Все началось с измены

Глава 27 Будем наверстывать

Время, казалось, наконец-то заработало в привычном, плавном ритме. Три недели. Синяки на руках и животе поблёкли, превратились в едва заметные жёлтые тени, а потом и вовсе сошли. Давящая тяжесть в голове, постоянный спутник сотрясения, растворилась, уступив место ясности. Даже следы на шее стали бледными, почти невидимыми линиями, которые я одна ещё могла нащупать.

Врач, приехавший на дом для заключительного осмотра, щёлкнул ручкой, глядя на последние анализы.

— Ну что ж, Мария, всё хорошо. По всем показателям. Сотрясение сошло на нет, гематом нет. Можно считать реабилитационный период закрытым.

Я кивнула, чувствуя странную пустоту. Не плохую. Просто… финальную. Дверь в тот кошмарный эпизод официально захлопнулась.

Маркус, стоявший рядом, буквально выдохнул. Не просто воздух, а, кажется, всю ту стальную напряжённость, что копилась в нём с момента моего возвращения. Его плечи опустились на сантиметр. Когда врач ушёл, он повернулся ко мне.

— Маша… — его голос был тихим, но в нём звенело невероятное облегчение. — Всё… Всё позади.

— Да, — просто согласилась я, глядя на него. Но в моём «да» он, как всегда, услышал больше.

Он помолчал, его взгляд стал осторожным, изучающим.

— Может… психолога? — спросил он мягко. Не как приказ, а как предложение. Как возможность, которую он готов предоставить, но не станет настаивать.

— Нет, — покачала я голову, уже зная ответ. — Не нужно. Я… я справляюсь. С тобой. С Демидом. С домом. Это… это помогает больше любого врача.

Он кивнул, принимая моё решение, но в его глазах оставалась тень заботы. Потом он осторожно, как будто боялся спугнуть, сел рядом со мной на диван. Его рука медленно поднялась, и он провёл большим пальцем по моей щеке, как бы стирая последние следы той истории. Потом наклонился и поцеловал. Сначала просто, мягко, в губы. Вопросом.

Я ответила. Нежно, но уверенно. Давая понять, что да, я здесь, я с тобой, я готова.

Его рука, лежавшая на моём плече, осторожно скользнула ниже, на талию. Он держал меня слегка, постоянно «прислушиваясь» к моей реакции всем своим существом: не оттолкну ли, не вздрогну ли, не больно ли. Его поцелуй стал глубже, настойчивее, но не требовательным. Он притянул меня ближе к себе, и я невольно ахнула — не от боли, а от этого внезапного, сладкого погружения в чувство, которое так долго было приглушено страхом и болью.

Он тут же замер, оторвавшись на сантиметр.

— Маш… я… если тебе больно… Или если ты… не можешь… — он с трудом подбирал слова, и в этом была вся его мучительная осторожность.

Я положила ладонь ему на щеку, заставляя его смотреть на себя.

— Всё хорошо, — сказала я твёрдо, глядя прямо в его зелёные глаза. — Правда. Не больно. И… мне нужен ты. Не как сиделка. Не как охранник. Как ты. Просто ты.

От этих слов что-то в нём сломалось, и сдалась последняя преграда. В его взгляде вспыхнула не только страсть, но и та самая, дикая нежность, которую он так берег. Он снова притянул меня к себе, и на этот раз в его объятиях не было ни тени сомнения или страха сделать больно. Была только уверенность и жажда — жажда подтвердить, что кошмар действительно позади. Что мы живы. Что мы вместе. И что эта новая, отвоёванная у тьмы жизнь, начинается прямо сейчас, с этого поцелуя, с этого прикосновения, с этого простого, самого важного «я тебе нужен».

Он легко подхватил меня на руки — теперь уже без той болезненной осторожности, а с силой, от которой кружилась голова от предвкушения. Я почувствовала мягкость матраса под спиной, а затем — вес его тела, осторожно, но неумолимо накрывающего меня. Его тень отсекала свет, и в полумраке комнаты горели только его глаза.

— Маш… — прошептал он, и в этом шёпоте была целая вселенная тоски, терпения и теперь уже развязавшейся страсти.

— Продолжай, — улыбнулась я ему, обвивая его шею руками и позволяя пальцам вцепиться в его волосы.

Это было всё, что ему было нужно. Его губы снова нашли мои, но теперь уже не с вопросом, а с утверждением. Поцелуй стал глубже, влажнее, смелее. Его язык требовал ответа, и я отдалась этому танцу полностью, забыв обо всём, кроме вкуса его губ, запаха его кожи — чистого, мужского, родного.

Потом его губы оторвались от моих и пошли вниз. По линии челюсти, к чувствительной коже за ухом, вызывая мурашки. Затем — вниз по шее. Он целовал те самые места, где ещё недавно были синяки, но теперь его прикосновения несли не боль, а электрические разряды чистого, сладкого возбуждения. Я выгнулась, застонав, когда его зубы слегка прикусили ключицу.

— Маша… я… скучал… — выдохнул он прямо на мою кожу, и его голос был хриплым от желания. — По этому. По тебе. По нам.

— Я тоже… — прошептала я, уже почти не владея голосом. Мои руки скользили по его мощной спине, чувствуя игру мышц под рубашкой. — Сильно.

Он приподнялся, его руки нашли пояс моих трусиков. Взгляд его встретился с моим, спрашивая молчаливого разрешения. Я ответила кивком, приподнимая бёдра, чтобы помочь ему. Тонкая ткань соскользнула и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи.

И тогда он опустился между моих ног. Его дыхание было горячим на моей коже. А потом… потом его язык. Один долгий, медленный, влажный провод от самого низа вверх. Чистый, огненный взрыв ощущений. Я резко выгнулась, вскрикнув, вцепившись пальцами в простыни. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком прямо, после такого долгого воздержания и эмоциональной бури.

— Маркус… — простонала я его имя, уже не в силах вымолвить больше.

Он не останавливался. Его язык работал с методичной, почти хирургической точностью, но в каждом движении чувствовалась неутолимая жажда. Он скучал. Не просто по сексу. А по этой близости, по этой власти надо мной, по этой возможности довести меня до края одним лишь прикосновением. И я позволяла. Потому что скучала не меньше. Скучала по этому ощущению полной отдачи, по этому безумию, по этому мужчине, который сейчас, наконец, сбросил все оковы страха и просто… брал. То, что принадлежало ему по праву. И по моему горячему, безоговорочному согласию.

Он вошёл рывком — один резкий, глубокий толчок, заполнивший меня до предела, выбивающий дух. Он замер на мгновение, вжав меня в матрас всем своим весом, и его глаза закатились от почти болезненного наслаждения. Я сама выгнулась, не в силах сдержать стон, мои внутренние мышцы судорожно сжали его, пытаясь принять этот внезапный, огненный захват.

— Маша… Боже… — прохрипел он, и в его голосе было столько благоговения и животной страсти, что у меня по спине пробежали мурашки.

И он начал двигаться. Не с той осторожной медлительностью, что была раньше, а с неистовым, накопленным за все эти недели голодом. Каждый толчок был глубоким, властным, утверждающим. Я застонала, мои ноги обвились вокруг его бёдер, впиваясь пятками в его ягодицы, подтягивая его ещё глубже. Его губы нашли мои в полутьме, заглушая мои стоны жадным, влажным поцелуем. Я стонала ему прямо в рот, а он поглощал эти звуки, как нектар.

Он брал меня. Неистово. Безжалостно. Как будто хотел стереть все следы чужого прикосновения, все тени страха, заполнив каждую клеточку моего тела собой. Своим телом, своим запахом, своим ритмом. Он скучал. И он показывал это. Каждым движением, каждым хриплым выдохом у моего уха.

— Мар-кус… я… я… ах… — моё сознание начало расплываться, накатывающая волна была слишком сильной, слишком быстрой после долгого перерыва. Я вскрикнула, коротко и резко, когда первый, сокрушительный оргазм прокатился по мне, заставив всё внутри сжаться вокруг него в судорожных спазмах.

Он хрипло застонал, почувствовав это.

— Да-а-а… вот так… — прошипел он, и его движения стали ещё быстрее, ещё отчаяннее, подхватывая волну моего удовольствия и несясь на её гребне.

Я застонала снова, чувствуя, как тот тугой, сладкий узел глубоко в животе снова затягивается, несмотря на только что пережитый пик. Он не давал мне опомниться, не давал отступить. Он вёл меня ко второму, ещё более интенсивному краю. И когда тот взорвался, ослепляющей белой вспышкой, вырывающей из груди беззвучный крик, он тут же последовал за мной.

С низким, сдавленным рёвом он вогнал себя в меня в последний, глубокий толчок и замер, изливаясь внутрь горячими пульсациями. Его тело напряглось в пике наслаждения, а потом обмякло, придавив меня своей тяжестью.

В тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием, он прошептал прямо в мою кожу, губами, прижатыми к моему плечу:

— Моя… Ты моя, Маша.

Это были не слова собственника. Это была констатация факта, высеченного в плоти, подтверждённая самым древним и самым честным способом. После всего, что было, после страха потери, после боли — это обладание было не тюрьмой, а крепостью. Самой надёжной на свете. Потому что я отдалась ей добровольно. И в его объятиях, пропитанных нашим общим желанием, я наконец-то чувствовала себя не жертвой, а победительницей. Вернувшейся. И навсегда занявшей своё место — здесь, в его постели, в его жизни, в самом его сердце.

Он лежал, всё ещё тяжело дыша, его тело расслабленно прижимало меня к матрасу. Его рука медленно, почти лениво гладила мой бок. Потом он приподнялся на локте, чтобы посмотреть мне в лицо. В его зелёных глазах, уже успокоившихся после бури, снова промелькнула знакомая тень заботы.

— Не больно было? — спросил он тихо, его большой палец провёл по моей щеке.

Я посмотрела на него, на этого сильного, властного мужчину, который сейчас беспокоился о малейшем намёке на дискомфорт, и улыбнулась. Широкая, счастливая, настоящая улыбка.

— Нет, — сказала я просто. — Совсем нет.

Он выдохнул, и его лицо осветилось таким облегчением и такой нежностью, что сердце ёкнуло. Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, сладко, без намёка на страсть, а просто — как печать, как благодарность, как подтверждение.

— Хорошо, — прошептал он, отрываясь и прижимаясь лбом к моему. — Значит… будем наверстывать. Все эти недели. Медленно. Тщательно. Со всеми остановками.

От его тона, такого серьёзного и в то же время полного обещания новых, уже только приятных, исследований, я не удержалась и тихо хихикнула.

— Будем, — согласилась я, обнимая его за шею и притягивая снова к себе. — Но сначала… давай просто полежим. Пять минут. Пока не отдышимся.

Он рассмеялся — низко, счастливо, и снова опустился рядом, притянув меня к себе. Его руки обвили меня и мы лежали так, слушая, как наши сердца постепенно успокаиваются, сливаясь в один ритм.

За окном тихо шумела листва, доносились далёкие голоса птиц. Дом жил своей жизнью. А мы — своей. Той, которую только что заново утвердили. Не через боль и страх, а через желание, близость и это простое, тёплое «будем». Будем жить. Будем любить. Будем навёрстывать. Всё, что отняли у нас те страшные дни. И каждое «будем» звучало теперь как самая сладкая, самая надёжная клятва.