Все началось с измены

Глава 19 Мама Миа

Идиллию вечера разорвал необычный звук — быстрые, почти бегущие шаги по гравийной дорожке. Это был Георгий. Но не тот Георгий, что движется бесшумной, несуетливой тенью. Он практически влетел на террасу, и на его всегда безупречно невозмутимом лице читалась редкая, почти паническая спешка. Он даже слегка запыхался.

— Господин! — выдохнул он, обращаясь к Маркусу, и его голос сорвался на более высокую, чем обычно, ноту. — Господин, ваша мама! Она… Завтра!

Последнее слово он произнёс так, как будто объявлял о падении метеорита прямо на наш клубничный склон.

Воздух на террасе застыл. Лёгкая улыбка сошла с лица Маркуса, сменившись абсолютной, ледяной неподвижностью. Он не шелохнулся, лишь его пальцы, лежавшие на подлокотнике шезлонга, резко сжались, побелев в суставах. Казалось, даже жаркий воздух вокруг него похолодел на несколько градусов.

Я застыла на месте, с пустым кувшином для лимонада в руках.

Тишину, звенящую, как натянутая струна, взорвал Демид. Он выскочил из-за угла дома, весь перемазанный землёй, но с сияющим от восторга лицом.

— Бабушка⁈ Бабушка приедет? УРА-А-А-А-А-А-А!!! — Он подпрыгнул так высоко, что, казалось, вот-вот взлетит, и забегал вокруг нас, не в силах сдержать ликования. — Правда, пап? Правда? Она же в Испании жила! Ой, что ей показать в первую очередь? Клубнику! Или игровую?

Его радость была такой искренней, такой детской и такой контрастной на фоне сосредоточенного лица его отца и моей немой растерянности, что казалась почти сюрреалистичной.

Маркус медленно, очень медленно повернул голову к Георгию. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.

— Завтра. Конкретно.

— Самолёт прибывает в Шереметьево в десять утра, господин, — доложил Георгий, уже немного пришедший в себя, но его голос всё ещё был непривычно напряжённым. — Я уже послал машину. Она намерена остановиться здесь. На… неопределённый срок.

«Неопределённый срок». Эти слова прозвучали как приговор. Маркус закрыл глаза, сделав глубокий, медленный вдох. Когда он открыл их снова, в них уже не было паники. Была та самая, знакомая по деловым встречам, холодная, расчётливая собранность.

— Хорошо, Георгий. Подготовьте… — он запнулся, как будто подбирая слова для описания апокалипсиса, — подготовьте всё необходимое. Лучшую гостевую спальню. И… будьте на связи.

— Слушаюсь, господин.

Георгий кивнул и удалился, уже возвращаясь к своей обычной, бесшумной манере движения, но напряжение в его спине всё ещё читалось.

Демид, не обращая внимания на ледяную атмосферу, продолжал прыгать вокруг отца.

— Пап, а она надолго? Мы ей всё покажем! И Машу познакомим! Ой, она так обрадуется!

Маркус наконец перевёл взгляд на сына, и в его гладах на мгновение смягчилась ледяная корка, сменившись сложной смесью любви, боли и усталости.

— Да, сын. Познакомим. — Он сказал это так, как будто объявлял о предстоящей сложной операции. Затем его взгляд нашёл меня. Он был немым, но красноречивым. В нём читалось: «Приготовься. Всё сейчас изменится».

Я стояла, чувствуя, как под ногами колеблется та самая, только что обретённая почва под ногами. Наш уютный, хаотичный мирок с клубникой, планами на бассейн и разговорами о будущем готовился к вторжению. Вторжению из другого времени, из другой жизни Маркуса. Вторжению в лице его мамы.

Завтра. Всё изменится завтра. И пока Демид ликовал, предвкушая встречу с любимой бабушкой, я ловила ледяной, отстранённый взгляд Маркуса и понимала — грядёт не визит родственницы, а настоящий шторм.

— Маркус… если… ты не готов… я могу уехать пока…

Его реакция была мгновенной, словно от щелчка выключателя. Ледяная отстранённость, сковавшая его на мгновение, сменилась чем-то острым, почти животным. Он резко встал с шезлонга, и два широких шага отделяли его от меня.

— Нет! — Его голос прозвучал не громко, но с такой стальной, не допускающей возражений силой, что я инстинктивно отступила на шаг. — Даже не думай!

Он был прямо передо мной теперь. Его руки схватили меня за плечи — не больно, но крепко, так, чтобы я не могла вырваться или даже отвести взгляд. Его зелёные глаза горели в полумраке наступающего вечера. В них не было ни капли сомнения или той холодной расчётливости, что была секунду назад. Была только дикая, неистовая решимость.

— Здесь, — прошипел он, и его пальцы впились мне в плечи. — Ты останешься здесь. Рядом со мной. Поняла?

Он тряхнул меня слегка, заставляя встретиться с его взглядом. В нём читался не приказ хозяина, а мольба человека, который видит, как его только что обретённая опора пытается уйти из-под ног в самый неподходящий момент.

Он отпустил одно моё плечо, чтобы провести рукой по моей щеке. Его прикосновение было тёплым и немного дрожащим.

— Ты не убежишь. Я не позволю. Это не твой бой, чтобы от него бежать. Это наш. И мы встретим его вместе. Всё, что у меня есть сейчас, что по-настоящему важно… это здесь. На этой террасе. И я не намерен это прятать или отдавать.

Он говорил с такой простой, варварской прямотой, что у меня перехватило дыхание. Весь страх, вся неуверенность, что поднялись во мне при известии о его матери, вдруг наткнулись на эту непробиваемую стену его воли. Он не просто просил меня остаться. Он включал меня в свою оборону.

Я посмотрела на Демида. Он подошёл ближе и тихо взял меня за руку, его маленькие пальцы сжимали мои с удивительной силой.

— Маша, останься, — прошептал он, и в его голосе тоже была мольба, смешанная с детским страхом, что его снова могут оставить одного. — Бабушка… она странная иногда. Но она не страшная. И она должна тебя увидеть. Потому что ты наша.

«Ты наша». Эти слова, сказанные ребёнком и подтверждённые суровым взглядом его отца, растопили последние льдинки страха внутри. Я медленно выдохнула и кивнула.

— Хорошо, — сказала я тихо, глядя Маркусу прямо в глаза. — Я остаюсь.

Напряжение в его плечах спало. Он не улыбнулся, но его взгляд стал мягче. Он притянул меня к себе в короткое, крепкое объятие, а его губы на мгновение прижались к моему виску.

— Спасибо, — прошептал он так, что услышала только я.

Потом он отпустил меня и обернулся к Демиду, уже возвращаясь к роли капитана, готовящего команду к бою.

— Так, сын. Завтра у нас важный день. Нужно привести всё в идеальный порядок. И… подготовиться. Ты поможешь Георгий?

— Конечно, пап! — Демид выпрямился по струнке, его страх сменился важной миссией.

Было страшно. Невероятно страшно. Но впервые за долгое время этот страх был не одиноким. Он был общим. Нашим. И это делало его хоть чуточку, но легче. Завтра будет шторм. Но мы будем встречать его вместе.

Утро наступило слишком быстро. Воздух в доме, ещё пахнущий вчерашним барбекю и летней свободой, теперь звенел тишиной ожидания. Маркус, облачённый в безупречный, слегка официальный лёгкий костюм, на прощание крепко поцеловал меня на глазах у всех.

— Всё будет хорошо. Я уверен, — сказал он, и в его глазах действительно была уверенность, та самая, стальная, что не оставляла места для сомнений. Но в его прикосновении к моей щеке я ощутила лёгкое напряжение.

Мы остались втроем: я, Демид и Георгий, выстроившиеся в холле как почётный караул. Демид ёрзал на месте, Георгий стоял, вытянувшись в струнку, а я пыталась дышать ровно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

И вот, наконец, на подъездной аллее показался длинный чёрный автомобиль. Он остановился, и Георгий быстрыми шагами вышел, чтобы открыть пассажирскую дверь.

Из машины вышла она.

Высокая. Стройная. Даже после долгого перелёта её осанка была безупречной, словно у балерины или фехтовальщицы. Волосы, уложенные в строгую, но элегантную серебристую причёску, зелёные глаза, холодные и оценивающие. В её чертах, в разрезе глаз, в гордой посадке головы я увидела Маркуса. Того самого, каким он был, когда мы только встретились — неприступного, высеченного из льда и мрамора. Это была Диана Михайловна.

— Баааабушка! — Демид, не в силах сдержаться, вырвался вперёд.

И тут произошло чудо. Вся ледяная маска, все аристократические сдержанность в одно мгновение слетели с её лица. Оно озарилось такой тёплой, искренней радостью, что стало почти молодым.

— Ох, мой малыш! Какой ты уже большой! — воскликнула она с лёгким, музыкальным акцентом, и, наклонившись, заключила внука в крепкие объятия. Она прижала его к себе, закрыв глаза, и в этом жесте была вся глубина бабушкиной любви.

Потом она выпрямилась, её взгляд, ещё сияющий от встречи с Демидом, скользнул по Георгий(он отвесил почтительный поклон) и… остановился на мне. На мне, застывшей в проходе между гостиной и холлом.

— О-о-о, — протянула она, и её брови чуть приподнялись. Интерес, живой и неподдельный, сменил в её глазах нежность. — Новое лицо.

Она мягко освободилась от Демида и пошла ко мне. Её шаги были бесшумными, плавными, но в них чувствовалась такая же неумолимая сила, как и в походке её сына. Я сглотнула, чувствуя, как под этим изучающим взглядом краснеют даже кончики пальцев.

— Здравствуйте, — сумела выдавить я, и мой голос прозвучал хрипло.

Она остановилась в шаге, её взгляд скользил по моему лицу, волосам, простому летнему платью. Молчание длилось всего несколько секунд, но показалось вечностью. Потом она протянула руку. Изящную, с тонкими пальцами, но крепкую. Жест был светским, но в её позе не было снисходительности — был чистый, непредвзятый интерес.

— Диана Михайловна. А вы кто?

— Маша, — ответила я, подавая свою руку. Наше рукопожатие было коротким, но сильным.

И тут она обернулась к Маркусу, который как раз входил в холл с её небольшой дорожной сумкой в руке. Её лицо снова преобразилось, на нём расцвела широкая, лукавая улыбка.

— Маркус! — крикнула она так, будто они были в шумном ресторане, а не в холле. — Она прелестна! А кудряшки какие очаровательные!

От такого прямого и восторженного комментария я, кажется, покраснела ещё сильнее, чем от её изучающего взгляда. Диана Михайловна снова повернулась ко мне, её глаза теперь светились доброжелательным любопытством.

— Машуль, не бойся, — сказала она, и в её голосе появились тёплые, почти материнские нотки. Она взяла меня под руку, ловко изолируя от мужчин, и повела в сторону гостиной. — Лучше расскажи, как познакомилась с моим сыном? И как давно вы вместе? И, самое главное, — она понизила голос до конспиративного шёпота, но так, чтобы его наверняка услышали и Маркус, и Демид, — когда мне ждать внуков?

От последнего вопроса у меня в глазах потемнело. Я бросила панический взгляд на Маркуса. Он стоял, опёревшись о дверной косяк, и смотрел на сцену с выражением человека, который видит, как его хорошо продуманный план обороны рушится под натиском неудержимой, хаотичной силы. На его лице читалось и смущение, и облегчение, и та самая, редкая, беспомощная улыбка, которая появлялась, только когда он смотрел на Демида в его самые непослушные моменты.

Кажется, встреча с родителем приняла совершенно неожиданный оборот. И шторм, которого мы все так боялись, обернулся не ледяным ураганом, а тёплым, стремительным и очень, очень прямолинейным южным ветром по имени Диана Михайловна и теперь этот ветер нёс меня в гостиную, засыпая вопросами, на которые у меня пока не было ответов.

Ситуация приобрела сюрреалистичные черты. Я оказалась в мягком кресле в гостиной, зажатая, как между двумя жерновами: с одной стороны — Диана Михайловна, излучающая энергичное, неудержимое любопытство, а с другой — Демид, который с жаром поддерживал её расследование.

— Бабушка, я давно брата прошу! — вставил он, подливая масла в огонь. — Примерно недели две уже! А они всё про клубнику, да про собаку!

Бабушка рассмеялась — звонко, беззаботно, совсем не так, как можно было ожидать от этой аристократичной женщины.

— Ну, братик — это не клубника, его из рассады не вырастишь, солнышко, — сказала она, ласково потрепав его по волосам, но её зелёные глаза снова вернулись ко мне, сверкая азартом. — Тут нужен особый подход. Так что, Машуль, нам с тобой есть о чём поговорить. Но сначала — основы. Сколько тебе лет, милая?

— Двадцать пять, — выдохнула я, чувствуя, как под её пристальным взглядом краснею снова.

— Хороший возраст, — кивнула Диана Михайловна одобрительно. — Уже не девочка, но ещё полна сил. Идеально. Ну, а теперь самое интересное. Как вы познакомились? Маркус у меня мужчина неразговорчивый. Из него всю историю клещами не вытянешь.

Я метнула взгляд на Маркуса. Он стоял у камина, скрестив руки, и наблюдал за происходящим с выражением человека, который попал под обстрел из праздничного конфетти. Он лишь едва заметно кивнул, давая добро.

— О, э-э-э… — я заерзала на месте. — Я случайно… въехала своей машиной, выезжая с парковки, в Порше Маркуса.

Диана Михайловна приложила руку к груди в изысканно-драматическом жесте.

— О, боже! И что же? Разборки? Скандал? Вызвали полицию?

— Нет-нет! — поспешила я успокоить её. — Там был Георгий. Он всё уладил. Я просто оставила свой номер… А потом Маркус пригласил обсудить дела по ремонту… А потом… стала репетитором для Демида. А потом… ну… всё как-то получилось.

Я сделала широкий, неопределённый жест руками, надеясь, что это покроет все последующие события: ночm в загородном доме, совместные завтраки, клубничные грядки и неловкие разговоры о будущем.

Диана Михайловна откинулась на спинку дивана, её лицо озарилось восторгом.

— О-о-о-о! — протянула она, и её глаза засверкали, как у девочки, слушающей самую волшебную сказку. — Какая романтика! ДТП как предзнаменование судьбы! Ремонт как предлог для свидания! И прекрасная, умная девушка, которая покоряет сначала сердце сына, а потом и внука! Это лучше, чем любой роман!

Она хлопнула в ладоши от удовольствия. Я сидела, не зная, смеяться мне или ещё больше смущаться. Её трактовка событий была настолько прямой, настолько лишённой всякого подтекста и сложностей, что это было одновременно и refreshing, и невероятно забавно.

— Маркус, — обернулась она к сыну, — ты, оказывается, романтик! И какой хитрый! Под видом репетитора в дом впустил! Молодец!

Маркус прочистил горло. На его скулах появился лёгкий румянец.

— Мама, не всё так…

— Всё именно так! — перебила она весело. — Я вижу результат. Вижу счастливого внука. Вижу, что в этом доме наконец-то пахнет жизнью, а не стерильным порядком. И вижу эту милую девушку, которая смущается, как институтка, но уже вовсю хозяйничает. — Она снова посмотрела на меня, и её взгляд стал теплее, почти нежным. — Добро пожаловать в семью, Машуль. Готовься, у нас тут любят всё планировать, контролировать и усложнять. Но с тобой, кажется, они немного расслабились. И это прекрасно.

Она встала, потянулась с грацией кошки и взяла Маркуса под руку.

— А теперь, сынок, покажи мне эту легендарную клубничную грядку, о которой мне Демид уже тридцать раз по телефону рассказывал. А ты, Машуль, — она кивнула мне, — отдохни от нашего допроса. И не волнуйся. Всё будет замечательно.

И они вышли в сад — бабушка, внук и слегка ошарашенный, но явно смягчённый сын. Я осталась одна в гостиной, слушая, как их голоса удаляются. Никакого ледяного приёма. Никаких колких вопросов о моих намерениях или происхождении. Вместо этого — прямой штурм, бесхитростное принятие и восторг от «романтики» нашего знакомства.

Я медленно выдохнула и улыбнулась сама себе. Диана Михайловна оказалась не штормом, а скорее… тёплым, стремительным, немного безумным течением, которое подхватило и понесло всех нас, смешав все планы и страхи в один весёлый, хаотичный вихрь.

Георгий, наблюдавший с почтительного расстояния за семейной сценой, тихо выдохнул. Его обычно каменное лицо смягчилось, и в уголках глаз обозначились лучики.

— Ну что ж… — пробормотал он почти про себя, поправляя безупречные манжеты. — Все счастливы. Можно считать, операция по встрече прошла успешно.

Я, стоявшая рядом, не удержалась и хихикнула.

— Это точно… — согласилась я, чувствуя, как огромная глыба тревоги сваливается с плеч.

Мне нужно было переварить всё это. Я выскользнула через боковую дверь в сад. Воздух, напоённый ароматом нагретой хвои и цветущих роз, был живительным. Я пошла по знакомым тропинкам, любуясь буйством красок и форм.

Мысли текли сами собой. «А ведь и правда… — подумала я, — в тот самый день, когда в институте я застукала звуки секса Кости и Ланы, я выбежала, вся в слезах и ярости. И именно тогда, не видя ничего от слёз, въехала своей старенькой машинкой в его безупречный Порше. Если бы не это событие, это унижение, эта боль… мы бы никогда не встретились».

Странная ирония судьбы. Из самой грязной, болезненной измены, из самого низкого момента моей жизни выросла… эта новая, пугающая и прекрасная реальность. Я шла, и на душе было странно спокойно. Как будто все пазлы, даже самые уродливые и острые, наконец-то сложились в одну целую, пусть и очень необычную, картину.

Внезапно я услышала за спиной чьи-то шаги — быстрые, уверенные, знакомые. Обернулась.

Шёл Маркус. Его лицо, ещё недавно напряжённое, теперь было расслабленным. В уголках губ играла лёгкая, почти беззаботная улыбка, а зелёные глаза светились глубоким удовлетворением. Он выглядел… ну, весьма довольным. Как человек, который только что успешно провёл сложнейшие переговоры, но с куда более приятным результатом.

— Всё хорошо? — осторожно спросила я, когда он поравнялся со мной.

Он не ответил сразу. Вместо этого он обогнул меня, встал сзади и обнял, прижав мою спину к своей груди. Его руки скрестились у меня на животе, а губы прижались к моему виску.

— Более чем, — выдохнул он прямо в мои волосы. Его голос был низким, бархатным, полным спокойной радости. — Она в полном восторге. От тебя, от Демида, от всей этой… хаотичной жизни, что ты здесь устроила. Говорит, что я наконец-то стал похож на человека, а не на робота в костюме.

Он рассмеялся, и его грудь вибрировала у меня за спиной.

— А про «романтику» нашего знакомства… она, кажется, уже сочиняет сценарий для мелодрамы. Обещала прислать его как-нибудь.

Я рассмеялась вместе с ним, чувствуя, как последние остатки напряжения тают в его объятиях.

— Я предупредил, что всё будет хорошо, — напомнил он, поворачивая меня к себе. Его глаза были такими тёплыми и открытыми, какими я видела их лишь несколько раз. — Моя мать… она не злая. Она просто… прямолинейная. И когда ей что-то нравится, она не скрывает. А ты ей явно понравилась.

— Это взаимно, — призналась я. — Она… не такая, как я представляла.

— Никто не такой, как мы представляем, — философски заметил он, проводя рукой по моей щеке. — Особенно родственники. Но главное, что она здесь. И она принимает тебя. Это… многое значит.

Он помолчал, глядя куда-то вглубь сада, где слышался весёлый смех Демида и его бабушки.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — спросил он тихо.

— О том, что пора начинать копать тот самый капитальный бассейн? — пошутила я.

— Нет, — он улыбнулся. — Я думаю о том, что, может, Демид не так уж и неправ со своим желанием. Не сейчас. Но… когда-нибудь. Возможно. Если захочешь.

Он не стал развивать тему. Просто сказал это и замолчал, давая словам повиснуть в воздухе между ароматами роз и пением птиц. Солнце пробивалось сквозь листву и играло в его зелёных радужках, делая их почти прозрачными. В моей груди что-то ёкнуло — не от страха, а от абсолютной, кристальной ясности.

— Я хочу, — сказала я тихо, но чётко.

Больше никаких «возможно», никаких «когда-нибудь». Просто два слова, вырвавшиеся из самого сердца, из самой глубины того спокойствия и счастья, что он мне подарил.

Он замер. Его дыхание на секунду остановилось, а пальцы на моей спине сжались так, что стало немного больно. В его глазах промелькнуло столько всего: шок, невероятное облегчение, ликование и та самая, дикая, первобытная нежность, которую он так редко позволял себе показывать.

— Мария… — прошептал он, и его голос сорвался. Он обхватил моё лицо руками, его большие пальцы провели по моим скулам, будто проверяя реальность. — Ты уверена? По-настоящему? Это не из-за матери, не из-за Демида… это ты?

— Это я, — кивнула я — Я хочу всего этого. И клубники, и собаки, и бассейна. И… и того, что будет после. С тобой. С Демидом. Даже с Дианой Михайловной и её сценарием для мелодрамы. Я хочу этого будущего. Нашего.

Он не сказал больше ни слова. Он просто притянул меня к себе и поцеловал. Это был не страстный поцелуй вожделения, не нежный поцелуй утешения. Это был поцелуй-клятва. Глубокий, медленный, всепоглощающий, в котором чувствовалось обещание всей его жизни, всей его силы, всей его преданности, которые он теперь отдавал мне в ответ на моё «хочу».

Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дух, он прижал мой лоб к своему, и его дыхание было горячим и прерывистым.

— Тогда договорились, — прошептал он, и в этих словах был вес брачного обета. — Мы никуда не торопимся. У нас есть время. Чтобы всё сделать правильно. Но теперь мы знаем… куда идём. Вместе.

Где-то вдалеке донёсся радостный крик Демида: «Бабушка, смотри, вот эта ягодка почти созрела!» И смех Дианы Михайловны, лёгкий, как колокольчик.

Его губы, ещё секунду назад такие серьёзные и клятвенные, вдруг сменили тактику. Они скользнули с моих губ к чувствительной коже под челюстью, а потом ниже, по шее. Каждое прикосновение было горячим, влажным и на удивление… игривым.

— Маркус, — засмеялась я, пытаясь вывернуться, но его руки крепко держали меня. — Что это ты удумал? Здесь же… в саду…

— Ну… — он проговорил прямо в мою кожу, его голос гудел, вызывая мурашки. — Решил начать тренироваться. Усердно. Чтобы быть в форме. Для нашего… будущего проекта. — Он сделал ударение на последних словах, и его зубы слегка прикусили мочку моего уха.

От этого смесь смеха и возбуждения ударила в голову. Я откинула голову, давая ему больший доступ, но всё ещё протестуя:

— Маркус! Мама же… она тут, рядом! — я прошептала, хотя мои руки уже сами обвились вокруг его шеи.

Он оторвался на секунду, его глаза блестели озорным, мальчишеским огнём, которого я раньше в нём не видела.

— О, — сказал он с преувеличенной невинностью. — Она будет только рада. Уверяю тебя. После всей этой «романтики», которую она себе навоображала, она сочтёт это абсолютно естественным развитием событий. Может, даже подсматривать будет, чтобы детали для своего сценария уловить.

От одной мысли о том, что Диана Михайловна может стать свидетелем наших садовых «тренировок», меня бросило в жар. Но протест уже таял, растворяясь в волне желания, которое он так мастерски разжигал.

— Ты ненормальный, — прошептала я, но уже целуя его в ответ, в уголок его усмехающегося рта.

— Для тебя — всегда, — парировал он и снова погрузился в поцелуи, теперь уже более целеустремлённо, ведя нас обоих к тихой беседке, густо увитой диким виноградом, которая внезапно показалась самым уединённым и подходящим местом на свете.

И пока где-то у клубничной грядки звучали голоса его матери и сына, мы скрылись в зелёной тени, чтобы начать наши собственные, очень усердные и многообещающие «тренировки». Ведь, как сказал Маркус, для нашего будущего проекта нужно быть в идеальной форме. И начинать, видимо, следовало немедленно.

Спиной я чувствовала шершавую, нагретую солнцем древесину забора. Передо мной — он. Весь его мир, его власть, его желание, сконцентрированное в напряжённой мускулатуре плеч, в твёрдом прессе, впившемся в мои бёдра. Воздух пах нагретой хвоей, его дорогим одеколоном и… нами.

Его руки, большие и горячие, сжали мои ягодицы. Не ласково, а почти болезненно, властно, раздвигая, приподнимая меня навстречу ему. Я вскрикнула, когда он вошёл. Резко, до самого упора, заполняя всю пустоту, всю неуверенность, что ещё секунду назад клубилась внутри. Я закусила губу до боли, пытаясь загнать звук обратно в горло. Глаза застилало.

— Маша… ты… так сексуальна, — его голос прозвучал прямо у уха, хриплый, срывающийся. Он не двигался, давая мне привыкнуть к этому внезапному, огненному вторжению. — Да… какая же ты узкая… Боже…

Потом он начал двигаться. Медленно сначала, выходя почти полностью и снова вгоняя себя в меня. Каждый толчок отдавался глухим ударом о забор, сотрясая всё моё тело. Я не могла сдержать стонов. Они рвались наружу тихими, прерывистыми всхлипами, смешиваясь с его тяжёлым дыханием.

Звуки стали влажными, хлюпающими, откровенно громкими в тишине нашего зелёного укрытия. Этот неприличный, животный шум сводил с ума ещё сильнее, чем его движения. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, накаляется, сходится в одну тугую, невыносимо чувствительную пружину. Его пальцы впились в мою плоть ещё сильнее, и в этом было что-то первобытное, утверждающее.

— Маркус… — прошептала я, уже не в силах складывать слова. Вся моя вселенная сузилась до точки соединения наших тел, до жара его кожи, до гула крови в висках.

Он ускорился. Ритм стал неистовым. Он искал мои губы, целовал грубо, жадно, забирая себе мой стон. И тогда это накатило. Волна, начавшаяся где-то глубоко в животе, вырвалась наружу с тихим, сдавленным воплем, который он поглотил своим поцелуем. Конвульсии сжимали его внутри так сильно, что он зарычал — низко, по-звериному — и через пару отчаянных, глубоких толчков сам рухнул в пучину, прижимая меня к забору всем своим весом, заглушая крик в моём плече.

Мы стояли так, слившись, пока мир вокруг медленно возвращался в фокус: шелест листьев, далёкий птичий щебет, безумный стук двух сердец, бьющихся в унисон. В этом молчании, в этой животной близости, не было ни стыда, ни сомнений. Была только простая, неопровержимая истина, высеченная в плоти: мы выбрали друг друга. И это было только начало.

— Черт… теряю голову с тобой… ты божественна… идеальна

Его слова, произнесённые хрипло прямо в мою шею, пока он ещё всей тяжестью опирался на меня, заставили меня рассмеяться — тихо, счастливо, немного истерично.

— Потерял? По-моему, она у тебя всегда на месте, — прошептала я в ответ и потянулась, чтобы поймать его губы в короткий, липкий от пота и страсти поцелуй.

И в этот самый момент, словно ледяной душ, сквозь гул крови в ушах пронзительно пробился крик:

— Папа-а-а-а! Вы где-е-е⁈

Демид. Его голос доносился с террасы, но он явно приближался.

Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные. В глазах Маркуса промелькнула паника, которую я видела, наверное, впервые — не деловую озабоченность, а настоящий, детский ужас быть застуканным за чем-то неприличным. Это было так нелепо и так смешно, что я снова фыркнула, зажав рот ладонью.

— Тише, — прошипел он, делая отчаянный жест, и мы начали судорожно поправлять одежду. Он застёгивал штаны дрожащими пальцами, я натягивала трусики и спускала юбку, пытаясь пальцами привести в порядок растрёпанные волосы. От нас парило жаром и сексом, и я молилась, чтобы ветер дул в другую сторону.

— Пап! Маша! — голос был уже совсем близко, за кустами.

— Здесь, сын! — сказал Маркус, заставив себя, и его голос снова приобрёл привычную, чуть отстранённую твёрдость. Он бросил на меня быстрый оценивающий взгляд, поправил на мне бретельку платья и сам вытер тыльной стороной ладони следы помады с уголка своего рта. — Идём, просто… осматривали дальний угол сада. Думаем, где лучше розы новые посадить.

Он вышел из-за кустов первым, своей широкой спиной заслоняя меня. Я последовала за ним, стараясь идти как можно более естественно, хотя ноги ещё дрожали.

Демид стоял на тропинке, нахмурившись.

— А где вы были? Я вас везде искал! Бабушка хочет чай пить на веранде и спрашивает про Машу!

— Вот она, Маша, — с невозмутимым видом сказал Маркус, слегка подталкивая меня вперёд. — Мы как раз закончили… осмотр. Идём, сын. Не заставляем бабушку ждать.

Он положил руку мне на поясницу, и его прикосновение, обычно такое властное, сейчас было почти что оправдательным. Мы пошли к дому, а я ловила на себе его украдкой брошенные взгляды. В его зелёных глазах уже не было паники. Там светилось озорное, глубоко запрятанное торжество и та самая, тёплая нежность, которая заставляла меня забыть о неловкости ситуации.

«Осматривали сад»… Да, конечно. И розы там, должно быть, совсем особенные, раз требовали такого… усердного изучения.

— Ааа, понял, вы слюнями обменивались! Целовались опять!

Фраза Демида повисла в воздухе, звонкая и неумолимая, как удар колокола. Я почувствовала, как жар, уже начинавший спадать, хлынул на лицо новой, сокрушительной волной. Я покраснела так, что, наверное, даже уши загорелись.

Маркус замер на месте. Его рука на моей пояснице на мгновение напряглась, а потом он медленно, очень медленно повернулся к сыну. Его лицо стало строгим, «кабинетным», но в уголках глаз дёргались смешинки.

— Демид, — произнёс он ледяным тоном, от которого, казалось, даже воздух вокруг похолодел. — Я вроде бы с тобой разговаривал о границах личного пространства и о том, что не все комментарии нужно озвучивать.

Но Демид, вошедший в кураж от собственной проницательности, уже не боялся. Он фыркнул и закатил глаза с таким драматизмом, что это было достойно театральной сцены.

— Да ладно, пап! Я же большой уже! Я всё понимаю! Я тоже целовался! — объявил он с гордым видом, выпятив грудь.

Тут уже не выдержала я. Весь мой стыд на секунду отступил перед взрывом дикого любопытства. Я остановилась и уставилась на Демида.

— Даааа? — протянула я, приподняв бровь. — Уже целовался? И с кем это, позвольте узнать?

Демид вдруг смутился. Его бравада куда-то испарилась, и он начал ковырять носком ботинка землю.

— Ну… с Алисой… — пробормотал он, глядя под ноги. — В прошлый раз, когда она была… в саду… за клубникой. Ну, она сказала, что я хороший садовод… а я… ну…

Он так и не закончил, покраснев ещё сильнее меня. Картина была до невозможности милой: два «взрослых», пойманных на горячем за садовым забором, и один настоящий восьмилетний «сердцеед», смущённый своим первым, невинным поцелуем за клубничной грядкой.

Маркус, кажется, был на грани. С одной стороны — отец, который должен был прочитать лекцию о своевременности и уместности. С другой — человек, который сам только что был пойман на том же самом, только в куда более… интенсивной форме. Он провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть улыбку, которая всё же пробилась наружу.

— В саду за клубникой, говоришь? — переспросил он, и в его голосе зазвучала странная смесь укора и… одобрения? — Ну что ж… Видимо, наша клубника обладает особыми, романтическими свойствами. Но, Демид, запомни: поцелуй — это знак большой симпатии. И его нужно заслужить. Не только хорошим урожаем, но и уважением к девушке. Понял?

— Понял, — кивнул Демид, явно довольный, что отделался такой мягкой «лекцией». — Я её уважаю! Она же самая крутая в классе!

— И слава богу, — вздохнул Маркус. — А теперь, раз уж ты такой проницательный, иди, помоги Георгию с чайным подносом для бабушки. И… не афишируй свои наблюдения. Особенно при бабушке. Она может… неправильно истолковать.

Демид кивнул с важным видом хранителя семейных тайн и побежал к дому.

Мы с Маркусом остались на тропинке. Он посмотрел на меня, и на его лице наконец расцвела безудержная, немного виноватая улыбка.

— Ну что, мисс Соколова? Похоже, наши «осмотры сада» становятся достоянием общественности. Причём, самой юной и бдительной её части.

— Ага, — фыркнула я, снова чувствуя прилив смущения, но теперь уже смешанного со смехом. — И кто бы мог подумать, что у нас тут целая династия садовых… романтиков.

— Яблоко от яблони, — парировал он, снова кладя руку мне на спину и направляя к дому. На этот раз его прикосновение было лёгким и весёлым. — Но, кажется, нам придётся быть осторожнее. Или искать более отдалённые уголки. Может, за бассейном? Когда его привезут.

— Маркус! — засмеялась я, толкая его локтем в бок.

— Что? Я же о розах! — сказал он с преувеличенной невинностью, но его глаза смеялись.

И мы пошли на чай к Диане Михайловне, неся с собой не только лёгкий запах сада и секса, но и общее, весёлое, немного смущённое понимание: наша новая жизнь будет не только тёплой и счастливой, но и абсолютно, безнадёжно лишённой каких бы то ни было секретов от самого младшего члена семьи.

Вечернее солнце золотило скатерть на веранде, а воздух был напоён ароматом свежего чая, мятного пирога от Георгия и тёплой, непринуждённой атмосферой. Диана Михайловна, уже переодетая в лёгкий шелковый халат, сидела как королева, наблюдая за нами с лукавым блеском в глазах.

Она допила последний глоток из тонкой фарфоровой чашки, поставила её на блюдце с тихим звоном и обвела нас с Маркусом долгим, выразительным взглядом. Потом вздохнула, как бы сожалея о чём-то, но её губы растянулись в широкой, беззастенчивой улыбке.

— Ну что ж, мои дорогие, — начала она, и в её голосе зазвучали нотки театрального заговорщицкого шёпота, хотя нас слышал, наверное, весь сад. — День был насыщенный. Знакомства, осмотры сада… — она многозначительно приостановилась, и я почувствовала, как снова начинаю краснеть. — Клубника, планы на бассейн… В общем, вы меня поняли.

Она посмотрела прямо на меня, и её зелёные глаза, такие же, как у Маркуса, но более игривые, стали серьёзными.

— Машуля. Маркус. Я не буду вас торопить. Вы — взрослые, умные люди. Но я тоже не буду скрывать. Я жду. И надеюсь. И готова в любой момент забраться на первый самолёт, чтобы примчаться и помочь. С коляской, с советами (хотя, уверена, у Георгия уже всё расписано по минутам), или просто чтобы посидеть и полюбоваться. Так что… имейте в виду.

Она закончила свою речь и откинулась на спинку кресла, довольная, как кошка. В её словах не было давления. Была лишь простая, ясная, безгранично тёплая констатация её желания и поддержки.

— Мама! — Маркус произнёс это с таким стоном, в котором смешались любовь, раздражение и полная капитуляция. Он провёл рукой по лицу. — Мы только… только всё обсудили. Давай не будем забегать вперёд.

— Ой, началось! — засмеялась Диана Михайловна, махнув рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — «Не будем забегать», «всему своё время», «серьёзный ответственный шаг»… Знаю, сынок, знаю. Я же не требую сиюминутного результата. Я просто… сею разумное, доброе, вечное. А уж когда оно взойдёт… — она снова посмотрела на нас, и её взгляд стал тёплым и мягким, — это будет самый прекрасный урожай. После клубники, разумеется.

Демид, который до этого сосредоточенно уплетал пирог, поднял голову.

— Бабушка, а ты будешь помогать с собакой? Если она у нас появится?

— Конечно, солнышко! — она тут же переключилась на него. — Я обожаю животных. У меня в Марбелье был такой пудель… Но это совсем другая история.

И пока она погрузилась в воспоминания о пуделе, мы с Маркусом переглянулись. В его взгляде читалось: «Видишь? Так будет всегда. Но мы справимся». И в моём ответном взгляде, я уверена, было то же самое.

Я взяла свою чашку и сделала глоток, пряча улыбку. Диана Михайловна ждала. И, знаете что? Теперь, после сегодняшнего дня, после его слов в саду и нашего безмолвного согласия, я тоже начала по-тихому ждать. Не со страхом, а с лёгким, трепетным и невероятно тёплым предвкушением того будущего, которое мы теперь строили все вместе.