Все началось с измены

Глава 31 1 сентября

Первое сентября. Воздух был прозрачным, уже не летним, но ещё тёплым. Перед школой царило оживлённое столпотворение из нарядных детей, взволнованных родителей и гирлянд из белых бантов. А в центре этой суеты стоял он — Демид Белов.

Он был одет не просто в школьную форму, а в маленький, безупречно скроенный костюм с зауженными брюками, светлой рубашкой и стильным галстуком. Его обычно взъерошенные волосы были аккуратно уложены. Он стоял прямо, с новеньким ранцем за спиной, и был вылитой, уменьшенной копией своего отца — тот же уверенный, немного отстранённый взгляд, та же гордая посадка головы. Только в его гладах светилось детское волнение, которое он старательно скрывал.

Мы с Маркусом стояли рядом, образуя с ним треугольник. И тут к нам подошла она — Алла Петровна, учительница Демида. Женщина лет сорока, строгая, но с намёком на кокетство в глазах, который всегда просыпался в присутствии Маркуса. Она была в элегантном платье и с доброжелательной улыбкой.

— Маркус Давидович, с первым сентября вас! — сказала она, и её голос зазвенел чуть слаще, чем требовала ситуация. Её взгляд, полный профессионального интереса и чего-то ещё, скользнул по безупречному костюму Маркуса, а затем, как бы нехотя, перешёл на меня. На мою простую, но дорогую блузку, на обручальное кольцо, на спокойное выражение лица. В её глазах промелькнуло быстрое, почти незаметное оценивание и… лёгкое разочарование.

И в этот момент, прежде чем кто-либо успел что-то добавить, Демид сделал шаг вперёд. Он выпрямился ещё больше и сказал чётко, громко, так, чтобы слышали окружающие:

— Алла Петровна, а это моя мама. Мария.

Он не сказал «это Маша» или «моя новая мама». Просто — «моя мама». С полным правом.

Эффект был мгновенным. Алла Петровна буквально подскочила, её улыбка на мгновение застыла, а затем стала слишком широкой и неестественной.

— О-о-о! — протянула она, пытаясь восстановить равновесие. — Конечно! Очень приятно, Мария… — она запнулась, не зная отчества.

— Просто Мария, — мягко улыбнулась я, протягивая руку. — Очень приятно познакомиться, Алла Петровна. Демид много о вас рассказывал.

Рукопожатие было коротким, но крепким. Я видела, как учительница быстро перестраивается, пряча своё смущение и разочарование за маской профессионального радушия.

А Маркус, стоявший рядом, издал странный, сдавленный звук. Я мельком взглянула на него. Он стоял, поднеся кулак ко рту, изображая кашель, но его плечи предательски подрагивали, а в глазах стояли слёзы от сдерживаемого смеха. Он ловил мой взгляд, и в нём читалось: «Вот это подача! Молодец, сын!»

Я сама изо всех сил старалась сохранить серьёзное, приветливое выражение лица, но уголки губ предательски дёргались. Этот маленький рыцарь в стильном костюме только что одним предложением поставил всё на свои места. Он не просто представил меня. Он заявил о моём статусе. Защитил от возможных косых взглядов или неуместного любопытства.

— Ну что ж, Демид, — быстро оправившись, сказала Алла Петровна, — пора прощаться с родителями и заходить в класс. У нас сегодня насыщенная программа.

— Да, Алла Петровна, — кивнул Демид. Он обернулся к нам. Сначала обнял Маркуса, потом — меня, крепко и быстро. — Всё будет хорошо, — прошептал он мне на ухо, как бы успокаивая. Потом выпрямился и, не оглядываясь, уверенной походкой направился к школьным дверям, растворяясь в толпе таких же нарядных, но куда менее самоуверенных одноклассников.

Мы с Маркусом остались стоять. Он наконец отпустил свою улыбку, и она озарила всё его лицо.

— Ну что, леди Белова, — сказал он, беря меня под руку. — Кажется, наш сын только что провёл свой первый в этом учебном году и очень важный дипломатический протокол. И блестяще.

— Да, — согласилась я, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. — Блестяще. Похоже, он усвоил главный урок ещё до начала занятий: семья — это наша крепость. И представлять её нужно с достоинством.

— И с юмором, — добавил Маркус, и мы пошли к машине, оставляя позади шумную школу и ту самую учительницу, которая теперь точно знала: у нового, стильного Демида есть не только влиятельный отец, но и мама. Настоящая. Которая стоит рядом и готова за него горой стоять.

Мы сели в машину, и тишина салона после школьной суматохи казалась особенно сладкой. Я смотрела в окно на удаляющееся здание школы, всё ещё улыбаясь.

— Он весь в тебя, — хихикнула я, поворачиваясь к Маркусу. — Абсолютная копия. Эта серьёзность, эта выправка… Даже галстук так же завязан. Только в миниатюре.

Маркус рассмеялся, завел двигатель. Его смех был довольным, счастливым.

— Да, лицо и манеры — мои, это не отнять. — Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзнее. — Но ты… ты уже внесла огромный вклад. В то, что не смог дать я. За все его восемь лет.

Он сказал это тихо, без драмы, просто констатируя факт. И в этом признании не было укора самому себе, а была огромная, глубокая благодарность ко мне.

Я положила свою руку на его, лежащую на ручке КПП.

— Маркус, не говори так. Ты дал ему основу. Фундамент. Свою любовь, свою заботу, свою… железную дисциплину, которая, как оказалось, ему очень даже нужна. Ты построил крепость. — Я сжала его пальцы. — А я… я лишь добавила чуточку женской руки. Растопила лёд на окнах, развесила занавески, научила, что в этой крепости можно не только отдавать приказы, но и смеяться, и играть в «Монополию», и пачкать руки в земле. Ты дал стены. А я наполнила их жизнью. Это совместный проект.

Он слушал, глядя прямо перед собой на дорогу, но я видела, как его челюсть напряглась от сдерживаемых эмоций.

— «Чуточку», — повторил он с лёгкой иронией. — Ты превратила казарму в дом, Мария. И не смей это приуменьшать. Я… я наблюдал за ним сегодня. За этой уверенностью. Это не только моя копия. Это… наш сын. У которого теперь есть всё. И я знаю, чья в этом заслуга.

Он повернулся ко мне на секунду, и в его зелёных глазах было столько любви и признательности, что у меня снова перехватило горло.

— Ну, если уж на то пошло, — сказала я, стараясь говорить шутливо, чтобы не расплакаться, — то сегодня его главный дипломатический трюк — это всё-таки твои гены. Я бы так спокойно не смогла. Я бы, наверное, зарделась и начала что-то лепетать.

— А вот это — уже твоё влияние, — парировал он, снова улыбаясь. — Он научился не стесняться своих чувств. Не скрывать, что у него есть мама, которой он гордится. Раньше он бы просто молча стоял и смотрел в пол. А сегодня… сегодня он заявил о тебе. Как о самом главном своём приобретении. И это, поверь, дорогого стоит.

Он вырулил на большую дорогу, и мы поехали домой. К пустому на несколько часов, но уже такому родному дому, где ждал щенок, банка с клубничным вареньем «первого урожая» и наша общая, только что начавшаяся жизнь. Жизнь, в которой у нас был сын, который носил фамилию отца, но в котором всё больше и больше проявлялись черты нашей с Маркусом общей, сложенной из двух половинок, души. И я знала, что мой «вклад» — это не просто занавески и смех. Это право этого мальчика быть просто ребёнком. Быть любимым просто так. И гордиться своей семьёй — такой, какая она есть: неидеальной, сложной, но насквозь своей. И, судя по сегодняшнему утру, урок этот он усвоил на отлично.

Мы вошли в холл, и тишина дома обрушилась на меня сладкой, успокаивающей волной. Шум школы, музыка, детские голоса — всё это осталось за дверью, превратившись в приглушённый гул в ушах. Первое, что я сделала, прислонившись к стене, — скинула изящные, но невыносимые шпильки, на которых героически простояла всю линейку. Ноги с облегчением заныли, но это была приятная боль.

— Боги, как хорошо… без туфель, — простонала я, растопыривая пальцы ног по прохладному паркету.

Из гостиной донёсся смех Маркуса. Он вышел, уже сняв пиджак и расстегнув воротник рубашки.

— А я предупреждал, — сказал он, подходя ко мне. В его голосе звучало откровенное удовольствие. — Говорил, что можно надеть что-то более практичное. Но нет, кто-то хотела «соответствовать статусу супруги главы компании и матери самого стильного второклассника».

— Маркус! — я притворно надулась. — Это первая моя линейка в школе! Как мамы. Я хотела… постараться для вас. Для него. Чтобы всё было идеально.

Он покачал головой, но в его глазах не было осуждения, только тёплая усмешка. Он подошёл вплотную и, не говоря ни слова, легко подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею.

— И, судя по всему, перестаралась, — констатировал он, неся меня в гостиную. — Ты стояла, как памятник, два часа.

— Но я же не могла уйти! — оправдывалась я, уже смеясь, пока он опускал меня на мягкий диван. — Все смотрели! И Демид… он так гордо на нас оглядывался.

— Он бы гордился тобой, даже если бы ты была в тапочках и спортивном костюме, — сказал Маркус, устраиваясь рядом и закидывая мои ноги себе на колени. Его большие, тёплые руки обхватили мои ступни и начали медленно, методично разминать. — Ты его мама. Это главное.

От его массажа по ногам разлилась приятная, расслабляющая теплота. Я откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза.

— Знаю… — вздохнула я. — Просто… хотелось, чтобы у него всё было «как у людей». С красивой мамой на линейке.

— У него теперь всё есть, — поправил он, его пальцы нашли особенно болезненную точку на своде стопы, и я застонала. — И красивая мама у него уже была, даже когда она сидела с ним в пижаме и разбирала дроби в десять вечера. Сегодня просто… публичное подтверждение.

Он говорил так просто, так уверенно, что все мои переживания по поводу «идеальности» показались смешными. Публичное подтверждение. Да. Сегодня я была не просто Машей в доме Маркуса Давидовича. Я была Марией Беловой. Мамой Демида. И все это видели. И приняли. Даже Алла Петровна с её похлопывающими ресницами.

— Спасибо, — прошептала я, открыв глаза и глядя на него.

— За что? — он приподнял бровь, не прекращая массаж.

— За то, что носишь. И за то, что напоминаешь, что я уже достаточно хороша. Даже без шпилек.

— Особенно без шпилек, — парировал он, и его губы тронула улыбка. — Теперь отдыхай. Пока наш стильный второклассник грызёт гранит науки, у нас есть пара часов тишины. И, я думаю, тебе нужен отдых. Для следующего подвига. Например, для родительского собрания через месяц.

Я застонала уже по-настоящему, и он рассмеялся. Но смех его был тихим, домашним, таким, который звучал только здесь, в наших стенах. И я понимала, что готова на любые линейки, любые собрания и любые каблуки, если в конце дня меня ждёт вот это: диван, его руки на моих уставших ногах и это чувство абсолютной, непоколебимой правильности всего, что случилось. Даже самого безумного.

Я прилегла на диван, подложив под голову декоративную подушку, просто чтобы «на минуточку» закрыть глаза. Тяжесть в ногах, тепло от его рук, тишина и покой — всё это сработало как мощное снотворное. Сознание уплыло почти мгновенно, в сладкую, тёмную пустоту без снов.

Я проснулась от внутреннего толчка — резкого, панического. Сознание пронзила одна мысль: «Демид! Школа! Забрать!»

Я подскочила с дивана так резко, что у меня закружилась голова. Сердце колотилось где-то в горле.

— Маркус! Георгий! Который час⁈ Надо за Демидом! — выпалила я, метаясь взглядом по комнате.

Маркус сидел в том же кресле напротив, с ноутбуком на коленях. Он поднял на меня спокойный взгляд.

— Маш, тише. Ещё час. У них продлёнка сегодня, помнишь? Ты так внезапно уснула… Я тебя не стал будить.

От его спокойного тона паника медленно отступила, уступая место смущению и остаточной слабости. Я опустилась обратно на диван, проводя рукой по лицу.

— Боже… да, я сама не поняла… Устала, видимо, — пробормотала я, чувствуя, как щёки горят. — Извини, что забеспокоила.

Он отложил ноутбук, подошёл и сел рядом, обняв меня за плечи.

— Ничего страшного. Это хороший знак.

— Какой же это хороший знак — вырубиться посреди дня? — фыркнула я, всё ещё чувствуя себя неловко.

— Знак, что ты наконец-то расслабилась. Доверилась. Позволила себе просто устать и не контролировать каждую секунду. Раньше ты бы так не смогла. Даже во сне бы прислушивалась, не пора ли вскакивать по тревоге.

Его слова заставили меня задуматься. Он был прав. Раньше, в первые месяцы здесь, мой сон был чутким, поверхностным. Я просыпалась от каждого шороха, всегда настороже. А сейчас… сейчас я отключилась так глубоко и так доверчиво, как ребёнок. В своём доме. Рядом со своим мужем.

— Наверное… — согласилась я, прислоняясь к его плечу. — Просто… так много всего произошло. Свадьба, документы, школа… Организм, видимо, сдал.

— Организму нужен режим, — деловито сказал Маркус, но в его голосе не было упрёка. — И мы его наладим. А сейчас… — он посмотрел на часы, — у нас есть ещё час тишины. Хочешь чаю? Или просто полежим?

— Давай полежим, — прошептала я, снова устраиваясь поудобнее, на этот раз уже сознательно. Он лёг рядом, и я прижалась к нему, чувствуя ровный ритм его сердца.

И в этой тишине, в этой возможности просто быть уставшей и знать, что тебя не осудят, что о тебе позаботятся, я почувствовала новую, глубокую волну благодарности. Не за кольцо, не за фамилию, не за пышную свадьбу. А за это. За право быть слабой. За право забыть о времени и просто заснуть. За этот прочный, надёжный тыл, который теперь был у меня всегда.

Я уткнулась носом в его шею, в тёплую кожу у ворота футболки. Знакомый запах — сандал, что-то свежее, едва уловимая нотка дорогого мыла и… просто он. Но сегодня этот запах казался мне особенно насыщенным, сладким, успокаивающим.

— М-м-м… как ты вкусно пахнешь… — протянула я, вдыхая глубже.

— Так же, как и всегда, — усмехнулся он, его грудь под моей щекой вибрировала от смеха.

— Не-е-е, — я отстранилась, чтобы посмотреть на него с преувеличенной серьёзностью. — Сегодня прям… особенно вкусно. Как… как тёплый хлеб с мёдом. Или как лес после дождя. Или… — я снова приникла к нему и сделала громкий, шумный вдох, нарочито нюхая, как это делает Демид, когда хочет кого-то развеселить. — Прям вкусно!

Он рассмеялся уже по-настоящему — громко, заразительно, так, что закачались его плечи.

— Ты с ума сошла, леди Белова, — сказал он, обнимая меня крепче и целуя в макушку. — Это от тебя пахнет чем-то вкусным. Скорее всего, от стресса и недосыпа у тебя начались галлюцинации. Или ты просто проголодалась.

— Нет! — я потыкала пальцем в его грудь. — Это ты пахнешь… домом. Таким, каким он должен пахнуть. Настоящим.

Он замолчал на секунду, и его смех стих, сменившись тихой, тёплой улыбкой.

— Ну, если я пахну домом, — прошептал он, снова прижимая меня к себе, — то это только потому, что ты в нём есть. Без тебя он пах бы стерильностью и одиночеством. А теперь пахнет… твоими духами с ванилью, клубничным вареньем, мокрой собачьей шерстью и… надеждой.

От этих слов у меня в горле снова встал комок. Он был прав. Запах дома изменился. Он стал сложнее, живее, теплее. И его собственный запах, который я так обожаю, стал для меня теперь синонимом этого тепла, этой безопасности, этой новой жизни.

— Значит, мы друг друга дополняем, — пробормотала я, снова зарываясь носом в его шею. — Как хлеб и мёд.

— Как хлеб и мёд, — повторил он, и в его голосе прозвучало согласие. — Только не вздумай меня сейчас есть. Нам еще забирать нашего «стильного второклассника», а ты выглядишь так, будто готова проспать до завтра.

— Всего лишь часик… — зевнула я, уже снова чувствуя, как тяжелеют веки. Его запах, его тепло, его спокойное дыхание — всё это было самым мощным снотворным на свете.

— Никаких «всего лишь», — он потрепал меня по плечу, но голос его был мягким. — Вставай, соня. Чай выгонит остатки дремоты. А то Демид подумает, что его мама так и проспала весь его важный учебный день.

Я с неохотой оторвалась от него, потянулась и снова зевнула. Но теперь это была уже не усталость от стресса, а приятная, домашняя истома. И пока он шёл на кухню, чтобы распорядиться насчёт чая, я сидела на диване, улыбаясь сама себе. Потому что знала — даже если я усну, он меня разбудит. Вовремя. И, возможно, снова чем-нибудь вкусно пахнущим. Ведь это теперь его обязанность — пахнуть домом. Нашим домом.

— Будешь обедать? — спросил Маркус, уже стоя в дверях гостиной, наблюдая, как я с трудом отдираю себя от дивана. — Григорий что-то лёгкое приготовил.

Я покачала головой. После такого глубокого, неожиданного сна есть совершенно не хотелось. Во рту стоял привкус усталости, и мысли были только об одном.

— Не хочется… — призналась я, окончательно вставая и поправляя помятое платье. — Я только попью чаю, и давай уже поедем. Забирать сына.

Произнести «сына» в таком контексте — «поедем забирать сына» — было по-прежнему ново и сладко. Маркус кивнул, не настаивая. Он понимал это состояние — смесь остаточной слабости после сна и нетерпения.

— Хорошо. Чай уже заваривают. Поедем на моей, — сказал он деловым тоном, уже возвращаясь к роли организатора.

Я фыркнула, но согласилась. Через пять минут я сидела на пассажирском сиденье его большого, плавно идущего автомобиля.

— Волнуешься? — спросил Маркус, не глядя на меня.

— Немного, — призналась я. — Интересно, как он там… Первый день, новая учительница… Хотя, судя по утренней презентации, он со всем справился.

— Справился, — уверенно сказал Маркус. — У него твоя жилка дипломата. И моя… настойчивость. Выживет.

Мы подъехали к школе как раз в тот момент, когда оттуда начали высыпать первые потоки детей. Среди нарядных, но уже слегка помятых за день форм и рюкзаков мы быстро вычислили Демида. Он шёл не один, а с той самой Алисой — девочкой с огненными кудрями. Они о чём-то оживлённо болтали. Демид жестикулировал, явно рассказывая что-то важное. Увидев нашу машину, он что-то сказал Алисе, та засмеялась и помахала ему рукой, а он направился к нам широкой, уверенной походкой.

Лицо его сияло. Не той напряжённой гордостью, что была утром, а живым, детским, счастливым возбуждением. Он открыл дверь и забрался на заднее сиденье.

— Ну что, как первый день? — не выдержала я, обернувшись к нему.

— Классно! — выпалил он, скидывая ранец. — Алла Петровна строгая, но справедливая. Нам дали проект по окружающему миру — сделать макет солнечной системы! И я с Алисой уже договорились делать вместе! И на физ-ре мы выиграли эстафету! И…

Он сыпал впечатлениями, а я смотрела на него и думала, что мой внезапный сон, моя усталость и даже нежелание есть — всё это было ничто по сравнению с этим сиянием в его глазах. Мы забирали не просто ребёнка из школы. Мы забирали нашего сына, который возвращался домой, полный новостей и жизни. И ради этого стоило просыпаться, ехать и слушать его бесконечные, счастливые истории всю дорогу домой. Где нас уже ждал, наверное, тот самый лёгкий обед от Георгия. И вечер, который мы проведём все вместе. Просто так. Потому что теперь мы могли себе это позволить.

Мы вошли в дом, и Демид, ещё не снимая туфли, с грохотом бросил ранец в прихожей и помчался наверх, крича на бегу что-то про макет и краски. Его энергия, казалось, звенела в воздухе.

Георгий, уже дожидавшийся нас в столовой, сделал почтительный жест в сторону накрытого стола.

— Обед подан. Надеюсь, аппетит у всех соответствует потраченным силам.

Мы с Маркусом переглянулись. У меня по-прежнему не было особого желания есть, но отказываться от заботы Георгия было невежливо. Я села за стол, Маркус напротив.

И тут Георгий вернулся из кухни с большим, дымящимся блюдом. Он поставил его в центре стола с лёгким, торжественным стуком. Это было какое-то сложное жаркое — с мясом, луком, морковью, густым, насыщенным соусом. И запах… Запах ударил мне в нос волной — густой, тяжёлый, жирный, с явными нотами специй и жареного лука.

Меня резко, почти физически, передёрнуло. Желудок сжался в неприятный, протестующий комок. Я инстинктивно отпрянула в кресле, чуть не подпрыгнув.

— Маш, всё хорошо? — тут же спросил Маркус, его взгляд стал острым, оценивающим.

— Да, да, — поспешно закивала я, пытаясь взять себя в руки. — Просто… запах резкий. Очень… аппетитный, конечно! — я постаралась улыбнуться Георгию, который смотрел на меня с лёгкой озадаченностью.

Но меня уже начинало слегка мутить. Я сглотнула, чувствуя, как подкатывает тошнота. Мои глаза забегали по столу в поисках спасения. И нашли его — вазочку с яблоками.

Я быстро, почти судорожно, протянула руку и схватила одно — прохладное, гладкое, зелёное. Не глядя ни на кого, я откусила большой кусок. Кисло-сладкий, свежий сок наполнил рот, слегка перебивая тот тяжёлый, мясной дух. Одновременно я незаметно, будто поправляя волосы, поднесла яблоко к носу и глубоко вдохнула его чистый, нейтральный аромат. Стало легче. Тошнота отступила, оставив после себя лёгкую дрожь в коленях.

— Не голодна? — уточнил Маркус, его взгляд не отпускал меня. Он видел больше, чем показывал.

— Немного, — соврала я, делая ещё один глоток чая. — Наверное, от усталости. Яблоко — в самый раз.

Георгий, сохраняя достоинство, начал раскладывать жаркое по тарелкам. Маркус взял свою порцию, но его внимание было всё ещё приковано ко мне. Он откусил кусочек, потом медленно положил вилку.

— Георгий, это новое блюдо? — спросил он нейтрально.

— Да, господин. Попробовал рецепт с розмарином и красным вином. Считается, что очень сытно и… возбуждает аппетит.

«Возбуждает» — не то слово, подумала я, снова делая маленький глоток чая и незаметно нюхая яблоко.

— Маша сегодня на линейке переутомилась, — сказал Маркус Георгию, но смотрел на меня. — Думаю, ей лучше что-то лёгкое. Может, бульон? Или просто салат.

— Конечно, — тут же согласился Георгий, с пониманием кивая. — Сейчас приготовлю куриный бульон с гренками. Очень лёгкий.

— Спасибо, — выдохнула я с искренним облегчением. — Бульон — отлично.

Маркус продолжал есть своё жаркое, но в его взгляде читалась не просто забота. Была какая-то новая, пристальная внимательность. Та самая, что появлялась у него, когда он анализировал важные данные или заметил что-то, что не вписывалось в привычную картину. И я понимала, что моя странная реакция на запах еды не осталась для него незамеченной. Как и моё внезапное, глубокое засыпание днём. И мой отказ от обеда в пользу яблока.

Он ничего не сказал. Просто наблюдал. А я сидела, сжимая в руке прохладное яблоко, и чувствовала, как по спине бегут мурашки — на этот раз не от тошноты, а от догадки, которая медленно, но верно начинала прорастать где-то глубоко внутри. Догадки, которая была одновременно и пугающей, и… невероятно, до головокружения, возможной.

— Какая вкуснота, Георгий! — прокричал Демид с набитым ртом, размахивая вилкой. — Это лучше пиццы!

Он, воодушевлённый вкусом и желанием поделиться, увидев, что моя тарелка почти пуста, схватил ложку и с энтузиазмом навалил прямо мне под нос целую гору того самого жаркого. Соус, куски мяса, овощи — всё это оказалось в сантиметре от моего лица.

И запах. Тот самый, густой, удушающий, маслянистый запах ударил с новой, сокрушительной силой прямо в носоглотку.

Я побледнела. Буквально. Почувствовала, как вся кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Мелкий, холодный пот выступил на лбу и верхней губе. Мир поплыл перед глазами, сузившись до этой тарелки с едой, от которой исходила невыносимая вонь.

Маркус, сидевший напротив, медленно, очень медленно положил свои приборы на стол. Звон ножа о тарелку прозвучал оглушительно в наступившей тишине. Его взгляд был прикован ко мне.

— Мама, ешь! Это вкусно! — не замечая ничего, повторил Демид, натыкивая вилкой в моей тарелке что бы дать мне.

Это было последней каплей. Желудок сжался в тугой, болезненный спазм. Я резко, с глухим стуком отодвинула стул, даже не извинившись, и подскочила. Ноги сами понесли меня прочь от стола, от этого запаха, от любопытных взглядов.

— Пап… — я услышала сзади испуганный, сбитый голос Демида. — Что с мамой?

Я уже не отвечала. Я влетела в гостевой туалет у холла, захлопнула дверь и, обхватив холодный фаянс унитаза, отдалась на волю приступа тошноты. Тело выворачивало судорожно, болезненно, хотя извергать было почти нечего — только чай и кусочки яблока. Слёзы текли ручьём от напряжения и унижения. А в ушах всё ещё стоял этот ужасный запах и звук голоса Демида: «Что с мамой?»

За дверью наступила тишина. Потом я услышала шаги. Не быстрые, не панические. Медленные, тяжёлые, знакомые. Маркус. Он не стал стучать. Просто остановился по ту сторону двери. Я слышала его ровное, чуть напряжённое дыхание.

— Маша, — сказал он тихо, но чётко. — Открой дверь.

Я сполоснула рот холодной водой, снова и снова, пытаясь смыть горький привкус и тот всепроникающий запах. Потом подняла глаза на своё отражение в зеркале. На меня смотрело бледное, почти прозрачное лицо с огромными, красными от слёз и напряжения глазами. Волосы прилипли ко лбу. Я выглядела жалко и… испуганно.

Мои дрожащие пальцы с трудом нашли защёлку. Я открыла дверь.

Он стоял прямо передо мной. Маркус. Его лицо было серьёзным. В зелёных глазах не было упрёка, только глубокая, сосредоточенная тревога и понимание.

Он просто тут же прижал меня к себе. Крепко, закутав в свои объятия так, что я почувствовала тепло и силу его тела, запах его кожи — уже не еды, а его, знакомый и успокаивающий. Я уткнулась лицом в его грудь, и вздохнула.

— Тише, — прошептал он прямо в мои волосы, его рука гладила меня по спине. — Всё хорошо. Всё.

— Прости… — выдохнула я в ткань его рубашки. — Я не… не смогла…

— Не извиняйся. Никогда за это не извиняйся, — его голос звучал твёрдо. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. — Сколько дней?

Вопрос был задан так прямо, так просто, что я на мгновение растерялась.

— Ч-что?

— Дней, Маша. Тошнота. Усталость. Неприятие запахов. — Он перечислял симптомы тем же тоном, каким, наверное, вёл деловые переговоры. Но в его гладах горел совсем не деловой огонь. — Месячные были?

От этого вопроса у меня внутри всё ёкнуло. Я замерла, глядя на него, пытаясь сообразить. Даты, циклы, больничные, свадьба, суета… В голове пронеслись обрывки календаря. И я поняла. Поняла с леденящей ясностью.

— Нет… — прошептала я. — Они… они должны были быть… ещё 2 недели назад. Я… я не заметила. Всё было так…

Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них было столько эмоций, что я не смогла все разобрать: облегчение, ликование, безумная надежда и та же, острая тревога.

— Тест, — сказал он одним словом, уже принимая решение. — Сейчас. Я поеду.

— Маркус, нет… — я схватила его за руку. — Не надо паники. Может, это просто… стресс. После всего…

— После всего, что было, у тебя железные нервы, — парировал он, но его голос дрогнул. — А это… это на что-то другое похоже. Или ты хочешь сказать, что я ошибся? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была мольба. Не о том, чтобы он ошибся. А о том, чтобы он оказался прав.

Я не смогла ответить. Потому что знала. Чувствовала это странное состояние всем своим существом — не как болезнь, а как… новую реальность. Тихую, пугающую, возможную.

В этот момент из столовой донесся робкий голос:

— Пап? Мама? Вы там?

Демид.

Маркус глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он снова обнял меня, уже более сдержанно.

— Идём. Успокоим сына. А потом… — он не договорил, но я поняла. Потом будет тест. И ответ. На вопрос, который теперь висел между нами, тяжёлый, как гиря, и сладкий, как самый запретный плод. Вопрос о том самом «когда-нибудь», которое, кажется, наступило гораздо раньше, чем мы могли предположить. И теперь нам предстояло узнать, была ли эта внезапная тошнота концом спокойного ужина или… самым настоящим началом всего.

Мы вышли из туалета, рука об руку, стараясь выглядеть спокойными. В небольшом холле у лестницы стоял Демид. Он не плакал, но его лицо было бледным, а глаза огромными и полными страха. Он смотрел на нас, не понимая, что происходит, и этот вид «взрослой», непонятной ему беды пугал его больше, чем любая детская проблема.

Маркус отпустил мою руку и медленно присел на корточки перед сыном, чтобы быть с ним на одном уровне. Его движение было неторопливым, успокаивающим.

— Демид, — начал он тихо, но очень чётко. — Успокойся. С мамой всё в порядке. Просто… у нас есть подозрения. Но пока только подозрения, понимаешь? Ещё ничего не точно.

Демид замер, впиваясь взглядом в лицо отца.

— Какие подозрения? — прошептал он.

Маркус сделал паузу, подбирая слова, которые будут понятны восьмилетнему мальчику, но не напугают его.

— Мы думаем… что у мамы, возможно… в животике. Растёт… маленький. Очень маленький. Поэтому ей стало плохо от запаха еды. Так иногда бывает.

Наступила тишина. Демид стоял неподвижно, его мозг, видимо, перемалывал информацию. «В животике». «Маленький». Его взгляд метнулся ко мне, к моему ещё бледному лицу, потом снова к отцу.

И вдруг его лицо озарилось таким ярким, таким безудержным, таким чистым счастьем, что у меня на глаза снова навернулись слёзы, но теперь уже от совсем других эмоций.

— Ура-а-а-а-а-а-а-а! — вырвался у него не крик, а почти рёв восторга. Он подпрыгнул так высоко, что, казалось, вот-вот стукнется головой о потолок. — Правда⁈ Правда, пап⁈ Братик! Или сестрёнка! Ой, я не знаю кого хочу! Всё равно! Ура-а-а!

Он бросился сначала обнимать Маркуса, потом меня, потом снова запрыгал на месте, не в силах сдержать ликования.

— Значит, мои рисунки сбываются! Я же рисовал! Я знал! Когда? Скоро? А как он там дышит? А я смогу с ним играть сразу? А как его звать будем? — вопросы сыпались, как из рога изобилия, перекрывая друг друга.

Маркус встал, и на его лице наконец рассветала та самая, широкая, беззаботная улыбка, которую я видела так редко.

— Тише, тише, командир! — он положил руку на плечо сыну. — Мы ещё ничего не знаем точно. Нужно сделать проверку. А потом уже строить планы. Но… да. Если наши подозрения верны… то твои рисунки, кажется, были пророческими.

Демид сиял, как новогодняя ёлка. Весь его страх испарился, уступив место ликованию и гордости. Он уже видел себя в роли старшего брата, защитника, наставника.

А я стояла, глядя на них — на своего мужа и своего сына, — и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Страх ещё не ушёл. Было страшно за это возможное маленькое существо, за себя, за то, как всё изменится. Но этот страх уже не был одиноким. Он тонул в этом море радости, надежды и такой безумной, шумной, живой любви, которая наполняла наш дом. И, кажется, вскоре должна была наполниться ещё на одного человека.

Георгий, стоявший в отдалении и наблюдавший за сценой, кашлянул в кулак. На его обычно невозмутимом лице тоже играла улыбка.

— Поздравляю с… потенциальным пополнением, — сказал он с лёгким поклоном. — Если позволите, я подготовлю что-нибудь очень лёгкое для Марии. И… проинформирую фармацевта, чтобы доставили самые лучшие тесты. Несколько разных марок. На всякий случай.

Маркус кивнул, всё ещё не выпуская меня из поля зрения.

— Спасибо, Георгий. И… пока что это между нами. Пока не будем тревожить бабушку. Пусть сначала будет точный ответ.

— Разумеется, господин.

И пока Демид продолжал прыгать вокруг нас, строя планы на ближайшие девять месяцев, а Георгий удалялся на кухню, Маркус снова взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.

— Ну что, леди Белова, — прошептал он. — Похоже, наша семья собирается стать немного больше. Готовы к новой авантюре?

Я посмотрела на его глаза, полные любви, надежды и той самой, стальной решимости, которая не боится ничего, и кивнула.

— С вами — готова на всё. Даже на девять месяцев без жаркого.

— Папа, а как вы его туда засунули??????

Маркус, который только что собирался что-то сказать замер с полуоткрытым ртом. На его лице промелькнула целая гамма эмоций: шок, смущение, попытка сохранить невозмутимость и, наконец, безудержное веселье, которое он попытался подавить, прикусив губу. Он бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось: «Ну, мама, твой выход».

Я сама почувствовала, как жар заливает мои щёки. От неловкости, конечно. Но больше — от абсурдности ситуации. Вот так, среди прихожей, после сцены с тошнотой и слезами, обсуждать… ну, основы биологии с восьмилетним ребёнком.

— Э-э-э, Демид… — начала я, опускаясь перед ним на колени, чтобы быть на одном уровне. Моё лицо всё ещё пылало. — Видишь ли… его не «засовывают». Он… появляется. Сам. Когда мама и папа очень-очень любят друг друга. И… очень хотят, чтобы у них был ещё один малыш.

Демид нахмурил лоб, явно ожидая более технического объяснения.

— Но как? — не сдавался он. — Он же не через рот попадает? Или через пупок? Алиса говорила, что аист приносит, но я же не дурак, я знаю, что аисты — это птицы, они детей не носят.

Маркус, наконец справившись со смехом, тяжело вздохнул и присоединился к нам, присев рядом.

— Нет, сын, не через рот и не аист, — сказал он своим деловым, «кабинетным» тоном, что невероятно контрастировало с темой разговора. — Это… специальный процесс. Как посев семени. У папы есть маленькое семечко. А у мамы — специальная, уютная почва, где оно может расти. И когда эти двое встречаются в любви… семечко находит почву и начинает прорастать. Вот так и получается малыш.

Демид слушал, раскрыв рот. Его мозг явно переваривал эту информацию, отбрасывая сказки про аистов в пользу «научного» объяснения отца.

— Значит… это как наша клубника? — спросил он наконец, и в его глазах загорелся огонёк понимания. — Ты посадил семечко в мамин животик?

— В общих чертах… да, — Маркус кивнул, и уголки его губ снова задрожали. — Только это семечко не из пакетика, а… особенное. И почва — тоже особенная. И растёт не клубника, а… ну, братик или сестрёнка.

— Вау… — протянул Демид, явно впечатлённый. — Значит, ты садовник, пап. А мама — грядка. — Он сказал это с такой серьёзностью, что я не удержалась и фыркнула, прикрыв рот ладонью.

— Что-то вроде того, — согласился Маркус, уже не пытаясь скрыть улыбку. — Но это наш с мамой особый, самый главный сад. И пока что он только… может быть, засеян. Нужно проверить.

— Понял! — Демид выпрямился, приняв важный вид. — Значит, нужно хорошо поливать и ухаживать! Я помогу! Я уже опытный! — Он посмотрел на меня. — Мама, тебе сейчас нужно только бульон и яблоки? И много спать? Как клубнике, когда она только всходит?

От такой заботы и этой смешной, детской аналогии у меня на душе стало тепло и спокойно.

— Да, солнышко, что-то вроде того, — улыбнулась я. — Много отдыха, хорошая еда и… никакого стресса. Чтобы семечко хорошо прижилось.

— Тогда я буду следить, чтобы тебя никто не тревожил! — заявил он. — И Георгию скажу, чтобы готовил только «садоводческую» еду!

Он помчался на кухню, видимо, чтобы немедленно начать инструктировать Георгия о тонкостях ухода за «особой грядкой».

Мы с Маркусом остались стоять в прихожей. Он посмотрел на меня, и мы оба одновременно рассмеялись — тихо, счастливо, с облегчением.

— Ну что, главный садовник? — прошептала я, толкая его плечом. — Устроил тут ботанический ликбез.

— А что? Объяснение на его уровне, — парировал он, притягивая меня к себе. — Зато теперь он воспринимает это как естественный, прекрасный процесс. А не как что-то стыдное или пугающее. И готов помогать. Что, согласись, лучше, чем вопросы про аистов.

Я кивнула, прижимаясь к нему. Да, это было лучше. Страх и неловкость ушли, сменившись этой тёплой, немного смешной, но такой родной семейной историей про папу-садовника, маму-грядку и волшебное семечко, которое, возможно, уже начало прорастать. И как бы ни оказалось в итоге, эта новая, щемящая надежда уже стала частью нашего дома. Частью нашей странной, чудесной, самой лучшей на свете семьи.