Все началось с измены

Глава 16 Мама

Дверной звонок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Демид, который последние десять минут стоял у окна, прилип к стеклу носом, взвился на дыбы и помчался к входной двери, по пути поправляя прическу.

Мы с Маркусом вышли в холл, чтобы встретить гостью. Дверь открылась, и в проёме появилась она. Алиса. Маленькая, хрупкая, с лицом, усеянным веснушками, и… боги, с копной густых, огненно-рыжих, вьющихся волос. Они были настоящим облаком, ореолом вокруг её головы, таким же бунтарским и живым, как мои собственные кудри, только цвета осеннего листопада. Она была одета в простое, но стильное платьице и кроссовки, в руках держала небольшую коробку, видимо, с подарком.

— Здравствуйте, — сказала она чётко, с лёгким, милым акцентом, и сделала небольшой, но уверенный поклон. Её зелёные, как у Демида, но более светлые глаза, оглядели нас с Маркусом.

Демид стоял рядом с ней, буквально сияя, как новогодняя гирлянда. Он смотрел на неё с таким обожанием, что, казалось, вот-вот взлетит.

И тогда Алиса, переведя взгляд с Маркуса на меня, улыбнулась и сказала то, от чего у меня земля ушла из-под ног:

— Демид, у тебя мама такая красивая.

Воздух вырвался из моих лёгких. Сердце не то что пропустило удар — оно, кажется, остановилось, замерло в ледяной пустоте, а потом рванулось вскачь с такой силой, что в ушах зазвенело. Я почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щёки. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. Взгляд мой метнулся к Маркусу.

Он стоял неподвижно. Его лицо было каменным, но в глубине зелёных глаз бушевал целый ураган. Шок, неловкость, какая-то дикая, необъяснимая боль, что заставила его сжать челюсти.

Демид, кажется, сначала не понял. Он сиял от комплимента, адресованного «его» Маше. Но потом, увидев наши застывшие лица, его собственная улыбка медленно сползла. Он посмотрел на Алису, потом на меня, потом на отца. Осознание начало медленно, как яд, проникать в его детское сознание. Его мама… У него нет мамы. Вернее, она есть, но её здесь нет. И никогда не было, судя по выражению…

Тишина стала густой, невыносимой.

Первым очнулся Маркус. Он сделал шаг вперёд, и его голос, когда он заговорил, был на удивление ровным, почти мягким, но в нём вибрировала сталь.

— Алиса, я — Маркус, отец Демида. А это — Мария. Наша… очень хорошая подруга. — Он сделал ударение на «подруга», но в контексте сказанного это слово приобрело вес целой горы. Он не стал поправлять её резко, не унизил. Он просто дал информацию. Чётко и ясно.

Алиса покраснела до корней своих великолепных рыжих волос. Её глаза округлились от ужаса.

— Ой! Простите, пожалуйста! — залепетала она, и её акцент стал заметнее от смущения. — Я… я подумала… потому что вы вместе… и так похожи… — Она безнадёжно махнула рукой в сторону моих и своих кудрей, и в этом жесте была такая детская, нелепая логика, что стало почти смешно.

Я наконец смогла вдохнуть. Сердце всё ещё бешено колотилось, но ледяной ком в груди начал таять. Я подошла к Алисе, стараясь улыбнуться, хотя губы плохо слушались.

— Ничего страшного, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — Очень приятно познакомиться, Алиса. Демид много о тебе рассказывал. Иди, проходи. — Я взяла у неё из рук коробку, внутри, как выяснилось, были шотландские пирожные.

Демид молчал. Он смотрел на пол, его сияние полностью погасло. Он только что получил жёсткое напоминание о той пустоте, которая всегда была в его жизни, и это напоминание пришло от человека, которого он хотел впечатлить больше всего.

Маркус положил руку на плечо сына.

— Пойдём, — сказал он тихо, но твёрдо. — Покажем Алисе наш сад и ту самую клубнику. — Его взгляд встретился с моим, и в нём я прочитала приказ: «Держись. Работаем».

Мы пошли в сад. Атмосфера была спасена, но трещина, тонкая и болезненная, прошла через наш только что построенный хрупкий мир. И я понимала, что эта случайная фраза маленькой девочки подняла со дна вопрос, который рано или поздно придётся задать. Кто я в этом доме? «Очень хорошая подруга» — это было щитом на сегодня. Но что будет завтра?

Мы стояли в прохладной тени дома, а из сада доносились счастливые, уже свободные от неловкости крики Демида и Алисы. Георгий, принеся напитки, замер рядом, его обычно невозмутимое лицо было напряжённым. Мы с ним обменялись быстрым, полным паники взглядом. Тайна, о которой все молчали, была вытащена на свет случайным детским вопросом, и теперь висела в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.

— Мария, не расстраивайтесь, — прошептал Георгий так тихо, что я едва расслышала. Его глаза были полны искреннего сочувствия. — И… не думайте об этом. Господин… всё уладит.

Но «уладить» уже было нельзя. Вопрос был задан. Не словами, но тем леденящим молчанием, той болью в глазах Демида. Я стояла, обняв себя руками, как будто могла защититься от этой внезапно обрушившейся реальности. В глазах стояли слёзы, но я отчаянно пыталась их сдержать, глядя, как в доме, всего в нескольких метрах, снова звучит смех.

И тогда он подошёл. Маркус. Его шаги были бесшумными, но его присутствие ощущалось физически. Он не сказал ничего. Просто обнял меня, крепко, почти болезненно, притянул к себе, и на мгновение я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как дрожу. Его рука легла мне на затылок, прижимая ближе.

— Поговорим? — спросил он тихо, прямо над моим ухом.

Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.

Он взял меня за руку и повёл не в дом, а в глубь сада, к уединённой беседке, увитой ещё не цветущим виноградом. Там было тихо и прохладно. Он усадил меня на деревянную скамью, сам сел рядом, но не отпускал мою руку. Его лицо в полумраке беседки казалось высеченным из мрамора — жёстким и уставшим.

— Начнём с того, сколько мне лет, — сказал он, и его голос звучал странно отстранённо, как будто он диктовал сухую справку. — Пожалуй, это важно. Демиду, как ты знаешь, восемь. Мне — тридцать три.

Я кивнула, сжимая его пальцы, будто они были якорем в этом внезапно бушующем море.

— С его мамой, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня, в прошлое, — я познакомился в Англии, в университете. Это была… просто интрижка. Не более. Никаких чувств, никаких планов. — Он сделал паузу, и его челюсть напряглась. — Потом она сообщила, что беременна. Я предложил помощь. Любую, на какую она согласится: если аборт, то деньги, если рожать — помогат и участвовать. Она решила рожать. Отношений между нами не было и быть не могло. Было только… решение помогать и участвовать в жизни ребёнка. Как факт. Как обязанность.

Он говорил монотонно, выверенными фразами, будто отчитывался на совещании, но под этой холодной оболочкой чувствовалась давно загнанная внутрь, невысказанная горечь.

— Но… она умерла. При родах. — Эти слова он выдохнул, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое — не боль от потери любимой, а тяжёлое, давящее чувство вины и обречённости. — Осложнения. Никто не ожидал.

Он замолчал, и тишина в беседке стала оглушительной. Я сидела, не дыша, чувствуя, как слёзы, которые я пыталась сдержать, наконец прорываются и беззвучно текут по моим щекам. Они были не только за ту женщину, которую я никогда не знала. Они были за маленького мальчика, который никогда не чувствовал материнских объятий. И за этого мужчину рядом, который в двадцать пять лет внезапно стал отцом-одиночкой с новорождённым на руках и грузом смерти на плечах.

— Тогда я уже формально занимал пост ген. директора в компании семьи, — продолжил он, уже снова вернувшись к деловому тону, как будто это было единственное, что удерживало его от падения. — С финансами проблем не было. С няньками тоже. Моя мама, бабушка Демида, отошла от дел в компании и взяла на себя часть обязанностей, пока мы были в Европе. Позже… Когда Демиду было 2 года, мы переехали в Россию. Георгий поехал с нами. — Он произнёс имя мажордома с такой безграничной благодарностью и признательностью, что у меня снова сжалось сердце. — Он стал… всем. Няней, управляющим, единственной постоянной фигурой в доме. Я… я работал. Занял уже официално пост ген. директора. Старался обеспечить. Но быть отцом… этому не учили. Я думал, что если дать всё лучшее, строгость, порядок… этого будет достаточно.

Его голос сорвался. Он опустил голову, и его пальцы сжали мою руку так, что стало больно.

— Но это не заменило матери. Не заменило… тепла. Я видел эту пустоту в его глазах. Слышал, как он говорит «я взрослый». И не знал, как её заполнить. До тебя.

Он поднял на меня глаза. В них не было слёз. Была только бесконечная, выжженная усталость и что-то, похожее на надежду, такую хрупкую, что, казалось, она могла разбиться от одного неверного слова.

— Вот и вся история. Некрасивая. Неудобная. — Он вытер большим пальцем слезу с моей щеки. — Теперь ты знаешь. И… теперь ты понимаешь, почему твоё присутствие здесь… почему то, что ты делаешь… Это не просто помощь с уроками. Для него. И для меня.

Я не могла говорить. Я просто кивнула, обхватила его лицо руками и притянула к себе, целуя его в лоб, в щёки, в губы, которые были солёными от моих слёз. Это был поцелуй не страсти, а глубокого, щемящего сострадания, понимания и принятия. Принятия всей его тяжёлой правды, его боли.

Он ответил на поцелуй, обняв меня, и мы сидели так в тишине беседки, пока из сада доносился смех наших детей — одного по крови, другого по духу. Я знала, что эта рана никогда не заживёт полностью. Но теперь, зная её происхождение, я могла хотя бы попытаться не задевать её неосторожно. И, может быть, со временем помочь им обоим — и отцу, и сыну — научиться жить с ней, заполняя пустоту не дорогими игрушками и строгими правилами, а простым, настоящим теплом. Теплом, которое, кажется, я могла им дать.

— И Мария… — голос его дрогнул, он сглотнул, заставляя себя продолжить. — Если… если тебе тяжело… с этим. Со всей этой… историей. С его прошлым. С ответственнностью, которая невольно ложится на тебя… Лучше закончить сейчас. Пока… пока Демиду не станет ещё больнее, если ты…

Он не договорил. Не смог выговорить «уйдёшь». Но смысл висел в воздухе, тяжёлый и леденящий. Он предлагал мне лёгкий выход. Взять и уйти, пока все мы не увязли в этих сложных чувствах ещё глубже. Он защищал сына. Даже ценой своего, только-только зародившегося, хрупкого счастья.

Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были влажными, но слёзы не текли. Они застыли где-то внутри, добавляя глубины той боли, что я в них видела. Он был готов отпустить. Прямо сейчас. Если я скажу, что это слишком.

Я взяла его лицо в свои ладони, заставив смотреть на себя.

— Нет, — сказала я твёрдо, и мой голос прозвучал чётко, перебивая тишину и его страх. — Не тяжело. Не уйду.

Он замер, в его глазах вспыхнула искра недоумения, смешанная с опасливой надеждой.

— Но…

— Никаких «но», — перебила я. — Это тяжело? Да. Больно? Ещё как. Но это… правда. Твоя правда. Его правда. И теперь — моя. Я не хочу лёгких выходов. Я не хочу уходить, потому что что-то сложно. Я хочу… — я искала слова, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь это были слёзы решимости, — я хочу быть тем человеком, который поможет заполнить ту пустоту. Не заменить, потому что никого нельзя заменить. А… добавить. Добавить сказок на ночь, смеха в саду, помощи с уроками и… и просто вот этого. — Я провела пальцем по его щеке. — Этого тепла. Для вас обоих.

Он смотрел на меня, и его жёсткая, защитная маска начала трескаться. В его глазах по-настоящему заблестели слёзы.

— Ты уверена? — прошептал он, и в этом шёпоте была вся его уязвимость, все его страхи.

— Я никогда не была так уверена ни в чём в жизни, — ответила я честно. — Мне страшно. Не скрою. Но мне страшнее представить, что я уйду, и в его глазах, в твоих глазах, снова будет эта… отстранённость. Я не позволю этому случиться. Если, конечно, ты сам меня не выгонишь.

Он притянул меня к себе так крепко, что у меня захватило дух. Его лицо уткнулось мне в шею, и я почувствовала, как по моей коже скатываются горячие капли — его слёзы, наконец-то прорвавшие плотину. Мужчины тоже плачут… Не так, как мы… Но плачут.

— Никогда, — прошептал он хрипло прямо в мою кожу. — Никогда. Ты… ты уже часть этого дома. Часть нас.