Все началось с измены

Глава 25 Дом

Неделя в больнице пролетела в странном, затянутом марлей времени. Боль притупилась до ноющего фона, сменившись изнуряющей слабостью. Маркус, кажется, забыл, что у него есть работа, империя, требующая управления. Он жил здесь, в этой палате, превратившейся в его временный штаб. К нему приходили люди с бумагами, он устраивал тихие совещания в коридоре, но большую часть времени просто сидел рядом, читал мне что-то вслух или молча держал за руку, будто боялся, что если отпустит, я снова исчезну.

И вот, наконец, когда врачи разрешили еще визиты, он впустил самое важное. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась взлохмаченная темноволосая голова. Глаза Демида, огромные и испуганные, нашли меня на койке. Он замер на пороге, и я увидела, как его нижняя губа задрожала.

— М-Маша… — вырвался у него сдавленный шепот. — Боже…

Он не стал ждать приглашения. Рванул с места и, подлетев к койке, осторожно, но с такой силой обнял меня, что у меня на мгновение перехватило дыхание. И тут же расплакался. Не по-детски всхлипывая, а тихо, горько, уткнувшись лицом мне в плечо, и его маленькое тело сотрясали глухие рыдания.

— Тихо, тихо, солнышко, — прошептала я, с трудом поднимая ещё слабую руку, чтобы погладить его по спине. Сердце разрывалось от этой тихой, детской боли. — Всё уже хорошо. Всё позади. Видишь, я здесь.

— Я… я его лично побью! — выдохнул он сквозь слёзы, поднимая на меня мокрое от слёз и ярости лицо. Его кулачки были сжаты. — Папа не дал мне с собой ничего, а я бы… я бы ему!

В его глазах горел тот же огонь беспомощной ярости, что я видела в глазах Маркуса. Этот маленький защитник готов был идти в бой.

— Не надо, Демид, — сказала я мягко, но твёрдо, беря его зажатые кулачки в свои ладони. — Не думай о нём. Совсем. Не давай ему места в твоей голове. Думай о хорошем. О том, как мы скоро будем купаться в том огромном бассейне. И собирать нашу клубнику. Первый урожай. Помнишь?

Он всхлипнул, кивая, но слёзы всё текли.

— Она… она уже красная, — пробормотал он. — Я каждый день смотрю. И жду.

— Вот и отлично, — улыбнулась я, чувствуя, как и у меня наворачиваются слёзы, но теперь уже от нежности. — Значит, мне нужно скорее поправляться, чтобы успеть на первую ягодку. А то ты сам всё съешь.

— Не съем! — тут же заявил он, вытирая лицо рукавом. — Я… я тебе самые красные оставлю. Обещаю.

Он снова прижался ко мне, уже не так порывисто, а с какой-то бесконечной, уставшей нежностью. Я обняла его, гладя по волосам, и мы сидели так молча. Маркус стоял у окна, отвернувшись, но по напряжённой линии его плеч было видно, как ему тяжело даётся эта сцена.

Этот маленький, тёплый комочек, прижавшийся ко мне, был лучшим лекарством. Он напоминал не о том, что было украдено и сломано, а о том, что осталось. О том, что нужно возвращаться к жизни. Ради этих объятий. Ради обещания самых красных ягод. Ради будущего, которое, несмотря на всё, было ярким, тёплым и полным надежды. Просто нужно было до него добраться.

Дверь снова открылась, и на этот раз вошёл всё тот же молодой врач, но с заметно более лёгким выражением лица. В руках у него была папка.

— Ну что ж, Мария, — начал он, подходя к койке. — Последние анализы пришли. Всё в пределах нормы. Сотрясение идёт на спад, гематомы рассасываются. Главное — серьёзных повреждений нет. — Он перевёл взгляд на Маркуса, который тут же подошёл ближе, заняв свою привычную позицию «на страже». — Так что… считаю, можно переводить на домашнее лечение.

Слово «дом» прозвучало, как магическое заклинание. Ещё до того, как врач договорил, Демид, сидевший рядом со мной на краю кровати, подпрыгнул как ошпаренный.

— Ура-а-а-а!!! — вырвалось у него громкое, счастливое восклицание, которое прозвенело в стерильной больничной тишине. Он всплеснул руками, его лицо озарилось такой безудержной радостью, что я не смогла сдержать улыбки.

Врач улыбнулся в ответ, а Маркус… Маркус просто закрыл глаза на секунду. Когда он открыл их, в них было видно то самое, огромное, давящее облегчение, которое он сдерживал все эти дни. Он не кричал «ура», но его рука легла мне на плечо, и это прикосновение говорило само за себя: «Конец. Мы едем домой».

— Отлично, — твёрдо сказал Маркус врачу, беря на себя инициативу. — Что нужно? Выписка, рекомендации, лекарства?

— Всё подготовлю, — кивнул врач. — Рекомендации стандартные: покой, минимум стресса, соблюдение режима, приём прописанных препаратов. И обязательно наблюдение у невролога по месту жительства через неделю. — Он посмотрел на меня. — Дом — это лучшая терапия, Мария. Но не торопитесь. Дайте себе время.

— Я буду следить, — тут же заявил Демид, выпрямившись и приняв важный вид. — Я буду главный по… по режиму! И клубнике!

Все рассмеялись — даже суровый Маркус позволил себе лёгкую усмешку. В этот момент, в этой палате, пахнущей лекарствами, вдруг пахнуло будущим. Настоящим, тёплым, домашним будущим.

Пока врач уходил за бумагами, а Маркус вышел с ним, чтобы уточнить детали, Демид прижался ко мне.

— Ты правда скоро домой? — спросил он шёпотом, как будто боялся, что это сон.

— Правда, — кивнула я, обнимая его. — Очень скоро.

— И мы будем завтракать все вместе? На террасе?

— Обязательно.

— И ты мне будешь читать сказку? Длинную-предлинную?

— Самую длинную. Какую захочешь.

Он вздохнул счастливо и уткнулся носом мне в бок. «Дом». Это слово, которое он выкрикнул так звонко, теперь тихо витало в воздухе, наполняя его смыслом и обещанием. Больница была позади. Впереди — терраса, клубника, долгие сказки и это невероятное чувство, когда тебя ждут. Ждут домой.

— Маша… я скучал, — повторил он, шмыгнув носом. Потом, помолчав, добавил ещё тише: — И Георгий скучал… Без тебя дома слишком грустно. Как тогда… когда тебя ещё с нами не было…

«Как тогда». Эти два слова повисли в воздухе, тяжёлые и значимые. Он не просто говорил о скуке. Он говорил о той пустоте, о том тихом, упорядоченном, но безрадостном существовании, которое было в их доме до меня. О тех взглядах в никуда, о правилах без исключений, о большом, красивом, но таком безжизненном доме.

Я крепче обняла его, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Я тоже скучала, — прошептала я ему в макушку. — Страшно скучала. По тебе. По дому. По… по нашей обычной жизни. По утрам, когда ты пытаешься надеть носки с разными динозаврами.

Он тихо фыркнул, но не отпускал.

— Я больше не потеряю тебя? — спросил он уже почти шёпотом, и в этом вопросе был весь его детский, пережитый за эту неделю ужас.

— Нет, — сказала я твёрдо, заставляя себя поверить в это. — Никогда. Я всегда буду возвращаться. Потому что мой дом — это там, где ты. И папа. И Георгий. И даже наша капризная клубника. Понимаешь?

Он кивнул, его волосы щекотали мне подбородок.

— А когда мы вернёмся, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал веселее, — мы устроим самый шумный, самый веселый день. Будем орать, хохотать, играть в «Монополию» так громко, что Георгий придёт нас ругать. И съедим всё мороженое в морозилке. Договорились?

— Договорились, — он наконец оторвался и посмотрел на меня. Его глаза были серьёзными. — Но сначала ты должна отдохнуть. Как сказал врач. Я буду главный по отдыху.

— Ладно, — улыбнулась я, проводя рукой по его щеке. — Буду слушаться главного.

В этот момент вернулся Маркус с пачкой бумаг в руках. Он остановился в дверях, увидев нашу сцену. Его взгляд встретился с моим, и я прочитала в нём то же самое — понимание этой хрупкости, этой страшной ценности того, что мы построили. Того, что Демид назвал «с нами».

— Всё готово, — сказал он тихо. — Можно ехать. Домой.

Слово «домой» в его устах прозвучало как обет. Не просто к месту жительства. А к тому состоянию, где нет места той старой грусти, о которой говорил Демид. Где скучают, ждут и радуются возвращению. Где есть «мы».

И когда мы, наконец, выходили из больницы — я, опираясь на Маркуса, а Демид крепко держа меня за руку, — я знала, что еду не просто выздоравливать. Я еду заполнять ту пустоту, чтобы она никогда не вернулась. Чтобы в их доме всегда было не «грустно, как тогда», а так, как должно быть — шумно, тепло и полно жизни. Моей жизни. Нашей жизни.

Машина плавно зарулила на знакомую подъездную аллею. Сердце забилось чаще — не от страха, а от того щемящего, сладкого предвкушения, что называют словом «домой». Демид, сидевший сзади рядом со мной, уже ёрзал на месте, не в силах сдержать нетерпение.

Маркус вышел, обошёл автомобиль и открыл мою дверь, его рука уже ждала, чтобы поддержать меня. Я оперлась, чувствуя слабость в ногах, но и странную лёгкость — тяжесть больничных стен осталась позади и тут, на пороге, возник он. Георгий. Безупречный, как всегда, в своём тёмном костюме. Но его лицо… его всегда невозмутимое, высеченное из камня лицо, увидев меня, стало белее больничных стен. Он замер и на секунду в его глазах, обычно таких сдержанных, промелькнула такая боль и ужас, что мне стало неловко. Он смотрел не на меня целиком, а выхватывал детали: сине-жёлтые разводы почти заживших синяков на моей руке, выбивающиеся из-под платка следы на шее, мою общую хрупкость.

— Мария… — выдохнул он, и его голос, всегда такой чёткий и размеренный, дрогнул. — Боже…

Он сделал шаг вперёд, и мне показалось, он хочет помочь, но застыл, словно боясь прикоснуться и сделать больно. В его позе была растерянность, которую я видела впервые за всё наше знакомство. Этот железный человек, столп всего дома, дал трещину.

Я сделала шаг навстречу, отпустив руку Маркуса, и улыбнулась. Настоящей, хоть и немного усталой улыбкой.

— Всё… всё хорошо, Георгий, — сказала я тихо, но чётко. — Я дома. Это главное.

Он медленно кивнул, проглотив комок в горле. Его взгляд скользнул на Маркуса, который стоял сзади, и в этом мгновенном обмене взглядами было целое море невысказанного: благодарность, облегчение, и та самая, мужская, сжатая в кулак ярость, что теперь, видимо, всегда будет тлеть где-то на заднем плане.

— Да… конечно, — наконец выдавил Георгий, возвращаясь к себе. Он выпрямился, но скованность не ушла. — Добро пожаловать домой. Всё… всё готово. Обед… лёгкий, по рекомендациям врача. И… — он посмотрел на Демида, который уже топтался на месте, — молодой господин подготовил сюрприз.

— Пойдём, покажу! — Демид схватил меня за здоровую руку и потащил в дом, но осторожно, с оглядкой на моё состояние.

Проходя мимо Георгия, я снова встретилась с ним взглядом и кивнула: «Спасибо. Я в порядке». Он ответил едва заметным наклоном головы, и в его глазах появилось что-то вроде влажного блеска, который он тут же отвёл.

Дом встретил меня знакомыми запахами — свежей выпечки и лета, врывающегося в открытые окна. И тишиной. Но не той, пугающей тишиной, о которой говорил Демид. А тишиной ожидания. Тихой, тёплой, полной заботы. Здесь меня ждали. Здесь по мне скучали. И теперь, когда я переступила порог, всё снова встало на свои места. Даже если некоторые из этих мест — как тень в глазах Георгия — теперь навсегда будут немного другими.

Демид тащил меня за руку по коридору с такой осторожной торопливостью, словно вёл к величайшему сокровищу. Мы вошли в его комнату, и я с облегчением опустилась на мягкий ковёр, прислонившись спиной к его кровати. Слабость всё ещё давала о себе знать, но здесь, в этом знакомом, заваленном игрушками пространстве, она была почти приятной.

— Маша, вот, смотри! — Демид с важным видом устроился напротив и начал выкладывать передо мной свои сокровища.

Сначала пошли динозавры из конструктора — тираннозавр, трицератопс, у которого не хватало одного рога. Он комментировал каждого, как учёный-палеонтолог, и я улыбалась, слушая этот беглый, захлёбывающийся рассказ.

Потом настал черёд рисунков. Он достал их из-под стола, аккуратно разглаживая сгибы. Тут были космические корабли, сражения роботов, и… семья. Простые, детские рисунки фломастерами.

— Смотри, а это — ты, я и папа, — он указал на самый большой лист. Там были три фигурки. Большая — с чёрными волосами и строгим лицом (Маркус). Средняя — с жёлтым облаком волос (я). И маленькая — с торчащими в стороны палочками-руками (он сам). Все трое держались за руки. На заднем плане — схематичный дом и солнце с лучиками.

Потом он достал ещё один, поменьше. На нём к троим фигуркам добавилось четвёртое — пятнистая собака, почти такого же размера, как Демид. А с другой стороны, едва намеченный пунктиром…

— И… ещё братик. Когда-нибудь, — произнёс Демид очень серьёзно, водя пальцем по этому пунктиру. Он посмотрел на меня, и в его глазах не было прежнего настойчивого требования, а только тихая, сокровенная надежда. Как будто он просто делился самой заветной частью своей картины мира. Той, в которой мы уже все были вместе, и оставалось только добавить несколько недостающих деталей.

Моё сердце ёкнуло. Не от страха или давления, а от этой бесконечной, детской веры в будущее. Он не торопил. Он просто… рисовал его. Таким, каким хотел видеть.

Я взяла рисунок с собакой и «братиком» и рассмотрела его.

— Очень… очень хороший рисунок, — сказала я тихо, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Вся семья в сборе. Даже те, кто ещё… в пути.

— Да! — он кивнул с оживлением. — И собака будет охранять братика! И клубнику! А братик… он будет маленький, я ему всё покажу. Игрушки. И как в «Соньку» играть.

Он говорил, и в его голосе звучала такая естественная, неиспорченная уверенность в том, что всё будет именно так, что мне захотелось в это поверить вместе с ним. Не сейчас. Не завтра. Но «когда-нибудь». Как точка на горизонте, к которой можно идти без спешки, зная, что путь уже проложен — на этом простом листе бумаги, в этой комнате, полной игрушек и любви.

Я протянула руку и пригладила его непослушные волосы.

— Самый лучший художник и архитектор будущего, — улыбнулась я.

Он засмущался, но сиял.

— Папе тоже покажу. Он скажет, что нужно доработать план по обеспечению безопасности для братика, — Демид закатил глаза, но сказал это с явной гордостью. — Но это я уже сам придумаю.

Мы сидели так на полу, среди динозавров и рисунков, и больничный кошмар отступал, растворяясь в этой простой, тёплой реальности. Реальности, где будущее было не страшной неизвестностью, а рисунком, который можно было дополнять вместе, фломастер за фломастером.

Дверь в комнату Демида тихо приоткрылась. На пороге стоял Маркус. Его взгляд, тёплый, но усталый, обнял нас обоих — меня, сидящую на полу среди игрушек, и Демида, с важным видом демонстрирующего свои рисунки.

— Демид… — мягко сказал он. — Маше нужно отдохнуть. Она только что вернулась.

— Да, конечно! — Демид тут же закивал, без тени возражения. Его детское восприятие уже приняло новый режим: Маша дома = Машу надо беречь. Он аккуратно сложил свои рисунки. — Она посмотрела мои проекты. Особенно семейные.

Маркус мельком взглянул на лист с пунктирным «братиком», и в уголках его губ дрогнуло что-то неуловимое — не улыбка, а скорее, глубокое, тёплое признание. Он кивнул сыну.

Потом подошёл ко мне. Не спрашивая, не дожидаясь протестов, он просто наклонился, одна его рука осторожно обхватила меня под коленями, другая — за спину.

— Маркус, я сама могу… — попыталась я запротестовать шёпотом, но голос звучал слабо даже в моих ушах.

— Нет, — сказал он просто, и в этом коротком слове была вся непреклонность, вся забота и та бесконечная нежность, что он обычно так тщательно скрывал. — Отдыхай.

Он поднял меня на руки легко… Я знала, что похудела за эти дни. И понёс. Не просто из комнаты в комнату. Он нёс меня по нашему дому, прижимая к своей груди так крепко, будто боялся, что я могу рассыпаться, испариться. Его шаги были мерными, уверенными. Я чувствовала биение его сердца сквозь рубашку — ровное, сильное и эта устойчивость была мне опорой больше, чем любая стена.

Он прошёл мимо Георгия, который стоял в стороне, и по едва заметному кивку Маркуса тот понял, что сейчас его участие не требуется. Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Внутри пахло свежим бельём, его одеколоном и летним ветром из открытого окна. Всё было чисто, убрано, готово.

Он подошёл к большой кровати и так же осторожно, как взял, опустил меня на простыни. Не отпуская сразу, он наклонился, и его губы на мгновение коснулись моего лба.

— Спи, — прошептал он. — Я буду рядом. На диване.

Он поправил подушку, накрыл меня лёгким пледом, хотя было тепло. Его движения были точными, заботливыми, без лишней суеты.

— Не уходи… — прошептала я, и голос сорвался. Я не смогла добавить «на диван». Просто: «Не уходи». Потому что мысль о том, что он будет даже в двух метрах, но не рядом, что я проснусь от кошмара одна, в этой большой кровати… Она была невыносима.

Маркус замер. Его спина напряглась. Он медленно повернулся. В его зелёных глазах я прочитала не раздражение, а мгновенное, острое понимание. Он увидел не каприз, а голый, животный страх, который ещё не отпустил меня. Страх остаться одной в темноте. Он не сказал ни слова. Просто сбросил пиджак на спинку дивана, подошёл обратно к кровати и сел на край. Его руки нашли мои под одеялом и сжали их.

— Я никуда не уйду, — сказал он тихо, но так весомо, как будто вырезал это обещание на камне. — Просто думал, что тебе будет неудобно. Что нужен покой. Что ты… что тебе будет тяжело.

— Мне нужен ты, — выдохнула я, уже не стесняясь этой уязвимости. — Рядом. Пожалуйста.

Он кивнул. Встал, снял туфли, расстегнул ещё пару пуговиц на рубашке. Потом осторожно, стараясь не потревожить меня, лёг рядом, на свою сторону кровати. Но не отвернулся. Он повернулся на бок, лицом ко мне, и снова взял мою руку в свою. Его тепло, его вес, его дыхание — всё это создавало живой, невидимый барьер между мной и воспоминаниями.

— Так? — спросил он шёпотом.

Я кивнула, прижимаясь лбом к его плечу. Слёзы снова выступили на глазах, но на этот раз — от облегчения.

— Так.

— Тогда спи. Я здесь. Буду здесь всю ночь. И если что… я услышу.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его присутствие заполняет комнату, вытесняя даже тени. Он не на диване. Он здесь. В пределах досягаемости руки. В пределах досягаемости моего дыхания. И впервые с того страшного дня я почувствовала, что могу заснуть по-настоящему. Не провалиться в забытье от лекарств, а просто заснуть. Потому что моя крепость была не в стенах этого дома. Она лежала рядом, дыша ровно и твёрдо держа меня за руку. И этого было более чем достаточно, чтобы любая тьма отступила.