Все началось с измены

Глава 2 Отработаешь

Утро наступило рано и встретило меня стуком в дверь.

— Машка, открывай, это я! — звонкий голос Ани пробивался сквозь тонкую фанеру.

Я потянулась, чувствуя тяжесть во всем теле, как будто меня всю ночь таскали за волосы по асфальту. Подошла к двери и открыла.

Аня стояла на пороге, сияющая, с двумя пакетами в руках. В одном — ароматный кофе и круассаны, в другом — бутылка дорогого просекко.

— Я с вином! Для праздника освобождения!

— Ань, спасибо, но не до вина сейчас, — я устало провела рукой по лицу. — Мне через три часа выходить на репетиторство. А потом… потом еще одна неприятная встреча.

— Черт, ну ладно, на выходные оставим, — она без лишних церемоний втолкнулась в прихожую, скинула куртку и яркие кеды, прошла на кухню и расставила припасы на столе. — Так, я жду подробностей. Где этот «святой Костик» прокололся? Обещаю, буду хлопать в ладоши от радости за твое прозрение.

Я вздохнула и поставила чайник. Говорить было тяжело, но с Аней — необходимо.

— Он Лану на кафедре… ну, понимаешь. Трахал.

— Ка-пе-е-ец! — Аня выронила круассан. — Ты что, видела?

— Слышала. Решила навестить сюрпризом, так как он стал задерживаться. И вот… итог. И причина его «авралов».

Аня свистнула, ее глаза горели смесью ярости и торжества.

— И правильно сделала, что сбежала! Молодец! Вот ведь похотливый кобель! Всем профессорам профессор! — Она энергично разлила кофе по кружкам. — Значит, собрала вещи, деньги и драпанула сюда. Рационально. Горжусь тобой.

— Не только поэтому, — я присела на стул, обхватив кружку руками, чтобы они не тряслись. — Когда уезжала в шоке… я… я въехала в машину.

Аня замерла с круассанов на полпути ко рту.

— Серьезно? В чью?

— В «Порше». Хозяин какой-то с рублевки… Маркус Давидович. Мне сегодня в шесть вечера к нему на «разговор» ехать.

Аня опустила круассан.

— Владелец «Порше» с Рублевки… вызывает на разговор? Маш, ты понимаешь, что это может быть… опасно?

— Понимаю, — я кивнула, глядя в темный кофе. — Но выбора нет. Страховки не было. Я предложила платить частями, они телефон взяли… И вот.

— Ладно, — Аня решительно хлопнула ладонью по столу. — Значит, план такой. Ты идешь на репетиторство, сохраняешь лицо. Потом я с тобой.

— Что? Нет, Ань, он сказал «только я» да и не нужно.

— Я могу сидеть в твоей машине неподалеку. На телефоне. Если что-то пойдет не так, хоть в полицию успею позвонить. Или… ну, крикну.

— Ань, не надо, я сама

— Ну смотри, — Аня откусила круассан. — Так. Давай тогда по порядку. Сначала ты мне все детали про этого козла Костю расскажешь, а потом будем думать, как тебе к олигарху в гости идти. И, кстати, — она оценивающе посмотрела на мои потрепанные джинсы и простую футболку, — тебе нужен другой образ. Не жертвы. Ты идешь не на поклон, а на переговоры. Уверенности в себе должно быть хоть отбавляй, даже если внутри все оборвалось. После работы заезжаем ко мне, подберем тебе костюмчик.

Я невольно улыбнулась. С Аней даже самая глубокая яма казалась просто интересным приключением, из которого можно выбраться с поднятой головой и в хорошем настроении.

Чайник зашипел, выбиваясь на пик. День, который еще вчера казался концом света, сегодня, с кружкой кофе в руке и верным другом на кухне, превращался в сложную, но решаемую задачу.

— Ань, у меня не будет времени на костюмчик. Репетиторство в 14:00, полтора часа… а потом сразу на Рублёвку…

— Тогда завтракаем и сразу костюмчик надеваем! — отрезала Аня, не оставляя пространства для возражений. — У меня такая шелковая блузка есть, цвета шампань! И юбочка замшевая, прямая, по колено. Ммм, закачаешься! Всё строго, стильно и со вкусом. Не для него, для тебя. Чтобы себя чувствовать увереннее.

— Ладно, ладно, тогда завтракаем и к тебе, — сдалась я, понимая, что логика в её словах есть.

Мы выпили кофе, доели круассаны и быстро собрались. Пока Аня наводила в моей пустой квартире подобие порядка, я нервно собирала учебники и тетради.

— А ты хоть его видела, этого Маркуса Давидовича? — спросила она, заглядывая ко мне в комнату.

— Нет. Только его сына. На вид лет восемь. И водитель к нему обращался как «младший господин».

— Ого-го… — Аня приостановила уборку, её брови уползли вверх. — Ничего себе расклад. Всё серьезно… Только бы не бандиты какие-нибудь, Маш. Ты как думаешь?

— Не знаю, — честно призналась я, пожимая плечами. — Сын, правда, смотрел так, будто милостью своей спасает меня от казни. Но в голосе самого Маркуса Давидовича… не было грубости. Была холодная конкретика. Как у хирурга перед операцией.

— Холодная конкретика у людей с такими детьми и водителями часто граничит с чем-то очень неприятным, — мрачно заметила Аня. — Ладно, не будем накручивать. Надеваем боевой костюм и едем. Вместе.

Примерно через час, в квартире Ани…

Я стояла перед зеркалом в её ванной и не узнавала себя. Шелковая блузка мягко облегала фигуру, не вызывающе, но очень элегантно. Замшевая юбка-карандаш идеально сидела по фигуре. Каблуки — не убийственно высокие, но достаточные, чтобы выпрямить осанку. Аня, как заправский стилист, заплела мне часть волос в аккуратную голландскую косу, убрав их с лица, а остальные кудри мягко ниспадали на плечи.

— Ну как? — спросила она, положив руки мне на плечи и глядя в отражение.

— Как чужая, — выдохнула я. — Но… в этом есть сила. Спасибо, Ань.

— Это ты себе спасибо скажешь, когда будешь смотреть ему в глаза, — улыбнулась она. — Помни, ты — не проситель. Ты — сторона, предложившая разумные условия. У тебя есть план выплат, ты не скрываешься. Ты пришла решать вопрос, а не унижаться.

Её слова действовали как мантра. Я повторила их про себя несколько раз, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу стихает.

«Я пришла решать вопрос. Не унижаться».

— Всё, Ань, за всё спасибо. Я на репетиторство.

— Подожди! — Аня схватила меня за рукав блузки. — Маш, после этой самой встречи мы с тобой на всякий случай по магазинам пройдемся. Гардероб обновим. Ну, вдруг, знаешь, любовь-морковь… — она игриво подмигнула.

— Ань, ты чего⁈ Я только что с женихом рассталась! — я не знала, смеяться мне или злиться на её бесшабашность.

— Ой, с этим «женихом» сразу всё понятно было, — махнула она рукой. — Так что перешагни и иди дальше с гордо поднятой головой. Лучше смотреть вперёд, чем в спину уходящему ублюдку.

— Легко сказать…

— Маш, ну сама посуди, — её голос стал мягче. — Чего жалеть? Всё решилось до свадьбы. До детей. До совместной ипотеки. Это не провал, это везение. Пусть и в очень уродливой упаковке.

Я вздохнула, чувствуя, как её слова, жесткие, но честные, начинают пробивать брешь в ледяной скорлупе.

— Да… Ты права.

— Конечно, права! А теперь вали, учи отроков уму-разуму. И звони сразу после, как выйдешь от этого… Маркуса. Я буду на телефоне.

Я вышла, ощущая неловкость от наряда в своём стареньком «Солярисе».

Репетиторство было у одиннадцатилетнего Марка, сына зубного техника и дизайнера интерьеров. Умный, но ленивый мальчик, вечно витающий в облаках. Сегодня его мечтательность была мне почти родной.

— Мария Сергеевна, а у вас глаза грустные, — заметил он, едва я вошла в светлую гостиную их квартиры.

Дети всегда чувствуют фальшь и боль.

— Просто день сегодня сложный, Марк, — честно ответила я, раскладывая тетради. — Но мы с тобой тут не для того, чтобы грустить. Мы тут для того, чтобы разобраться с причастиями и деепричастиями. Давай начнём. Это куда полезнее.

И работа, знакомый ритуал проверки упражнений, его смешные ошибки и редкие, но такие ценные догадки — всё это на полтора часа стало спасительным якорем. Здесь я была не обманутой невестой и не виновницей ДТП. Здесь я была экспертом. Той, кто знает ответы. И эта роль, пусть и маленькая, помогла собрать по кусочкам самоуважение, разбитое вчера у лабораторной двери.

Ровно в 16:30 мы закончили. Я получила наличные (его мама всегда платила сразу), сунула купюры в кошелёк и вышла на улицу, где уже садилось раннее весеннее солнце.

Следующая точка маршрута светилась в навигаторе холодной синей точкой где-то на Успенском шоссе. «Владение 15Б».

Я завела мотор и тронулась.

Сейчас надо было быть не экспертом по русскому языку. Надо было быть переговорщиком. Самой важной переговорщицей в своей жизни.

Я подъехала к массивному кованому шлагбауму. В сторожке сидел мужчина в строгой форме, больше похожий на бывшего военного, чем на охранника.

— К кому? — спросил он, не выражая ни малейшего любопытства.

— К Маркусу Давидовичу, — прозвучало у меня чуть сиплее, чем хотелось.

Его лицо не дрогнуло, но в осанке что-то изменилось. Он вытянулся, стал еще прямее, как по команде «смирно», и без единого лишнего слова нажал кнопку. Шлагбаум плавно пополз вверх. Боги… Хоть бы не мафия. Хоть бы не какой-нибудь бандит с дорогими манерами…

Я въехала на территорию рублевки и свернула к нужному дому. Это был не просто особняк. Это была современная, но классическая по пропорциям усадьба из светлого камня, с высокими окнами и аккуратно подстриженными живыми изгородями. Никакой показной золотой мишуры, только безупречный, пугающий своей сдержанностью вкус и деньги, которых не сосчитать.

— Черт, ну точно мафия, — прошептала я себе под нос, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. На всякий случай проверила в сумке — маленький складной ножик (подарок Кости для походов, ирония) и перцовый баллончик были на месте. Я сглотнула комок страха, заглушила машину и вышла.

Меня уже ждал Георгий. Он стоял на широких ступенях крыльца, такой же невозмутимый, как и вчера.

— Пройдемте, Мария.

Я кивнула и пошла за ним, чувствуя, как каблуки глухо стучат по полированному мрамору пола в просторном холле. Он провел меня через несколько дверей в гостиную на первом этаже. Помещение было огромным, с высокими потолками и панорамным окном в парк. В центре, в глубоком кожаном кресле у холодного на данный момент камина, сидел мужчина.

Его спина была повернута к нам. Я разглядела лишь черные, идеально уложенные волосы, темную рубашку с закатанными до локтей рукавами и дорогие часы на запястье. В руке он держал бокал с темной жидкостью — виски или коньяк.

— Георгий, оставь нас, — произнес он, не оборачиваясь. Голос был ровным, низким, с легкой, едва уловимой хрипотцой, которую я слышала в трубке. Но вживую он звучал еще более обволакивающим и безраздельно властным.

«Боже, как разговаривает-то…» — мелькнула в голове мысль.

Он медленно развернул кресло. И я сглотнула, потеряв дар речи.

Передо мной был не пятидесятилетний олигарх, как я почему-то ожидала. Ему было на вид лет тридцать, от силы тридцать пять. И он был… красив. Аристократично, холодно красив. Те же пронзительные зеленые глаза, что и у мальчика, только во взгляде взрослого мужчины читалась глубина и усталость, которых не могло быть у ребенка. Черные волосы, правильные черты лица, будто выточенные резцом. Он выглядел как живая иллюстрация из журнала Forbes или с обложки романа о старых деньгах.

Он оценивающе, не торопясь, окинул меня взглядом — от каблуков до непослушной пряди, выбившейся из косы.

— Садитесь, Мария, — повторил он, указав взглядом на кресло напротив. — Обсудим наше маленькое… недоразумение.

Я машинально опустилась на указанное место, вцепившись пальцами в колени, чтобы они не дрожали. Натянутая шелковая блузка вдруг показалась мне смешной и жалкой попыткой казаться «на уровне». Этот человек был на уровне, о котором я могла только читать. И сейчас он изучал меня, как интересный, но досадный экспонат, появившийся на его безупречном пороге.

Он положил на столик между нами листок бумаги. Я, сжав внутри всё в комок, взяла его. И мои глаза буквально полезли на лоб.

— Это ориентировочная стоимость ремонта, — пояснил он ровным тоном, будто говорил о погоде.

На листе аккуратным шрифтом была выведена цифра с шестью нулями. Четыре миллиона… Я ахнула, не в силах сдержать звук.

— За… за дверь и царапину⁈ — вырвалось у меня. Мой собранный образ треснул по швам.

— За дверь, царапину, диагностику кузовного узла, покраску и сопутствующие работы, — перечислил он, как будто зачитывал пункты договора. — Это специализированный сервис. Другой я не рассматриваю.

От этих слов в висках застучало. Моя жизнь, мои скромные сбережения, всё, что я откладывала годами, даже близко не стояло к этой сумме.

— Кем вы работаете, Мария? — спросил он, откинувшись в кресле и сложив пальцы домиком.

— Я… репетитор по русскому языку и литературе, — прозвучало мелко и глухо.

— Учительница, значит, — заключил он, и в его тоне не было ни пренебрежения, ни снисхождения. Была констатация факта. Факта, который делал цифру на листке абсолютно неподъемной. Молчание повисло в воздухе, густое и беспросветное.

И тут в комнату, словно яркий шальной мячик, ворвался мальчик — тот самый, с зелеными глазами.

— Пап! Вот тетрадь! Смотри, я все сделал! — он с разбегу подскочил к креслу отца и сунул ему под нос тетрадь по математике.

Я замерла, наблюдая метаморфозу. Холодное, отстраненное лицо Маркуса Давидовича смягчилось. Не превратилось в улыбку, но стало живым, человечным. В уголках глаз обозначились легкие лучики.

— Демид, не сейчас, — сказал он, но голос потерял стальную твердость, в нем появилась терпеливая теплота.

— Пап, ну я тогда в соньку поиграю? — не унимался мальчишка, уже ёрзая на месте.

— Да. Я потом проверю. И дневник — мне на стол.

— Ну па-а-а-п! — заныл Демид, закатив глаза с той самой театральной обреченностью, какая бывает у всех детей мира, когда речь заходит о дневниках.

— Дневник. На стол. В мой кабинет, — повторил отец, и в мягкой интонации вновь проступила неоспоримая твердость. Командир, дающий приказ, но командир, который для этого мальчика — целая вселенная.

Демид тяжело вздохнул, помахал мне на прощание и выскочил из гостиной, оставив после себя вихрь нарушенного спокойствия.

Маркус Давидович перевел взгляд обратно на меня. Но что-то изменилось. Ледяная дистанция слегка растаяла. Возможно, он увидел в моем потрясенном лице не просто испуг должника, а что-то еще. Может, мою полную беспомощность перед лицом его мира.

— Четыре миллиона, — тихо сказала я, все еще сжимая в руках злополучный листок. — Я… даже за десять лет не смогу…

Он медленно отпил из бокала, его взгляд стал изучающим, почти что заинтересованным.

— Вы правы, — наконец произнес он. — При текущих обстоятельствах — не сможете. Значит, нужно изменить обстоятельства… Говорите, репетитор по русскому…

Он задумался, его взгляд скользнул по мне, будто оценивая ресурс. Не человека, а инструмент.

— Образование?

— Высшее, педагогическое. Сейчас аспирантуру заканчиваю заочно, пишу диссертацию, — ответила я автоматически, всё ещё не веря, куда катится этот разговор.

— Хорошо.

Он произнёс это слово как вердикт. Как окончательное решение, обсуждению не подлежащее.

— Тогда. С понедельника выходите репетитором к моему сыну. Русский ему подтянуть нужно. Особенно синтаксис. Литературу… Тоже можно.

Я сидела с открытым ртом, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он не предлагал. Он утверждал. Не спросив, хочу ли я, удобно ли мне. Он просто перераспределил ресурсы в своей вселенной, куда я теперь, по несчастью, попала.

— Три дня в неделю. В 18:00. На полтора часа. Будете отрабатывать, — его голос был ровным, лишенным эмоций, как диктофон, зачитывающий условия контракта о кабальной службе.

Что я могла ответить? Отказаться и получить на руки иск на четыре миллиона, которые я никогда в жизни не заработаю? Я кивнула, горло пересохло.

— Я… согласна.

— У вас нет выбора, Мария, — мягко, но с ледяной чёткостью поправил он меня. Его зелёные глаза, секунду назад смотревшие на сына с теплом, стали острыми, как скальпель. В них не было злобы. Была холодная, безжалостная констатация факта. И от этого стало ещё более не по себе, чем от крика.

Он встал с кресла, его движения были плавными и полными скрытой силы. Этот жест не обсуждался — аудиенция окончена.

— Я вышлю вам программу школы Демида по русскому языку и литературе. Имеет смысл ознакомиться. Уровень требований высокий.

Я снова кивнула, словно заводная кукла.

— Спасибо, — прошептала я, сама не понимая, за что благодарю. За то, что не сдал меня в полицию? За то, что не раздавил сразу?

— В понедельник, в это же время, подпишите договор у Георгия. Он вас встретит. Всего доброго.

Он не предложил проводить. Просто повернулся и вышел через другую дверь, оставив меня одну в огромной, давящей тишиной гостиной. Воздух, казалось, сгустился.

Я медленно поднялась, ноги ватные. В руке всё ещё был скомкан тот самый листок с шестью нулями. Теперь это было не просто свидетельство ущерба. Это была расписка в моей новой, странной и пугающей несвободе. Я отработаю.

Я вышла в коридор, всё ещё пытаясь осознать, что только что подписала (пусть и устно) договор о кабальной службе у холодного красавца-олигарха.

— О, ты моя новая репетиторша? — раздался сбоку звонкий голос.

Демид прислонился к стене, заложив руки за голову, с видом хозяина положения.

— Репетитор, — поправилась я автоматически, чувствуя себя неловко.

— Ну, я так и сказал, — весело парировал он. — А чего сегодня не в короткой юбке, как вчера? Отец сказал так не одеваться?

Я почувствовала, как кровь бросается в лицо. Стояла, не зная, что ответить этому маленькому проницательному чертёнку.

— Ну, эм… просто так удобнее.

— Испугалась отца? — безжалостно докопался он, глядя на меня своими пронзительными, слишком взрослыми глазами.

Я вздохнула, понимая, что врать бессмысленно.

— Немного.

— Ой, да не бойся, — сказал он с легкой усмешкой.

— Молодой господин, вам пора к господину в кабинет, — раздался спокойный голос Георгия. Он возник как тень, беззвучно подойдя с другой стороны коридора.

— Ой, Георгий, я попозже, — отмахнулся Демид.

— Отец будет недоволен.

— Он всегда недоволен, — философски заметил мальчик.

— Демид Маркусович, нужно, — мягко, но не допуская возражений, повторил Георгий. В его голосе была не угроза, а простая констатация закона этого места. Закона, где слово Маркуса Давидовича — истина в последней инстанции.

— Ладно, — Демид сдался с театральным вздохом. Он обернулся ко мне и неожиданно вежливо кивнул: — До понедельника, Маш.

— Эм… до понедельника, — выдавила я.

Он ушел, оставив после себя ощущение маленького урагана. Георгий вздохнул, и в этом вздохе слышалась целая вселенная усталого терпения.

— Мы подготовим молодого господина и объясним субординацию. Простите за бестактность.

Я нервно кивнула, пытаясь улыбнуться. Это был какой-то сюрреалистически другой мир, где восьмилетние мальчики рассуждают о страхе как о норме, а водители-телохранители извиняются за их «бестактность».

Георгий проводил меня до выхода. Воздух за пределами особняка показался невероятно свежим и свободным, даже несмотря на пахнущий деньгами воздух Рублёвки. Я села в свою машину, положила голову на руль и закрыла глаза. В голове гудело от контрастов: ледяные глаза Маркуса, дерзкая ухмылка Демида, цифры с шестью нулями.

Я завела двигатель. Теперь у меня был график. На понедельник. К Георгию. Подписывать договор с дьяволом, который выглядел как греческий бог и разговаривал как судья.

Я выехала за шлагбаум, и огромные ворота закрылись за мной с тихим щелчком, отсекая тот странный мир от обычной московской вечерней пробки. Но я-то знала: с понедельника этот мир станет частью моей жизни. На неопределённый срок.

Я взяла телефон, который молчал всю дорогу. И только теперь, за шлагбаумом, экран взорвался уведомлениями. Пропущенные вызовы: 25 от Ани и… 50 от Кости. Пятьдесят. Черт. Надо же, какое настойчивое чувство вины. Или паники. И вот что ему, собственно, непонятно? Яснее ясного всё было.

Я ткнула в номер Ани. Она взяла трубку на первом гудке.

— МАША⁈ Ты где⁈ Ты жива⁈ Я уже собиралась по всем моргам звонить, блин! — её голос был срывным, хриплым от волнения.

— Жива, жива, Ань, — я попыталась вложить в голос спокойствие, но он всё равно дрожал. — Всё нормально. Выехала оттуда.

— Ну и⁈ Быстро рассказывай! Что это за тип? Чем всё закончилось? Он тебя не… не тронул?

— Нет, нет, ничего такого. Всё цивильно. Ужасно цивильно и… страшно.

— Чего? Как это?

— Он… выставил счёт. На четыре миллиона.

В трубке повисло молчание, а затем раздался протяжный матерный возглас.

— Ты издеваешься⁈ За что⁈

— За дверь «Порше». Сервис у него какой-то космический. Но… он предложил вариант.

— Какой ещё вариант? Рассрочку на сто лет?

— Хуже, — я горько усмехнулась, глядя в потолок машины. — Кабалу. С понедельника я становлюсь репетитором его сына. Отрабатываю долг.

— Что⁈ — Аня почти взвизгнула. — Ты согласилась⁈ Маш, это же…

— У меня не было выбора, Ань! — перебила я её, и голос наконец сломался. — Он так и сказал: «У вас нет выбора». Либо это, либо иск, который я никогда не оплачу. Это не предложение, это ультиматум.

— Боже… — прошептала Аня. — Ладно. Ладно, не сейчас. Едешь ко мне. Сейчас же. Без разговоров. Я тебя накормлю, напою, и мы всё обсудим. А этого… Костю — к черту. Он названивает и мне не переставая, сволочь.

— Да, я знаю, — я вздохнула. — Ань… спасибо.

— Молчи. Езжай. И включай навигатор, а то в твоём состоянии ещё куда-нибудь в «Ламборджини» врежешься.

Я рассмеялась, и этот смех звучал почти истерично, но стало легче. Я тронулась с места, направляясь к дому Ани — своему единственному островку нормальности в этом безумном новом мире, где правят Маркусы Давидовичи и их дерзкие сыновья. А телефон Кости я просто проигнорировала. Пусть звонит хоть сто раз. У меня сейчас были дела поважнее.

Я доехала до аниного дома, припарковалась у знакомого подъезда и, прежде чем подняться, заскочила в магазинчик у дома. Купила бутылочку нашего любимого итальянского «Пинко Гриджио» — белое, полусухое, холодное как месть. И с этим трофеем поднялась на её этаж.

— Аня, теперь я с вином! — объявила я, переступая порог.

— Су-у-упер! Наше любимое! — она встретила меня в дверях, уже в растянутом домашнем худи и ярких носках. Её лицо сразу осветилось облегчением.

Я сбросила каблуки, которые вдруг стали казаться орудием пыток, и прошла в уютную, слегка захламлённую книгами и растениями гостиную. Бутылка заняла почётное место на столе.

— Ну, проходи, давай, все подробности! — Аня усадила меня в глубокое кресло, сама устроилась напротив на диване, поджав ноги. Её глаза горели любопытством и заботой. — Какой дом? Как выглядит хозяин? Старпер какой-то? Где болтали? А сын какой? Давай всё, с самого начала. Не пропуская ни одной детали!

Я откупорила вино, плеснула нам в бокалы, сделала большой глоток. Прохладная кислинка ударила в нёбо, и наконец-то что-то внутри расслабилось.

— Дом… Ань, это не дом. Это… особняк на Рублёвке. Всё в стиле «тихая роскошь», но таких масштабов, что аж дух захватывает. И тишина… звенящая.

— А хозяин? — Аня придвинулась ближе.

— Вот тут самое интересное, — я покачала бокалом. — Никакой он не старпер. Ему лет тридцать, максимум тридцать пять. И он… чертовски красив. Как с обложки. Зелёные глаза, чёрные волосы, лицо… ну, просто безупречное. Но взгляд… ледяной. И разговаривает так, будто издаёт указы.

— Опа, — протянула Аня, приподняв бровь. — Красивый и опасный. Классика. И что, сразу выложил этот дурацкий счёт?

— Сразу. Четыре ляма. У меня глаза на лоб полезли. А потом… предложил работать на него. Репетитором у сына. Без права отказа.

— Без права отказа? Наглец!

— Ну, а что мне было делать? — я развела руками. — Сын, кстати… Демид. Лет восьми. Зелёные глаза в папу. И такой… слишком умный для своих лет. Наглый. Спросил, чего я не в короткой юбке, как вчера.

— Что⁈ — Аня фыркнула, чуть не поперхнувшись вином. — Вот ведь мелкий пройдоха! И что, отец ему всё позволяет?

— Не-а, — я покачала головой. — Там с субординацией всё строго. Есть водитель, Георгий, он же, кажется, и управляющий, и нянька… Он осадил мальчишку. Но тот всё равно как ураган.

— Договор подпишешь?

— Да. У этого самого Георгия.

Аня задумалась, а потом решительно хлопнула ладонью по коленке.

— Ладно! Значит, так. Это не кабала, а… стратегическое трудоустройство в экстремальных условиях. Ты будешь ходить, делать свою работу, отрабатывать долг и наблюдать. Как Штирлиц. А я буду твоим центром поддержки. И если что — мы снимаем всё на скрытую камеру и идём в прокуратуру!

Я рассмеялась. Её бесшабашность была лучшим лекарством.

— Скрытую камеру я в декольте пришью, что ли?

— Почему бы и нет? — Аня подмигнула. — Ну а теперь давай выпьем. За твоё освобождение от Костика-козлика! И за новую, пусть и дурацкую, работу! Главное — ты жива, здорова и не связана браком с предателем.

Мы чокнулись. И впервые за последние сутки смех, вырвавшийся у меня, был по-настоящему лёгким. Пусть впереди — неизвестность и пугающий Маркус Давидович.

И тут легок на помине Костик звонит

— Ну что, Машуль, — Аня взяла у меня из рук телефон с видом главнокомандующего, — включай на громкую. Я его послушаю, а потом трёхэтажным матом так пошлю, что у него уши завянут.

Я, уже разогретая вином и её поддержкой, хихикнула, почувствовав прилив азарта. Хватит быть жертвой. Хватит молчать. Я ткнула в экран и включила громкую связь.

— Машуль, солнышко… — тут же полился в динамик его голос. Тот самый, бархатный, заботливый, который ещё вчера заставлял меня таять. Теперь он звучал фальшиво, как плохой спектакль. В нём сквозила нервозность. — Наконец-то! Я с ума схожу. Где ты? Что случилось? Это какое-то недоразумение, детка, мы можем всё обсудить…

Я встретилась взглядом с Аней. Она уже надула щёки, готовая взорваться. Я поднесла палец к губам: Мой. Это был мой момент.

— Константин Ильич, — сказала я холодно и чётко, переходя на официальное отчество, которое он терпеть не мог. — Никакого недоразумения. Я всё прекрасно видела. Вернее, слышала. У аудитории. Вчера, в шестом часу.

В трубке наступила мёртвая тишина. Та самая, что красноречивее любых оправданий. Потом послышалось частое дыхание.

— Маша… это… ты не так поняла…

— Я поняла всё идеально, — перебила я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. — Свадьба отменяется. Ключи от твоей квартиры оставлю у консьержки. Мои вещи я забрала. Общайтесь с Ланой на здоровье. Или с кем там ещё. Больше не звоните.

Аня не выдержала. Она пригнулась к динамику и прошипела так, будто говорила с тараканом:

— Слышал, гад? Чтобы твоя паршивая рожа больше никогда не маячила перед ней! Если позвонишь ещё раз — я сама приеду и из тебя, занудного бабника, все кишки на балалайку намотаю! Понял, профессор сопливый?

На том конце раздался какой-то хриплый, нечленораздельный звук — смесь шока, ярости и паники. Аня с триумфом нажала на красную трубку.

Тишина в комнате снова стала уютной. Мы переглянулись и одновременно расхохотались — громко, с облегчением, выпуская весь накопленный пар.

— Ну что, — выдохнула Аня, вытирая слезу смеха. — С одним мудаком покончили. Остался второй, покруче. Но его, я чувствую, трёхэтажным матом не возьмёшь.

— Нет, — согласилась я, наливая нам ещё вина. — С этим… придётся играть по его правилам. Но хотя бы теперь я знаю, что у меня есть тяжёлая артиллерия на подхвате.

Мы чокнулись снова. За закрытую дверь в прошлое. И за невероятную силу, которая рождается, когда рядом есть друг, готовый вцепиться в глотку любому твоему обидчику.

— Так, ну ладно, — Аня откинулась на спинку дивана, обдумывая всё услышанное. — Понедельник через два дня. А чем заниматься-то будешь до этого? Не валяться же в тоске.

— Ой, не знаю, — честно призналась я, разглядывая узоры на бокале. — Теперь, как ни странно, столько свободного времени появилось… Всё, что было забито свадебными хлопотами. Может, в спортзал схожу? Или в бассейн. В центре, говорят, новый комплекс открыли, очень крутой.

— О-о-о, я с тобой! — Аня тут же оживилась. — Я про него читала! Говорят, он шика-а-арен! Ценник, правда, чуть завышен, но там типа всё лакшери: сауны, хаммамы, коктейль-бар у бассейна…

— Ну, значит, давай завтра? В бассейн? Отлично отвлечёмся.

— Да, супер! Идет! Однозначно идёт! — она потянулась к телефону, чтобы проверить расписание. — Оставайся у меня сегодня. Я тебе постелю на диване. Или со мной, если не боишься, что я во сне тебя придушу объятиями.

— Да, пожалуй, домой уже явно не доехать, — я хихикнула, допивая второй бокал, чувствуя, как приятная усталость и лёгкое головокружение от вина и эмоций накрывают с головой. — А то я, чего доброго, опять в какой-нибудь «Майбах» врежусь. Или в вертолёт.

Мы снова рассмеялись. Было странно и чудесно одновременно: в один день твой мир рушится, а в другом, маленьком и уютном, ты можешь строить планы на бассейн и валяться с лучшей подругой на диване, смеясь над своими же страхами.

Аня принесла подушку и одеяло, устроив мне целое гнездо на диване. Мы выключили свет, оставив только гирлянду над окном, и ещё долго шептались в темноте, строя фантастические планы и смеясь над глупыми воспоминаниями о Костиных промахах, которые раньше казались милыми.