мокрыми волосами, я потянулась к телефону, чтобы проверить время. И тут пришла смс. От Демида.

Моё сердце ёкнуло.

Демид:«Маша, привет! А что такое „шлюха“?»

Я ахнула, читая эти слова. Воздух перехватило. Ребёнок. Восьмилетний ребёнок спрашивает у меня значение этого грязного, похабного слова, которое вчера выкрикнул в мой адрес тот нехороший мужчина.

Я стояла посреди кухни в халате, потрясённая, чувствуя, как кровь отливает от лица. Сообщение продолжалось:

Демид:«Ну, вы же учитель русского, должны знать… А то Георгий отказался рассказывать, а у отца боюсь спросить.»

Вот оно. Детская логика, ставящая в тупик. Учительница должна всё знать. А взрослые отмалчиваются. И он, с его доверием и цепкой памятью, пришёл ко мне. Он запомнил это странное, резкое слово, прозвучавшее перед дракой. Слово, которое стало спусковым крючком для его отца.

Я села на стул, чувствуя, как мир снова начинает раскачиваться. Как ответить? Солгать? Сказать «не знаю» — и разрушить его веру в меня как в эксперта? Дать сухое, словарное определение? Но он почувствует фальшь и пойдёт искать ответ в интернете, где всё может быть объяснено куда грубее. Или… сказать правду? Горькую, страшную правду о том, что это обидное, плохое слово, которым злые и слабые люди пытаются унизить женщин, когда у них не остаётся других аргументов.

Но тогда придётся объяснять, почему это слово прозвучало. Придётся хотя бы частично приоткрыть завесу над вчерашним конфликтом. Над тем, что этот мужчина был когда-то мне близок, а теперь говорит гадости. Это слишком сложно для восьмилетнего мальчика, которого и так растили в теплице суровой, но стерильной взрослости, далёкой от таких грязных сцен.

Я закрыла глаза, собираясь с мыслями. Это был не просто вопрос о значении слова. Это был педагогический, этический и человеческий вызов. Первый по-настоящему трудный урок. И от того, как я на него отвечу, может зависеть многое в наших с Демидом отношениях — останусь ли я для него просто «училкой» или тем взрослым, которому можно задавать самые неудобные вопросы. И, возможно, в том, как Маркус Давидович будет видеть меня дальше — как проблему, принесшую в его дом грязную лексику, или как человека, который может грамотно и бережно оградить его сына от этой грязи.

Я: Демид, доброе утро. Это плохое, обидное слово. Очень плохое.

Демид: Да, я это понял. Папа так разозлился, когда тот мужчина его сказал. А что оно значит? Ну, например, могу я девочку, которая меня обидит, так назвать? Или нет?

Я снова почувствовала, как подкатывает тошнота от необходимости объяснять это. Но его вопрос был логичен. Он искал границы, понимание, как работает это «оружие».

Я: НЕТ. Ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось, никогда, слышишь, НИКОГДА не используй это слово. Оно — как грязная лужа. Если ты его произнесёшь, то не её обольёшь грязью, а сам в этой луже окажешься. Это ниже твоего достоинства. Ты — умный, сильный мальчик. Сила и ум — не в том, чтобы обидеть плохим словом. Они — в том, чтобы быть выше этого.

Пауза. Я видела, как на экране телефона мигают три точки — он печатает.

Демид: А почему оно плохое? Оно же просто слово. Как «дурак», например.

Я: Потому что оно не про то, что человек сделал плохо. Оно про то, чтобы унизить, оскорбить, сделать маленьким и грязным. Оно придумано, чтобы ранить именно девочек и женщин. И тот, кто его использует, — не сильный. Он слабый. Потому что у него не хватает ума или смелости сказать что-то по делу. Он просто брызгает грязью. А ты хочешь быть таким?

Демид: Нет…

Я: Вот и хорошо. Запомни: есть слова, которые помогают, а есть — которые только ломают. Это слово — ломающее. Его не должно быть в твоём словаре. Никогда. Обещаешь мне?

Демид: Обещаю… А вы… вы сильно обиделись тогда?

Я: Да, Демид. Мне было очень обидно и неприятно. Но знаешь что? Меня защитили. И это — правильная реакция на такое слово. Не отвечать тем же, а просто не позволять, чтобы тебя так обижали. И защищать тех, кого обижают.

Демид: Как папа.

Я: Да. Как твой папа. Он показал, что это слово нельзя оставлять без ответа. Но лучший ответ — не кулак, хотя иногда и он нужен, а твёрдость и уверенность, что ты не позволишь с собой так обращаться. Понял?

Демид: Кажется, да… Спасибо, Маша.

Я: Спасибо тебе, что спросил. Всегда спрашивай, если что-то непонятно. Лучше спросить у того, кому доверяешь, чем гадать или искать в плохих местах.

Демид: Хорошо! А вечером можем в Соньку?

Я: Если все уроки сделаешь и если папа не будет против.

Демид: Он не против! Я уже спросил! До вечера!

Разговор закончился. Я отложила телефон, чувствуя странную смесь опустошения и облегчения. Это был один из самых трудных уроков в моей жизни, и я провела его по смс. Но, кажется, справилась.

И тут пришло новое сообщение. Уже с другого номера.

Неизвестный номер:«Мария Сергеевна. Благодарю за разъяснение сыну. Маркус Давидович.»

Кратко. Сухо. Но в этом «благодарю» был целый мир. Он видел переписку. Или Демид ему сам рассказал. И он… одобрил. Моё сердце отозвалось тихим, но тёплым стуком.

Я отложила телефон и подошла к окну и уставилась на серое небо над спальными районами. И меня осенило.

Я — передатчик. Прокладка. Буферная зона.

Маркус Давидович не может или не хочет объяснять сыну, что такое «шлюха». Георгий отмалчивается. Но мне — можно. Потому что я нанятый персонал. Потому что я безопасна. Я — тот самый «специалист», которого привлекли для решения деликатной проблемы: не только подтянуть русский, но и… восполнить какой-то дефицит нормального человеческого общения. Демид тянется ко мне не только за правилами правописания. Он тянется за сказкой на ночь, за игрой на площадке, за простым разговором о плохих словах. За тем, что, видимо, недополучает от своего холодного, прекрасного, недоступного отца.

А Маркус… Он наблюдает. Он контролирует. Он вмешивается, когда нужно нанести удар (буквально). И он благодарит, когда я делаю за него ту часть работы, которую он, по каким-то своим причинам, делать не может или не умеет. «Благодарю за разъяснение сыну». Не «спасибо, что помогли», а «спасибо, что выполнили функцию, которую я делегировал».

Меня использовали. Используют. И в какой-то степени я сама на это согласилась, подписав тот договор. Я стала частью механизма по коррекции воспитания «молодого господина». Удобным, компетентным, относительно дешёвым (по меркам его мира) инструментом.

От этой мысли стало горько. Но вместе с горечью пришло и жёсткое, трезвое понимание. Да, я — прокладка. Но прокладка — это тоже важная деталь. Она смягчает удары. Она предотвращает трение. Возможно, именно в этой роли я сейчас больше всего нужна Демиду. Чтобы быть тем взрослым, который не боится его вопросов, который может быть рядом не как начальник или слуга, а как… просто человек.

А что до Маркуса Давидовича… Он платит. Не только деньгами. Он платит тем, что допускает меня в своё пространство, тем, что доверяет (пусть и вынужденно) самое ценное — сына. И тем, что сегодня сказал «благодарю».

Может, это и есть наша странная сделка. Я отрабатываю долг, да. Но параллельно я становлюсь тем мостиком, по которому этот одинокий, слишком взрослый мальчик может хоть изредка перебираться в мир простых чувств. А его отец… наблюдает с другого берега, иногда подаёт знаки. И, возможно, именно через меня он тоже что-то пытается понять или достучаться.

Я вздохнула, повернулась от окна и пошла собираться. Чувство использованности никуда не делось. Но к нему добавилось что-то вроде ответственности. Да, я — передатчик. Но от того, какой сигнал я буду передавать, зависит очень многое. И эту роль, как ни крути, теперь нужно играть до конца. И играть хорошо.

«Сегодня сонька… — подумала я, просматривая гардероб. — Значит, надо одеться удобнее». Отложила в сторону строгие юбки-карандаши. Выбрала элегантные тёмно-серые брюки из мягкой ткани и простую, но хорошо сидящую шёлковую блузку без вычурностей. Удобно, стильно, и не сковывает движений, если придётся активно жестикулировать.

«Сегодня раньше… в пять. Боги, уже почти три». Я быстро собралась, на ходу просмотрев скинутую Георгием ссылку на программу по математике. Пробежалась глазами по темам: дроби, уравнения, начало геометрии… «Ну, всё просто. Значит, и с этим могу помочь».

Я вышла из подъезда — и замерла. У дома, как и всегда, стоял мой старенький «Солярис». Но рядом с ним, в безупречной стойке «смирно», ждал Георгий. Он был не за рулём внедорожника, а рядом с моей машиной.

— Добрый день, — сказал он, слегка кивнув. — Я рассчитал примерное время вашего выезда и подогнал ваш автомобиль. Чтобы вы не теряли времени.

— Добрый день… — я была ошеломлена. — Ого… Это… сильно.

Такого уровня сервиса я не ожидала. Они не просто встроили меня в своё расписание. Они начали оптимизировать моё время, мою логистику. Это было и лестно, и слегка пугающе. Значит, я теперь часть их системы настолько, что моё опоздание или неудобство — это сбой в их отлаженном механизме.

— Садитесь, пожалуйста. Поедем, — он открыл мне пассажирскую дверь моего же автомобиля.

Я молча кивнула и села. Было странно видеть Георгия за рулем «Соляриса». Он выглядел в нём как пилот космического корабля в кабине детской коляски, но его поза и концентрация оставались безупречными.

Машина тронулась плавно, совсем не так, как я вожу.

— Мария Сергеевна, — нарушил тишину Георгий, не отрывая глаз от дороги. — Спасибо, что Демиду разъяснили ситуацию с тем… словом.

— Не за что, — ответила я, глядя в окно. — Лучше уж я, чем он потом полезет искать значение в интернете или ещё куда похуже.

— Это точно, — коротко согласился Георгий, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, похожего на искреннюю озабоченность, выходящую за рамки служебного долга. — Молодой господин… он многое впитывает. И не всё, что впитывает, стоит понимать.

В его словах был целый мир намёков. На что ещё «впитывал» Демид? На холодность отца? На изоляцию? На груз ожиданий? Я промолчала, понимая, что Георгий выдал мне кусочек доверия, и давить на него расспросами нельзя.

Мы ехали в тишине, но теперь это молчание было не неловким, а скорее… союзническим. Мы оба, каждый по-своему, были вовлечены в жизнь того мальчика в огромном доме на Рублёвке. И, кажется, оба хотели для него лучшего, чем просто бездушное следование правилам «высшего света».

— Знаете, — после паузы сказал Георгий, его голос в тишине салона звучал непривычно задумчиво, — непривычно видеть молодого господина таким… открытым. На площадке, в сообщениях… Обычно он держится весьма сдержанно.

— Он ребёнок, — мягко возразила я, но сама понимала, что это не просто констатация. Это было напоминание нам обоим.

— Да, — согласился Георгий. — Но, как вы, наверное, уже могли заметить, семья… не простая. Обстоятельства не всегда позволяют быть просто ребёнком.

Его слова были осторожны, но в них сквозила та самая правда, которую я сама начала ощущать кожей. Я почувствовала, как нарастает внутреннее сопротивление — не хотелось обсуждать за спиной ни Демида, ни, тем более, Маркуса Давидовича.

— Я не смею анализировать или что-то думать в эту сторону, — аккуратно, но твёрдо сказала я, глядя на его затылок в зеркале заднего вида. — Моя задача — помогать с учебой. И, по возможности, быть… просто взрослым, которому можно задать вопрос.

Георгий на секунду встретился со мной взглядом в зеркале, и на его обычно невозмутимом лице промелькнула лёгкая, почти неуловимая улыбка.

— Всё так, — кивнул он. — Но от глаз, мисс Мария, не скроешь. Особенно — от внимательных.

В его словах не было угрозы. Было… признание. Он видел, что я не просто механический исполнитель. Что я вижу их — не как картинку из журнала, а как людей со своей сложной, возможно, болезненной динамикой. И, кажется, он это не только принимал, но и в какой-то мере одобрял.

Мы подъехали. Георгий, с присущей ему безупречностью, открыл мне дверь. Я ещё не успела сделать шаг, как на пороге дома появилась живая, энергичная фигурка. Демид, не в силах сдержать нетерпения, подпрыгивал на месте.

— Мария Сергеевна! Пойдёмте скорее! Я быстро-быстро всё сделаю по урокам, и — в Соньку! Прям сразу! Я уже мяч приготовил!

Его энтузиазм был таким заразительным и таким нормальным после тяжёлого разговора в машине, что я не могла не улыбнуться.

— Давай, заряженный, — сказала я, поднимаясь по ступеням. — Но сначала — диктант и сказка. Без этого никакого футбола. Договорились?

— Договорились! — он схватил меня за руку и почти потащил за собой в дом, в сторону нашего класса, оставив Георгия с его тихими наблюдениями и мне — странное чувство, что я шагаю не просто на урок, а глубже в самую сердцевину этой «непростой» семьи.

Он вбежал в учебную комнату и шумно уселся за парту, от нетерпения ёрзая на стуле.

— Давайте скорее! Диктант, сказка и — сонька!

Я улыбнулась, ставя на стол свою сумку. Его энергия была лучшим лекарством от всех вчерашних и сегодняшних тяжёлых мыслей.

— Хорошо, хорошо, — успокоила я его, доставая листок. — Но правила знаешь? Сначала — работа. Качественная. Потом — игра. Итак, тема диктанта: «Весна в городе». Готов? Берём ручку.

Он тут же выпрямился, приняв вид предельно серьёзного ученика, но в уголках его глаз всё ещё танцевали весёлые чертики.

— Готов!

Я начала диктовать, специально включив в текст несколько «опасных» мест на те правила, которые мы проходили. Он писал, высунув кончик языка от усердия, иногда замирая, чтобы вспомнить правописание. Было видно, что он старается не просто для оценки, а чтобы поскорее получить свой заслуженный приз.

— Готово! — он с силой поставил точку и потянул тетрадь ко мне.

Я быстро проверила. Одна ошибка на пропущенный мягкий знак. В целом — отлично.

— Молодец! Пять с минусом. Минус — вот здесь. Помнишь правило?

— Помню! — он кивнул. — Это глагол, и он отвечает на вопрос «что делать?», значит, нужен мягкий знак. Я просто торопился.

— Именно. Торопливость — главный враг грамотности. Но для первого сегодняшнего захода — прекрасно. Сказку выбирай.

Он тут же полез в рюкзак и достал не учебник, а тоненькую, красочно иллюстрированную книжку — «Маленький принц». Я удивилась.

— Это мы в школе внеклассно читаем, — объяснил он. — Но я не всё понял. Можно про него?

— Можно, — я снова улыбнулась. Это был неожиданный и очень взрослый выбор для «сказки». — Но это не совсем сказка на ночь. Это философская притча. Будем разбираться.

Мы прочитали первую главу. Он слушал внимательно, задавал вопросы: «А почему он нарисовал удава, который съел слона? Взрослые действительно такие глупые?» Я объясняла, как могла, чувствуя, как сама погружаюсь в этот странный, мудрый мир.

— Ладно, — сказал он, когда я закрыла книгу. — Теперь я понял про удава. А теперь — в соньку!

Он выскочил из-за парты и снова схватил меня за руку и потянул в глубь дома.

— Мария Сергеевна, а вы хоть раз играли? А то вдруг вы только подтягиваться умеете, а в FIFA — нет?

— В футбол на улице — да, — призналась я, сбиваясь с ног за его стремительным марш-броском по коридору. — А вот в «Соньку»… честно? Нет. Я больше по старым добрым «танчикам» или квестам.

— О! Значит, научу! Я же профессионал! — заявил он, и в его голосе снова зазвучали отцовские нотки уверенности, но теперь они были направлены на покорение виртуальных футбольных полей.

Он привёл меня в свою игровую комнату. Это был не детский беспорядок, а скорее минималистичный high-tech коворкинг для развлечений: огромный экран, игровое кресло, аккуратные стеллажи с дисками и приставками. Всё чисто, дорого и… немного бездушно. Как и всё в этом доме.

— Так, садись! — он сунул мне в руки один геймпад, сам схватил второй и устроился рядом на пуфе. — Я тебе правила объясню. Это FIFA 25. Вот это — пас, это — удар, это — финт. Я буду за «Манчестер Сити», а ты… выбери любую команду, всё равно проиграешь!

Я рассмеялась, принимая вызов. На экране загорелись яркие цвета стадиона. Я выбрала первую попавшуюся команду — «Спартак», из-за ностальгии. Первые минуты были катастрофой. Мои виртуальные футболисты бегали как пьяные, пасы летели не туда, а Демид, хихикая, забивал мне гол за голом.

— Видишь? Профессионал! — ликовал он после очередного красивого гола в стиле «рабоны».

— Дай-ка мне привыкнуть, наглец! — огрызнулась я, но смех прорывался сквозь притворное раздражение.

И постепенно я втянулась. Мы кричали, спорили о несправедливых фолах (я) и хвастались крутыми голами (он). В этот момент он не был «молодым господином». Он был просто мальчишкой, увлечённым игрой. А я… я на время забыла, где нахожусь и кто его отец.

Дверь в комнату была приоткрыта. И в какой-то момент, оторвав взгляд от экрана после моего первого случайного, но очень красивого гола, я мельком увидела в щелке двери неподвижную тень. Высокую, стройную. Маркус Давидович. Он стоял и молча наблюдал. Не за уроками. Не за поведением. А за тем, как его сын, забыв о всей своей «важности», хохочет и спорит из-за видеоигры с молодой женщиной в деловых брюках, которая только что учила его русскому языку.

Он не вошёл. Не сделал замечания. Просто постоял немного, а потом так же бесшумно исчез.

А мы доиграли матч. Я, разумеется, проиграла с разгромным счётом.

— Ну ничего! — великодушно заявил Демид, выключая приставку. — Для первого раза даже неплохо! В следующий раз научу тебя делать «эль-транко»!

Я улыбнулась, откладывая геймпад. Этот «урок» прошёл не по плану. Но, возможно, он был нужнее всех грамматических правил. Потому что здесь, за виртуальным футболом, мы строили не учебный, а человеческий контакт. И, судя по тени в дверном проёме, отец это видел. И, похоже, снова не стал вмешиваться.

— Да, кстати! — Демид отложил геймпад, как будто только что вспомнил что-то очень важное. — Папа разрешил заниматься математикой! И просил узнать, когда у вас свободны дни.

Я обрадовалась. Это было признание моей компетентности, пусть и в виде делового запроса.

— Отлично! А у тебя как с расписанием? Я могу в оставшиеся дни — во вторник, четверг и, если очень нужно, в субботу утром.

— Очень нужно! — тут же закивал он. — Значит, вторник, четверг, суббота! Георгию скажу, он внесёт в график.

Он замолчал, вдруг заерзал и потупил взгляд, перебирая шнурки от геймпада. Такая внезапная застенчивость была ему совсем не свойственна.

— Мария Сергеевна, а… эм… вот вы же девочка…

— Ну, да, последний раз проверяла — девочка, — улыбнулась я, стараясь говорить легко, чувствуя, что назревает что-то важное.

Он пододвинулся ближе и понизил голос до конспираторского шёпота, хотя мы были одни в комнате:

— Просто… эм… мне девочка одна нравится. В школе. А вот как ей сказать, чтобы она… ну, не рассмеялась или ещё чего…

Я сидела на ковре рядом с ним, как вкопанная. Мозг лихорадочно заработал. Восемь лет. Первая симпатия. И он спрашивает об этом у меня. Не у отца. Не у Георгия. Не у школьных приятелей. У своей репетиторши по русскому, которая въехала в машину отца.

Сердце екнуло — от умиления, от ответственности, от понимания, какой это хрупкий и важный момент.

— О… эм… — я сама запнулась, собираясь с мыслями. — А ты у папы спрашивал? Ты же мальчик, он тоже был мальчиком, наверняка…

— Ну, эм, нет… — Демид покраснел и отвернулся. — С папой про такое… как-то не очень. Он скажет: «Не время, учёба важнее» или что-то в этом роде. А я подумал, что… эффективнее будет у тебя спросить. Ты же девочка. И со своей стороны видишь… по-другому.

Слово «эффективнее» прозвучало так по-взрослому, так по-маркусовски, что я чуть не фыркнула. Но его искренность была неподдельной. Он подошёл к этому как к задаче, которую нужно решить оптимальным способом. И выбрал меня в качестве эксперта.

Я сделала глубокий вдох, отодвинув в сторону мысли о том, как отреагирует на такие консультации его отец.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Раз доверил — значит, попробуем разобраться. Но давай договоримся: это будет наш секрет. Пока. Ладно?

Он кивнул, и в его глазах вспыхнула надежда и огромное облегчение.

— Во-первых, — начала я осторожно, — смеяться она не должна. Если девочка хорошая и умная. А если посмеётся над твоими чувствами — значит, она не очень-то и хорошая, и не стоит из-за этого переживать. Но давай исходить из лучшего. Расскажи, что она за девочка? Чем увлекается?

Он оживился:

— Её зовут Алиса. Она новая, из Англии приехала. У неё волосы рыжие, и она очень здорово рисует! И по-русски ещё плохо говорит, но смешно, не как все.

— Понимаю, — я улыбнулась. — Значит, она творческая, необычная. Может, начать с общего дела? Предложить ей вместе что-нибудь нарисовать? Или помочь с русским? Ты же отлично знаешь язык, можешь быть её гидом.

Лицо Демида озарилось, как будто я открыла ему великую тайну.

— Точно! Можно помочь с русским! Это же… естественно! Спасибо, Мария Сергеевна!

— Не за что, — я потрепала его по волосам, а он на этот раз даже не отпрянул. — Главное — будь собой. И будь добрым. Девочки это ценят. Договорились?

— Договорились! — он вскочил на ноги, полный новых планов. — Теперь точно завтра подойду!

В этот момент в дверь тихо постучали. Вошёл Георгий.

— Молодой господин, пора готовиться к ужину. Мисс Мария, машина подана.

Мы переглянулись с Демидом. В наших взглядах было секретное соглашение. Я поднялась, собирая вещи.

— До четверга, Демид, — поправила я себя, собирая вещи. — Завтра у нас математика. И помни про секрет.

— Помню! — он шёпотом ответил и убежал, оставив меня наедине с Георгием.

Тот проводил меня до выхода, и в его взгляде, как мне показалось, было молчаливое понимание. Он видел, как Демид выбежал из комнаты окрылённым. И, возможно, догадывался, о чём мы говорили.

Я ехала домой с тёплым, но тревожным чувством на душе. Я только что стала не просто репетитором, не просто «передатчиком». Я стала доверенным лицом. И это было одновременно и почётно, и страшно. Потому что в мир восьмилетнего мальчика, который «не такой, как все», я только что внесла что-то очень личное. И как на это посмотрит его отец, холодный и всевидящий Маркус Давидович, я не знала.

Мысли крутились, как белка в колесе: дроби и уравнения, детская влюблённость, оценивающий взгляд Маркуса, необходимость самой повторить школьную программу элитной школы… Впереди был ещё один шаг вглубь этой странной вселенной.

Я подъехала к своему дому, к своему островку нормальности, и уже собиралась выключить зажигание, как замерла.

У подъезда, прислонившись к стене, стоял он. Костя. На его лице цвел синюшно-багровый синяк — живое напоминание о вчерашнем кулаке Маркуса Давидовича. Но это было не самое страшное. Самое страшное было в его глазах. В них горела тихая, концентрированная, безумная злоба. Он не метался, не кричал. Он просто стоял и ждал. Как паук.

Сердце упало куда-то в пятки, в ушах зашумело. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я не стала выходить. Не стала даже глушить мотор. Резко посмотрела по зеркалам, вывернула руль и, нажав на газ, рванула от подъезда прочь. В зеркале заднего вида мелькнуло его лицо, искажённое яростью от того, что добыча ускользнула.

Я отъехала на пару кварталов, забилась в угол пустой парковки у супермаркета и, дрожащими руками, стала рыться в телефоне. Набрала Аню.

Она взяла на первом гудке.

— Маш? Что случилось?

— Он… он у моего подъезда, — выдавила я, с трудом контролируя голос. — Костя. С синяком. Стоит и ждёт. Смотрит… Ань, он смотрит как ненормальный.

— Блядь, — кратко и выразительно выругалась Аня. — Слушай меня внимательно. Ты НИКОГДА не подъезжаешь к дому одна, пока эта ситуация не разрешится. Поняла? Никогда. Маша, мчи ко мне. Сейчас же. Не останавливайся, не думай. Просто езжай. Двери будут открыты.

Её команда, чёткая и безоговорочная, была как спасательный круг. Не надо было думать, принимать решения. Просто выполнить.

— Хорошо, — прошептала я. — Я еду.

— Молодец. Включи навигатор и гони. По дороге звони, если что. Если увидишь, что он за тобой — сразу на любую заправку, в отделение полиции или под охрану ТЦ и звони 112. Я предупрежу консьержку, тебя сразу пропустят. Гони!

Мы положили трубки. Я трясущимися руками вбила в навигатор адрес Ани и рванула в поток машин. Сердце бешено колотилось, но её команды структурировали панику. Я не оглядывалась, следила за дорогой и зеркалами. Поп-музыка из радио казалась сейчас кощунственной, и я выключила её, оставив только голос навигатора и шум двигателя.

Дорога до Аниной квартиры в центре показалась вечностью. Каждая машина похожего цвета заставляла вздрагивать. Но вот знакомый дом, шлагбаум (консьержка, как и обещала Аня, тут же подняла его, увидев номер), тёмный двор.

Я заглушила машину в самом освещённом углу и почти выбежала из неё, бросившись к подъезду. Двери действительно были открыты. Я влетела в лифт и, только когда двери её квартиры захлопнулись за моей спиной, а Аня обхватила меня крепкими объятиями, я позволила себе выдохнуть и расплакаться — от страха, от злости, от бессилия.

— Всё, всё, — бормотала Аня, гладя меня по спине. — Ты в безопасности. Завтра с твоим адвокатом будем решать вопрос с этим придурком. А сегодня — ты здесь. И всё.

— Ань… Я тебе не всё рассказала, — прошептала я, уткнувшись лицом в подушку на её диване. Силы держать всё в себе больше не было.

Аня, сидевшая рядом с чашкой чая, насторожилась.

— Боже, Маш… Костя что-то ещё выкинул? Хуже, чем сообщения?

— Да… нет… то есть да, но не только… — я села, обхватив колени. — Я встретила его у универа после защиты. Он… он на коленях ползал, умолял. Потом спрашивал, нашла ли я кого… А потом…

Я замялась, вспоминая ту сцену. Детали всплывали, обжигая.

— А потом подбежал Демид. Сын Маркуса Давидовича. Сказал Косте, чтобы он меня отпустил. Костя, увидев Маркуса… он взорвался. Назвал меня… шлюхой. При Демиде. И Маркус… Маркус просто заехал ему по челюсти. Одним ударом. Бам. И увёз меня с Демидом.

Аня сидела с открытым ртом, её чай остывал.

— И… в общем, — продолжила я, выдыхая, — Маркус сказал, что адвокат свяжется. И сегодня утром адвокат позвонила. Готовят иск за клевету и оскорбления. И запрос в универ о служебной проверке Кости. Всё по-взрослому.

Аня медленно поставила чашку на стол. Её лицо выражало целую гамму эмоций: шок, ярость, восхищение и легкую тревогу.

— Ого-го-го… — протянула она наконец. — Вот это повороты. То есть этот твой ледяной аристократ не только тебя физически прикрыл, так ещё и в правовое поле вышел? Со всей своей мощью?

— Похоже на то.

— И… и сын его всё это видел? Драку и… это слово?

— Да, — кивнула я, и снова стало стыдно. — И потом он у меня спросил, что это слово значит. По смс.

— Боже… бедный малыш. Ну, и что ты сказала?

— Что это очень плохое слово и что его никогда нельзя использовать. Что оно ниже его достоинства. Кажется, он понял.

— Молодец, — Аня одобрительно кивнула. — А этот… Маркус. Он знает, что ты Демиду объясняла?

— Знает. Он даже поблагодарил меня за разъяснение. Смской.

Аня задумчиво хмыкнула.

— Интересный персонаж. С одной стороны — кулаками машет, с другой — благодарит за педагогическую работу. Сложный. Но, кажется, на твоей стороне. И это сейчас главное.

Я слабо улыбнулась. Она, как всегда, умела найти светлую сторону даже в самом жутком бардаке.

— Ань, я боюсь. Что Костя сейчас сделает что-то непоправимое. Он же у подъезда стоял…

— Поэтому мы завтра с адвокатом и обсудим охранный порядок. Или ты временно переезжаешь сюда. Или к своему работодателю на Рублёвку в караулку, — она сказала это с полной серьёзностью. — Шутки в сторону, Маш. Если этот придурок стал сталкером, это уже не бытовуха, это угроза. И с ней нужно бороться всеми средствами. И хорошо, что у тебя теперь есть средства покруче моих матерных криков.

Она обняла меня за плечи.

— Всё будет хорошо. Ты сильная. Ты пережила измену и побег. Переживёшь и этого уродца. А теперь давай спать. Завтра у тебя математика с юным господином, а у нас с адвокатом — большая игра. Нужны силы.

И, как ни странно, после этого разговора, после того как я выложила всё, что накопилось, мне действительно стало легче. Пусть завтра будет страшно. Но я была не одна. У меня была Аня. И, как ни дико это звучало, у меня теперь был и Маркус Давидович с его адвокатами.

Я проснулась от запаха кофе и яичницы. Аня уже вовсю хозяйничала на крохотной кухне, её лицо было сосредоточенным и немного злым.

— Маш, просыпайся! Пока ты спала, твой козёл не дремал, — сказала она, не отрываясь от сковородки. — Звонил с разных номеров. Я один взяла, представилась твоей адвокаткой. Там он такой… орал, что ты, оказывается, ему ещё когда-то изменяла «направо и налево» и вообще «падкая на деньги». Полный бред, естественно. Просто пена от бессилия.

Я села на кровати, потирая лицо. Усталость от стресса никуда не делась, но добавилась ещё и тошнотворная тяжесть от этих новостей.

— Мда… — выдохнула я. — Он окончательно конченый. Спустился до уровня базарной бабки, которая грязь поливает, когда проигрывает.

— Я тебе сразу говорила! — Аня энергично переложила яичницу на тарелку и подала мне. — Он не просто бабник, он — мелкий, мстительный и трусливый. Боится, что его карьера сейчас накроется, вот и мечется. Грязью брызгает.

Она села напротив, серьёзно глядя на меня.

— Но это хорошо.

— Что хорошего-то? — удивилась я, отодвигая тарелку. Аппетита не было.

— Это — доказательства! — Аня ткнула вилкой в воздух. — Ты же всё записывала, да? Все эти звонки и смс? Адвокату твоему отправишь. Это же чистой воды преследование и клевета. Чем больше он себя так ведёт, тем крепче петля на его шее. Психологическое давление, преследование… Это же не просто оскорбление в порыве гнева. Это система.

Она была права. Его истерика работала против него. Но от осознания этого не становилось легче на душе.

— Значит, сегодня первым делом — звонок адвокату, Алисе Викторовне, — сказала я, заставляя себя сделать глоток кофе. — Передам всё. А потом… потом у меня математика.

Аня приподняла бровь.

— Кстати да! Твой первый день в роли училки-универсала. Как себя чувствуешь? Готова к дробям и синусам?

— Готова, — я попыталась улыбнуться. — Программу смотрела, всё в рамках школьного курса, хоть и углублённого. Главное — отвлечься. Хоть на пару часов.

— Ладно, — Аня встала и похлопала меня по плечу. — Завтракай. Потом — звонок адвокату. Потом — в бой за знания. А вечером отчитаешься мне, как прошло. И если этот придурок ещё раз позвонит — я ему такого наговорю, что он забудет, как русский язык называется. Договорились?

— Договорились, — я кивнула, и на душе стало чуть светлее. С Аней и правдой за спиной можно было пережить и не такое. А день только начинался.

— Маш, слушай сюда, — Аня посмотрела на меня строго — Не езди пока в свою квартиру. Ни под каким предлогом. Где я живу, этот урод не знает. Поэтому после Рублёвки — сразу ко мне. Поняла? Прямо с порога его дома — в машину и сюда. Без остановок.

Я кивнула. Её план был единственно разумным.

— Спасибо, Ань. Без тебя я бы…

— Да ладно, — махнула она рукой. — Мы с тобой.

И в этот момент мой телефон, лежавший на столе, завибрировал. Я посмотрела на экран — и выдохнула со стоном. Несостоявшаяся свекровь. Ирина Петровна. Опять. Видимо, Костя, не добившись от меня ответа, пустил в ход тяжёлую артиллерию — маму.

Аня, увидев моё лицо, тут же поняла.

— Опять она? Не бери!

— Возьму. Но это в последний раз.

Я нажала на зелёную кнопку и поднесла телефон к уху, приготовившись к очередной порции манипуляций и слёз.

— Машенька, доченька! — её голос в трубке звучал не так слащаво, как в прошлый раз. В нём сквозили обида и усталость. — Ну сколько можно? Костя весь в слезах, говорит, ты его оклеветала, адвокатов каких-то наняла! И ещё он про какого-то мужчину говорил, с которым ты… Ну, я даже повторить не могу! Это правда?

Я закрыла глаза, собирая всё своё спокойствие.

— Здравствуйте, Ирина Петровна. То, что говорит ваш сын — ложь. Никаких мужчин у меня не было, пока я была с ним. Адвокат занимается тем, что прекращает его преследование и оскорбления в мой адрес. В том числе публичные. И если он «в слезах», то это слезы не раскаяния, а злости от того, что его разоблачили.

— Но он же не мог просто так… Вы же собирались пожениться! — в её голосе прозвучала нота отчаяния.

— Собирались. А потом я застала его с другой. В его же кабинете. За неделю до свадьбы. Это факт, Ирина Петровна. Я не собираюсь это больше обсуждать. Я сообщила вам причину. Больше звонить мне, пожалуйста, не надо. Вы хороший человек, и мне жаль, что вы оказались в такой ситуации. Но ваш сын — взрослый мужчина, и он сам отвечает за свои поступки. Всего вам доброго.

Я положила трубку, не дожидаясь ответа. Руки дрожали, но внутри было странное, горькое облегчение. Я сделала это. Чётко, без истерик, но твёрдо.

Аня смотрела на меня с одобрением.

— Молодец. Теперь, надеюсь, до неё дойдёт. А если нет — просто блокируй. Ты им ничего не должна.

— Да, — выдохнула я. — Ничего. Пора собираться. У меня через полтора часа математика.

Я надела серую юбку-карандаш и голубую шёлковую блузку — свежо, по-весеннему. Собрала свои непослушные кудри в высокий, но всё равно пушистый хвост, легкий макияж — и почувствовала себя готовой если не к празднику, то хотя бы к спокойному, рабочему дню. Поехала на Рублёвку, и погода за окном действительно была отличной, майской: солнце, зелень, ощущение простора и лени, которые обычно дарит длинные выходные.

«Демид в школе не учится. Три выходных, — подумала я. — Но репетиторство не отменялось». В его мире, видимо, слово «каникулы» имело иное значение. Или, может, ему самому было интересно? Последняя мысль заставила меня улыбнуться.

Я заехала во двор, и ещё до того, как я заглушила мотор, из дома выбежал Демид. Он был не в строгой домашней форме, а в удобных шортах и футболке с каким-то супергероем.

— Мария Сергеевна, с Первым мая! — крикнул он, подбегая к машине.

— С Первым мая, Демид! — я вышла, улыбаясь его энергии. — А знаешь, что это за праздник?

Он закатил глаза с видом «ну конечно, я же не маленький».

— Конечно! Это День весны и труда. В советское время были парады. Сейчас люди отдыхают, шашлыки жарят. У нас сегодня тоже шашлык будет, папа разрешил! Может, и вы останетесь? — Он произнёс это с такой надеждой, что мне стало неловко.

— Ой, Демид, я не уверена, что это уместно… — начала я, но он перебил:

— Папа сказал, что если Мария Сергеевна захочет, то можно! Мы в саду будем! Георгий всё уже приготовил!

В этот момент на крыльце появился сам Маркус Давидович. Он был одет не в деловой костюм, а в тёмные брюки и простую светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Выглядел… более расслабленно. Почти по-человечески.

— Добрый день, Мария, — кивнул он. — Демид прав. Если у вас нет других планов, будем рады. После занятий, конечно. Как раз отметим, что математика — не такой уж страшный предмет.

Его предложение прозвучало не как приказ, а как… действительно, предложение. И в его глазах не было привычной ледяной оценки. Была лёгкая, едва уловимая улыбка. Возможно, праздничное настроение коснулось даже его.

Я растерялась. Остаться на шашлык? В этом доме? Это было с одной стороны невероятно, с другой — пугающе.

— Я… я не хочу мешать семейному празднику…

— Вы не помешаете! — настойчиво сказал Демид, хватая меня за руку. — У нас тут никогда никого не бывает! Скучно! Пап, скажи ей!

Маркус взглянул на сына, потом на меня.

— Вы действительно не помешаете. Более того, будете кстати. Демид без остановки говорит об успехах с Алисой. Хотелось бы услышать подробности из первых уст, — его глаза блеснули намёком на ту нашу тайную беседу.

Вот оно. Это была и вежливость, и любопытство, и ещё один способ удержать меня в поле своего влияния. Но сейчас это не казалось угрозой. Скорее… странным жестом доверия.

— Хорошо, — наконец сдалась я под двумя парами зелёных глаз — одной пары умоляющей, другой — спокойно-настоятельной. — Если вы уверены. Сначала математика, потом… шашлык.

— Ура! — Демид подпрыгнул и потянул меня в дом. — Быстрее! Я хочу всё сделать и пойти угли раздувать!

Я позволила ему тащить себя, бросив взгляд на Маркуса. Он стоял на крыльце, глядя нам вслед, и в его позе была какая-то непривычная мягкость. Майские праздники, казалось, растопили даже лёд на Рублёвке.