Все началось с измены

Глава 18 Месяц

Прошел месяц. Жаркое, душное лето плотно накрыло город, и даже на Рублёвке, в тени вековых деревьев, воздух плавился, словно жидкое стекло. Суд над Константином остался позади — условный срок, строгий запрет на приближение. Он, кажется, наконец-то отстал. Его навязчивые попытки вымолить прощение за ту давнюю измену растворились в летнем мареве, как кошмар наяву. Я старалась не думать об этом, сосредоточившись на новом, странном и таком желанном ритме жизни в этом доме.

Мы сидели в прохладной гостиной — Маркус и Демид, оба в одних плавках, развалясь на диване прямо под струями ледяного воздуха из кондиционера. Их позы были почти зеркальными: расслабленные, счастливые, как два больших кота на солнцепёке. Я устроилась в кресле напротив, в лёгком льняном платье, и тихо хихикала, наблюдая за ними.

— Пааапааа, — протянул Демид, лениво поворачивая голову к отцу. — Давай купим бассейн. Надувной, огромный! Чтобы прямо сейчас можно было залезть.

Маркус, не открывая глаз, провёл рукой по лицу.

— Согласен. С тем условием, что ты будешь в нём плавать, а не просто пинать мяч в его сторону.

— Или лучше выкопать? — не унимался Демид, его мозг уже рисовал картины настоящего, капитального водоёма. — С бетонными стенками и с горкой! Как у Петьки!

— Не, — наконец приоткрыл один глаз Маркус. — Давай в этом году купим надувной. А в следующем, если твой энтузиазм к садоводству и прочим проектам не иссякнет, подумаем о том, чтобы выкопать нормальный. С фильтром и подогревом.

— Договорились! — Демид довольно хмыкнул и уткнулся лицом в прохладную кожу дивана.

Тут его взгляд упал на меня.

— Маша, тебе в платье не жарко? — спросил он с искренним удивлением, будто я была инопланетянином, игнорирующим главное благо цивилизации.

— Не-а, — улыбнулась я. — Мне хорошо. А вот вы оба заболеете и сляжете с ангиной, если будете так сидеть под ледяным воздухом. В одних плавках.

— Не заболеем! — буркнул Демид, зарываясь носом глубже в диван.

Маркус приоткрыл второй глаз и посмотрел на меня умоляюще. Его поза, обычно такая властная и собранная, сейчас выражала только одно — полную, блаженную капитуляцию перед жарой.

— Маша, пощади… Мы без него умрём. От жары. Растопимся, как мороженое.

Но я уже встала с кресла, решительным шагом подошла к пульту и с лёгким щелчком выключила кондиционер. Гул аппарата стих, и в комнату тут же ворвалась тишина, а следом за ней — ощущение нарастающей духоты.

— Аааа! Предательство! — застонал Демид, поднимая голову.

Маркус просто смерил меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось и раздражение, и смирение, и тёплая усмешка.

— Идите-ка лучше на солнышко погрейтесь, — сказала я, делая шаг к распахнутой на террасу двери. — Пока Георгий не привёз тот самый бассейн. А я… я пойду налью вам холодного лимонада. Настоящего, с мятой.

Демид нехотя поднялся с дивана, потягиваясь, как маленький, невыспавшийся лев. Маркус последовал его примеру, и, проходя мимо меня, он тихо щёлкнул меня по носу.

— Садистка, — прошептал он беззлобно.

— Заботливая садистка, — поправила я, чувствуя, как на губы пробивается улыбка.

— Это ещё хуже, — пробормотал он, но его рука легла мне на поясницу на мгновение, прежде чем он вышел на ослепительно яркую террасу, потягивая за собой недовольного, но послушного сына.

Я стояла в дверях, наблюдая, как они щурятся на солнце, и думала о том, как странно устроена жизнь. Всего несколько месяцев назад я боялась этого дома, этого человека, его мира. А теперь я выключала ему кондиционер, собиралась покупать надувной бассейн и варить лимонад для его сына. И это чувство — это ощущение права заботиться, слегка командовать, быть частью их быта — было теплее любого летнего солнца и надёжнее любого судебного решения. Оно было настоящим. И оно было моим.

Демид, уже почти смирившийся с изгнанием на солнце, вдруг оживился, вспомнив о главном.

— Папа, только большой бассейн! — потребовал он, делая широкий жест руками. — Чтобы можно было плавать, а не просто стоять, как в тазике!

— Естественно, — кивнул Маркус, уже доставая телефон. Он плюхнулся в шезлонг на террасе, а Демид тут же устроился рядом, буквально свесившись через его плечо.

Маркус открыл приложение маркетплейса, и через секунду экран запестрел картинками с надувными гигантами всех цветов и форм.

— О, смотри, три метра в диаметре! — Демид ткнул пальцем в одно из изображений. — Папа, это много или мало?

Они оба — отец и сын — замерли с совершенно одинаковым выражением лица: брови сведены, губы поджаты, взгляд сосредоточен и слегка оторван. Они пытались мысленно измерить три метра, представить этот масштаб на своём участке, и эта синхронность концентрации была до невозможности смешной.

Я не удержалась и рассмеялась, опершись о дверной косяк.

— Ну, у меня рост сто шестьдесят сантиметров, — подсказала я. — Можете считать, что это примерно две меня, поставленные друг на друга.

Они оба медленно повернули головы в мою сторону, их взгляды стали оценивающими и немного отстранёнными, будто я внезапно превратилась в человеческую линейку. Демид даже прищурился, явно представляя, как две Маши стоят столбиком.

— Две тебя… — протянул Маркус, и в его глазах промелькнула знакомая, хитрая искорка. — Интересная система измерений. Значит, бассейн в три метра…

— Годится! — решил Демид. — Берём этот!

— И горку отдельно. И этот насос мощный… И чехол… — добавил Маркус

Он погрузился в шоппинг с тем же сосредоточенным видом, с каким обычно изучал отчёты. Демид, довольный, откинулся на спинку шезлонга, уже мысленно рассекая воображаемые волны.

Я смотрела на них — на отца, серьёзно выбирающего надувные игрушки, и на сына, мечтательно закатившего глаза к небу, — и чувствовала, как по телу разливается тёплое, спокойное счастье. Это была наша летняя задача номер один.

— Георгию заказ оформить? — спросила я, пытаясь вернуть их к реальности.

— Уже, — не отрываясь от экрана, ответил Маркус. — Завтра к полудню будет здесь. Вместе с бригадой, которая его и установит. — Он наконец поднял на меня взгляд, и его губы тронула улыбка. — Готовь свой самый строгий купальник, мисс Соколова. Завтра у нас заплыв на дистанцию.

— С нетерпением жду, — улыбнулась я в ответ, уже предвкушая этот безумный, весёлый, совершенно нехарактерный для этого дома день.

И пока они продолжали планировать — теперь уже обсуждая, куда поставить шезлонги и сколько шариков для пинг-понга купить, чтобы запускать их в воду, — я пошла на кухню взять лимонад.

Демид, разморённый жарой и ожиданием, плюхнулся на горячие доски террасы, как выброшенная на берег рыбка.

— Блин, мы до завтра расплавимся… — простонал он, драматически вытирая воображаемый пот со лба.

Я, как по заказу, появилась в дверях с подносом, на котором стояли три высоких стакана с лимонадом, украшенные веточками мяты и дольками лимона.

— Спасибо за спасение, — Маркус взял свой стакан и сделал большой глоток, закрыв глаза от удовольствия. — Но этого может быть недостаточно для предотвращения полного расплавления.

— Тогда, может, по мороженому? — предложила я, ставя поднос на столик.

— Дааа! — крикнул Демид, моментально воскреснув. Он вскочил на ноги, забыв о своей «предсмертной» агонии. — Тройное шоколадное! С крошкой! И сиропом!

— Умеренность, Демид Маркусович, — голос Георгия раздался словно из ниоткуда. Он вышел на террасу, безупречный в своём светлом летнем костюме, несмотря на жару. В руках у него была небольшая холщовая сумка-холодильник. — Я предусмотрел. Ванильное, шоколадное и фруктовый сорбет. А также ореховую крошку, карамельный и шоколадный сиропы на выбор.

Он разложил на столике маленькие изящные вазочки и аккуратные брикеты мороженого, как сервирует фуршет на дипломатическом приёме. Демид смотрел на это пиршество с благоговением.

— Георгий, вы волшебник! — прошептал он.

— Всего лишь предусмотрителен, молодой господин, — ответил тот, но уголки его губ дрогнули.

Мы устроились в тени раскидистого клёна — Маркус и Демид на шезлонгах, я на гамаке, который недавно появился здесь. Лениво уплетая холодное, сладкое мороженое, мы болтали о пустяках. Демид рассказывал, какую горку в бассейне он построит из надувных матов, план рос с каждой ложкой, Маркус ворчал, что от такого количества сахара мы все точно растаем, а я просто смотрела на них и чувствовала, как жара отступает, сменяясь тёплым, сладким покоем.

Это был один из тех совершенных летних моментов, которые, кажется, можно законсервировать и хранить вечно: щебет птиц, звон ложек о хрустальные креманки, довольное лицо Демида, вымазанное шоколадом, и спокойный, одобрительный взгляд Маркуса, который он бросал на меня поверх стакана с лимонадом. Мы ждали завтрашнего бассейна, большого, на три метра. Но пока что и этого — тени, мороженого и нашей странной, счастливой троицы под присмотром невозмутимого мажордома-волшебника — было более чем достаточно, чтобы пережить любую жару.

Демид, вылизав до блеска свою креманку от последних следов шоколадного сиропа, внезапно вспомнил о чём-то очень важном. Он выпрямился на шезлонге, его лицо приняло торжественно-важное выражение.

— Папа! Между прочим, клубника-то наша цветёт! — объявил он, выпалив это с такой гордостью, будто только что открыл новую планету.

Мы с Маркусом переглянулись. За месяц наша скромная грядка превратилась в предмет неустанной заботы и гордости Демида. Он поливал её с религиозным рвением, выпалывал каждую сорную травинку и ежедневно докладывал о малейших изменениях.

— Потому что у клубники лучший в мире садовник, — сказала я, подмигивая Демиду.

Он покраснел от удовольствия и комплимента, но тут же сделал скромный вид.

— Ну, я просто делал, что Георгий говорил… Но да, цветочки уже беленькие, маленькие! Скоро будут ягоды!

Маркус отложил свою пустую креманку и повернулся к сыну, его лицо стало серьёзным, но в глазах светилось одобрение.

— Это отличные новости, сын. Значит, ты справляешься со своими обязанностями. Помнишь наш разговор?

— Про собаку? — глаза Демида загорелись, как прожектора. — Конечно помню! Если клубника вырастет и будет урожай, мы будем серьёзно обсуждать питомца!

— Именно, — кивнул Маркус. — Так что продолжай в том же духе. Первые ягоды — первый отчёт об успешно выполненном долгосрочном проекте.

Демид так и сиял от ответственности и предвкушения. Он уже видел себя не только повелителем клубничных джунглей, но и гордым хозяином овчарки или, на худой конец, очень пушистого кота.

— Пойду проверю, не нужно ли полить! — заявил он, спрыгивая с шезлонга. — Маша, пойдёшь? Ты же тоже садовник! Со-садовник!

— Конечно, пойду, — улыбнулась я, поднимаясь с гамака. — Надо же посмотреть на эти легендарные цветочки.

Мы пошли к нашему солнечному склону, оставив Маркуса наслаждаться остатками прохлады в тени. Действительно, среди изумрудной листвы уже виднелись первые, нежные белые цветочки с жёлтыми серединками. Они казались такими хрупкими и в то же время полными жизни.

— Красиво, правда? — Демид говорил шёпотом, как будто боялся спугнуть это чудо.

— Очень, — согласилась я, и сердце сжалось от нежности. Это была не просто клубника. Это был его первый по-настоящему взрослый, доведённый до первого результата труд. И наш с ним общий маленький секрет, выросший из земли.

— Знаешь, Маш, — сказал он вдруг, очень серьёзно. — Когда будут первые ягоды, мы их все вместе съедим. Втроём. И Георгию дадим, конечно. Это будет наш самый первый, семейный урожай.

Я не смогла ничего сказать, только кивнула, чувствуя, как в горле встаёт комок. Он сказал «семейный». Так просто и так естественно. И в этот момент, глядя на эти белые звёздочки цветов и на сияющее лицо мальчика, я поняла, что какими бы ни были ягоды, кислыми или сладкими, — этот урожай уже был самым ценным на свете.

Мы вошли обратно на террасу и я села доедать мороженое.

— Папа, — крикнул Демид, — А когда будет урожай, можно начать обсуждать братика?

Слова Демида повисли в знойном воздухе, словно внезапный удар гонга. Я только положила ложку с мороженым в рот и оно буквально встало комом в горле. Я подавилась, закашлялась, и слёзы выступили на глазах — от неловкости, от неожиданности и от той леденящей паники, которая сковала всё тело.

Маркус, сидевший напротив, замер. Его лицо, до этого расслабленное и умиротворённое, стало непроницаемой маской. Только в его зелёных глазах промелькнула молниеносная вспышка — не гнева, а скорее, глубочайшей растерянности, смешанной с тем же самым, приглушённым ужасом, который сковал и меня.

Демид, не замечая эффекта от своей бомбы, смотрел на отца с ожиданием, его взгляд был чистым и полным надежды. Для него это была просто следующая логическая ступенька: клубника → собака → братик. Простая, детская, неумолимая математика семьи.

— Демид… — голос Маркуса прозвучал странно хрипло. Он откашлялся, давая себе секунду на сбор мыслей. — Обсуждение братика или сестрёнки… это не следующий пункт в списке после собаки. Это… совсем другой уровень разговора. Очень взрослый и очень серьёзный.

— Но почему? — не сдавался Демид, его брови поползли вниз, образуя обиженную складку. — У Алисы есть младшая сестра! И у Петьки из школы брат! А я один. Всегда один. — В последних словах прозвучала та самая, знакомая нота одиночества, которая проскальзывала в нём иногда.

Я наконец смогла откашляться, вытирая слёзы с лица. Моё сердце бешено колотилось где-то в районе горла.

— Демид, это решение, которое принимают только взрослые, — вступила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Оно связано с огромной ответственностью, с… с большими изменениями в жизни. Это не то, что можно просто «начать обсуждать» как поход в кино.

— Но вы же теперь вместе! — парировал он с детской, неоспоримой логикой. — Папа, ты же сказал, что Маша теперь с нами. Значит, вы можете решать вместе! Я помогу! Я уже взрослый, я клубнику выращиваю!

Маркус закрыл глаза на секунду, как будто молясь о терпении. Когда он открыл их, в его взгляде была усталая решимость.

— Демид, слушай внимательно. То, что Маша с нами, — это одно. Решение завести ещё одного ребёнка — это совершенно другое. Это требует… — он искал слова, понятные восьмилетнему, — требует огромной уверенности, подготовки и согласия обоих. И даже если это когда-нибудь случится, это будет не скоро. Сначала — собака. Потом — посмотрим. Но не сейчас. И не потому, что мы не хотим, а потому, что так правильно. Понял?

Демид молчал, его лицо было хмурым. Он смотрел то на отца, то на меня, явно чувствуя, что наткнулся на какую-то невидимую, но очень крепкую стену взрослых правил.

— Ладно… — наконец пробормотал он, пнув ногой камешек на террасе. — Но я всё равно хочу. Чтобы было не скучно. Когда ты на работе, а Маша… ну, тоже чем-то занята.

Он развернулся и побрёл обратно к грядке, к своей клубнике, его плечи были немного ссутулены. Разочарование было написано на всей его фигуре.

Мы с Маркусом остались вдвоём. Тишина между нами была густой и неловкой. Он первым нарушил её, тихо вздохнув.

— Прости. Он… он просто ребёнок. Он не думает о последствиях.

— Я знаю, — прошептала я, всё ещё чувствуя, как дрожат руки. — Это… это было неожиданно.

Он протянул руку взял мою. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.

— Не пугайся. Он просто озвучил то, о чём, наверное, думал давно. Но это… это не давление. Это его мечта. А наши с тобой решения… они будут нашими.

Его движение было быстрым и уверенным. Прежде чем я успела опомниться от всей этой неловкости и детских откровений, его руки обхватили мою талию, и я оказалась усажена к нему на колени. Здесь, в тени клёна, под прикрытием листвы от палящего солнца и любопытных глаз, это было одновременно и укрытие, и заявление.

Я сидела, вся застыв, чувствуя тепло его кожи, твёрдость его бёдер подо мной. Моё лицо горело таким огнём, что, казалось, могло расплавить остатки мороженого на столике.

Он не сказал ничего сразу. Просто смотрел на меня, его зелёные глаза были тёмными и невероятно серьёзными. Его руки лежали на моих бёдрах, тяжёлые и властные, но в этот момент не вызывающие страха, а, скорее, приковывающие к месту.

Потом он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, и прошептал так тихо, что слова слились с шелестом листьев:

— Но я бы хотел.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Всё внутри сжалось, а потом взорвалось смесью паники, нежности и какого-то дикого, головокружительного предвкушения. Он говорил не о сиюминутном желании. Он говорил о чём-то огромном. О том самом «другом уровне разговора», о котором он только что вещал сыну.

Я не могла ответить. Я только покраснела ещё сильнее, если это было возможно, и опустила глаза, чувствуя, как бешено стучит сердце — и моё, и его, ведь я чувствовала его ритм через всю точку соприкосновения наших тел.

Он не стал настаивать на ответе. Не стал требовать немедленной реакции. Он просто прижал меня к себе, позволив моей голове упасть ему на плечо. Его губы коснулись моих волос.

— Не сейчас, — прошептал он, уже скорее для себя, чем для меня. — Не сейчас. Но когда-нибудь… Если ты тоже захочешь. — Он сделал паузу. — А пока… пока у нас есть этот сорванец, который требует брата, клубника, которую нужно дорастить до ягод, и собака, которую ещё только предстоит заслужить. И бассейн на три метра, который привезут завтра. Думаю, нам пока есть чем заняться.

Я кивнула, прижавшись лицом к его шее, вдыхая его знакомый запах. Он был прав. Наш мир и так уже трещал по швам от новых событий, чувств и обязательств. Мы только-только научились быть вместе. Быть семьёй в том странном, новом формате, который сложился сам собой. Всему своё время.

Но его слова — «но я бы хотел» — уже поселились внутри, как маленькое, тёплое, очень страшное и очень желанное семя. Оно будет тихо лежать где-то в глубине, пока мы будем выращивать клубнику, заводить собаку и плескаться в бассейне. А там… посмотрим. Как он сказал — когда-нибудь.

Он слегка потрепал меня по бедру, сигнализируя, что момент серьёзности прошёл.

— А теперь, мисс Соколова, — сказал он уже обычным, слегка насмешливым тоном, — поскольку вы лишили нас кондиционера, а мороженое закончилось, предлагаю срочно искать новые способы охлаждения. Например, ты могла бы сбегать за ещё одним лимонадом. Со льдом. Много льда.

Я фыркнула, но слезла с его коленей, чувствуя, как жар медленно отступает, сменяясь привычной, тёплой легкостью.

— Приказ принят, — сказала я, делая подобие воинского салюта. — Но только если вы пообещаете не подпускать Демида к маркетплейсу без присмотра. А то он там, чего доброго, братика закажет с доставкой на завтра.

Маркус рассмеялся, и этот смех снова сделал всё на свете простым и правильным.

— Договорились. Иди, а то я таки могу растаять. И это будет целиком на твоей совести.

Я пошла в дом, босиком по нагретым доскам террасы, и на губах у меня играла улыбка. Мир снова встал на свои места. Но где-то глубоко внутри тихо звенели его слова, сказанные шёпотом на ухо. И это звонкое, тревожное, сладкое эхо, казалось, останется со мной надолго.