Все началось с измены

Глава 6 Первый урок

Я села в машину и, к своему удивлению, домчалась до Рублёвки довольно быстро — пробки в это время на выезд из Москвы ещё не начались. На часах было всего 17:30. У меня было время. И, как я с облегчением вспомнила, перед уроком мне ещё предстояло заехать к Георгию и подписать тот самый договор.

Я подъехала к знакомому массивному шлагбауму. В сторожке сидел тот же невозмутимый охранник. Он выглянул в окно, и на его обычно каменном лице промелькнуло что-то вроде… узнавания? Он даже не спросил, к кому я. Вместо этого он кивнул и сказал чётко и почтительно:

— Мисс Мария, проезжайте.

Я открыла рот. Мисс Мария. Ко мне так никогда не обращались. В университете — «Мария Сергеевна» или просто «Маша». В жизни — «Маша» или «девушка». Это обращение звучало так странно, почти по-иностранному, и придавало мне какой-то неожиданный, формальный вес.

— Э-э-э… примного благодарна, — выдавила я на автомате, чувствуя себя полной идиоткой.

Охранник в ответ лишь ещё больше округлил глаза и кивнул, поднимая шлагбаум. Я проехала на территорию, и у меня было ощущение, будто я только что сыграла какую-то роль в очень дорогом, но очень странном спектакле.

«Мисс Мария»… Неужели Георгий так всех предупреждает? Или у них тут список «одобренных»? Какой-то сюрреализм. В голове промелькнула мысль: а как тогда обращаются к нему? «Мистер Маркус»? «Господин Давидович»? Я покачала головой, пытаясь отогнать абсурдные мысли.

Но, что бы там ни было, эти два слова — «мисс Мария» — сделали своё дело. Они чётко обозначили: здесь ты не просто Маша, попавшая в переплёт. Здесь ты — персона. Со статусом. Пусть даже этот статус был придуман и присвоен мне всего пару дней назад. И с этим статусом теперь нужно было как-то существовать. Начиная с подписания договора, который, наверное, будет выглядеть не менее сюрреалистично.

Я подъехала к дому, заехала на территорию и вышла из машины, поправила сумку на плече (лёгкий, но внушительный кейс с документами и планшетом) и увидела, что Георгий уже ждёт меня на крыльце. Он стоял неподвижно, как и в прошлый раз, в безупречном тёмном костюме, его лицо было бесстрастным.

— Добрый вечер, Мария, — произнёс он, слегка кивнув. — Пройдемте в гостиную. Подпишите, пожалуйста, необходимые бумаги.

— Добрый вечер! — ответила я чуть более бодро, чем планировала, пытаясь скрыть внутреннюю дрожь. Мой голос прозвучал гулко в тишине ухоженного двора.

Он развернулся и повёл меня внутрь, тем же путём, что и в пятницу. Гулкие шаги по мрамору, знакомый простор холла, но сейчас он казался ещё более безлюдным и торжественным. В гостиной, где в прошлый раз сидел Маркус Давидович, теперь на низком столике лежала аккуратная папка. Рядом стояла дорогая перьевая ручка.

— Присаживайтесь, — указал Георгий на кресло. — Здесь всё стандартно: обязанности, график, конфиденциальность, условия погашения долга через оказание услуг. Рекомендую ознакомиться.

Я села, чувствуя, как дорогая обивка кресла мягко принимает меня. Открыла папку. Документ был составлен на безупречном юридическом языке. Пункт за пунктом: три раза в неделю, полтора часа, русский язык и литература для Демида Маркусовича. Особый акцент на пункте о конфиденциальности: любая информация о семье, доме, образе жизни не подлежит разглашению. И самый важный пункт: ежемесячный эквивалент моей работы вычитался из общей суммы ущерба. Расчёт был приложен. При моей предполагаемой «ставке» долг гасился бы… годами. Я сглотнула.

— Всё понятно? — спросил Георгий.

— Да, — прошептала я. Больше это слово ничего не значило. Я взяла ручку. Она была непривычно тяжёлой в руке. Поставила подпись — размашистую, пытаясь придать ей солидности. «Мария Соколова». Теперь я была официально связана с этим местом.

Георгий взял папку, извлёк один экземпляр и протянул мне.

— Ваша копия. Занятие начнётся через пятнадцать минут в учебной комнате на втором этаже. Я провожу вас. Молодой господин уже ожидает.

— Спасибо, — сказала я, вставая и пряча свою копию договора в сумку. Этот лист бумаги вдруг стал весить тонну. Он был не просто документом. Он был моим пропуском в эту странную, параллельную реальность. И теперь, поставив подпись, я в неё окончательно шагнула.

— С молодым господином беседа проведена, — сухо, без единой эмоции, сообщил Георгий, закрывая папку с договором. — Больше фамильярничать он не будет. Вам следует обращаться к нему «Демид Маркусович» или просто «Демид». Он будет обращаться к вам «Мария Сергеевна».

«Фамильярничать»… Значит, их вчерашний разговор в коридоре не остался незамеченным. Меня слегка покоробило от этого слова, как будто я была участницей какого-то дурного тона, а не жертвой детской дерзости.

— Спасибо, — тихо сказала я, понимая, что это не просто информирование. Это был ещё один намёк на субординацию, на правила игры в этом доме. Здесь даже восьмилетний мальчик имел титул «молодого господина», а его шалости назывались «фамильярностью», которую нужно пресекать.

Георгий кивнул, как будто закрывая тему.

— Если готовы, проследуем. Учебная комната на втором этаже.

Я взяла сумку и последовала за ним по широкой лестнице. Сердце начало стучать чуть чаще. Сейчас предстояла не только встреча с учеником, но и первая проверка на прочность в этой новой роли. После вчерашнего Демида, с его «почему не в короткой юбке», я не знала, чего ожидать. И после «беседы» — тем более. Будет ли он забитым и молчаливым? Или, наоборот, ещё более язвительным?

Мы подошли к двери из тёмного дерева. Георгий постучал, открыл и пропустил меня вперёд.

— Мария Сергеевна, ваш репетитор, — коротко представил он, и я переступила порог, входя в свой первый рабочий день в самом странном месте на свете.

Комната действительно напоминала школьный класс, но в миниатюре и с безупречным дизайном. Одна массивная парта из светлого дерева, современная интерактивная доска, проектор, убранный в потолок. Ничего лишнего. Только знания и полная концентрация.

Георгий бесшумно откланялся и закрыл дверь, оставив меня наедине с учеником. Я стояла, слегка ошеломлённая тишиной и серьёзностью обстановки.

— Мария Сергеевна, — раздался сдержанный, чёткий голосок. Демид сидел за партой, спина прямая, руки сложены. Он кивнул мне, как маленький дипломат. Ни тени вчерашней дерзости.

Я опешила. Это был не ребёнок, а… словно робот. Или солдат после строгого разговора с командиром. «Как же с ним поговорили? — промелькнула тревожная мысль. — Неужели Маркус Давидович был настолько строг… или, не дай бог…» Я сглотнула, отгоняя страшные картинки. Нет, в этом доме, кажется, предпочитали психологическое давление, а не физическое. Но эффект был пугающим.

Надо было что-то менять. Лёд нужно было растопить, иначе урока не получится.

— Демид, — мягко сказала я, делая шаг вперёд. — Если тебе будет проще, можешь звать меня просто Машей. Только между нами.

Его глаза, до этого смотревшие в учебник, мгновенно сверкнули. Вот он — тот самый детский, живой огонёк, который я видела вчера. Я не удержалась и улыбнулась.

— А ты папе не скажешь? — спросил он шёпотом, с внезапной хитринкой.

— Не скажу, — так же тихо пообещала я.

— И даже условия не выдвигаешь? — его брови поползли вверх.

Я опустилась на корточки рядом с его партой, чтобы быть с ним на одном уровне. Мягкая юбка аккуратно обтянула колени.

— Мне важно, чтобы у нас установилось доверие, — сказала я искренне. — Тогда любой материал усваивается в два раза быстрее и интереснее. Это проверено годами моей работы. А условия… у нас с тобой общая цель — чтобы у тебя по русскому были только пятёрки. И мы её достигнем. Договорились?

Лицо Демида просияло. Он сбросил маску «молодого господина» и снова стал просто мальчишкой, которому недавно поставили двойку.

— Понял! — с энтузиазмом сказал он. — Тогда давайте начнём, а то я за диктант двойку принёс, и отец… — он вдруг смолк, и тень промелькнула в его глазах.

— И отец был недоволен, — тихо закончила я за него. — Я понимаю. Но мы это исправим. Давай посмотрим, что у вас было в этом диктанте.

Он потянулся за тетрадью, и я почувствовала, как первые, самые тонкие нити контакта между нами натянулись. Это была маленькая победа. И, возможно, самое важное достижение за сегодня. Теперь можно было приступать к орфографии.

Мы отложили учебник в сторону и разобрали его злополучный диктант по косточкам. Ошибки были обидными, «детскими»: пропущенные мягкие знаки в глаголах, одна безударная гласная в корне, которую можно было проверить.

— Пф, ну это же ерунда! — фыркнул Демид, когда я указала на них. — Могли бы и не снижать оценку за такое… Я же всё в основном правильно написал!

Я покачала головой, но не с упрёком, а с пониманием.

— Это не ерунда, Демид. Это — дисциплина, — сказала я спокойно. — Учёба, особенно изучение языка, — это не только про большие идеи. Она на 90 % состоит из таких вот «мелочей». Из умения быть внимательным, собранным, из уважения к правилам. За каждым пропущенным знаком стоит невнимательность. А её нужно тренировать, как мышцу. Именно так прививается умение учиться и воспринимать информацию правильно.

Он слушал, слегка насупившись, но уже не спорил. Видимо, эта логика, чёткая и взрослая, до него доходила лучше, чем простое «так надо».

— Ничего страшного, — добавила я ободряюще. — Главное — ты теперь понял, в чём был прокол? Почему здесь нужен мягкий знак?

— Ну… потому что это глагол второго лица, — не очень уверенно сказал он.

— Совершенно верно! — я широко улыбнулась. — Вот видишь, ты уже всё знаешь. Осталось только довести это знание до автоматизма. Чтобы рука сама ставила этот знак, даже если ты думаешь о чём-то другом. А теперь давай сделаем пять таких же предложений, для закрепления.

Он кивнул, уже без прежнего недовольства, и взял ручку.

— Теперь-то да, понял, — пробормотал он, принимаясь писать. И в его тоне уже слышалась не досада, а скорее решимость.

Я откинулась на спинку учительского стула (такой же удобный и дорогой, как всё здесь), наблюдая, как он выводит буквы. Первый барьер был взят. Он принял меня не как надзирателя или слугу, а как специалиста. И это было уже полдела. Теперь оставалось только работать.

Настал второй урок — литература. Демид с неохотой достал учебник.

— Вот, — буркнул он, открывая страницу. — Проходим сказки. Дурацкие.

— Почему же дурацкие? — спросила я, усаживаясь рядом.

— Они для маленьких! — отрезал он, смотря куда-то в сторону.

— Но… ты ведь тоже ребёнок, — осторожно заметила я.

Он резко повернулся ко мне, и в его зелёных глазах вспыхнул не детский, а почти взрослый вызов.

— Я большой!

Я вздохнула. Я это поняла ещё в первый день. Большой не по годам. «Молодой господин». Мамы в этой истории, судя по всему, не было. И сказки… Сказки ему, вероятно, никогда и не читали. Не до того было в этом мире строгих правил, субординации и холодной роскоши. Я сглотнула, чувствуя внезапный приступ нежности к этому маленькому, закованному в доспехи взрослости мальчику.

— Хочешь, я тебе почитаю, а потом вместе ответим на вопросы в конце? — предложила я мягко.

— Я же сказал, я большой! — повторил он, но на этот раз в его голосе прозвучала не уверенность, а скорее… автоматическая фраза. Защита.

— Демид, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я вот вообще-то тоже большая. Очень большая. И я сказки до сих пор люблю. Они учат добру, дружбе, взаимопомощи. Самому главному — тому, что добро в конце концов побеждает зло.

— А может, зло — не зло вовсе? — вдруг выпалил он, и в его глазах промелькнула та самая, слишком взрослая для его лет, глубина. — Может, в сказках всё выставлено как-то не так? Может, тот, кого называют злым, просто… не такой, как все?

От его вопроса у меня перехватило дыхание. Это был не детский лепет, а почти философский вопрос. Вопрос ребёнка, который, возможно, чувствует себя «не таким» в своём золотом, но холодном мире.

— Знаешь, — начала я осторожно, обдумывая слова. — Злые персонажи… их образы. Они несут в себе какую-то одну, преувеличенную черту. Жадность, зависть, гордыню. И добро побеждает не конкретного волка или Бабу-Ягу. Оно побеждает вот эту самую плохую черту. Не персонажа, а — зло внутри. Понимаешь? Сказки показывают, что с такими чувствами можно и нужно бороться. И что всегда есть тот, кто поможет.

Он слушал, не отрывая взгляда. Его лицо стало задумчивым.

— То есть… если я злюсь, это не значит, что я злой навсегда?

— Конечно, нет! — я улыбнулась. — Это значит, что ты сейчас чувствуешь злость. И её можно… ну, как в сказке, победить. Обсудить, понять, откуда она взялась. Давай попробуем? Сначала послушаем сказку, а потом подумаем, что там за «зло» и как его победили.

Он медленно кивнул. Не с энтузиазмом, как на русском, а с тихим, осторожным согласием. Я открыла учебник на сказке «Морозко». И начала читать. Читала не как урок, а именно как сказку — с интонацией, с паузами. И видела, как поначалу напряжённые плечи Демида понемногу опускаются, а взгляд из оценивающего становится просто внимающим.

Это был крошечный прорыв. Не в грамматике, а в чём-то гораздо более важном. И я понимала, что помимо плана уроков по русскому, у меня, похоже, появилась новая, не прописанная в договоре задача: вернуть этому «большому» мальчику хотя бы кусочек его детства.

Он сидел, стараясь сохранять внимание, но вдруг неловко прилёг на парту, непроизвольно зевнув. Я улыбнулась. Конечно, он устал. Сначала целый день в той строгой закрытой школе, потом — репетитор. Время было уже 19:30. Его силы были на исходе.

Я присела рядом, не прерывая чтения. Рука, будто сама собой, легла на его спину и начала мягко, ритмично поглаживать. Это был чистейший материнский инстинкт, прорвавшийся сквозь все барьеры «репетитора» и «молодого господина». Пусть у него будет хотя бы этот час. Этот момент, когда ему просто читают, и он может быть просто ребёнком. Не наследником, не учеником, а уставшим мальчиком.

Время текло. 19:50. Я читала уже почти полчаса, а он… тихо сопел, положив голову на сложенные руки. Я убаюкала его. Сказка подошла к концу, но я не останавливала поглаживания, пока не убедилась, что его дыхание стало глубоким и ровным.

Я сидела в полной тишине, нарушаемой лишь его тихим посапыванием. Меня не выгоняли. Наверное, Георгий или Маркус Давидович думали, что я давно ушла. Оставлять его одного в этом огромном, пустом доме, в таком уязвимом состоянии… сердце сжималось. Я не могла.

Пролетел час. 20:30. Я осторожно, чтобы не скрипнул стул, привстала, чтобы наконец собраться. Но он, словно чувствуя уход тепла, тут же вздрогнул и открыл глаза.

— Маша… вы здесь, — прошептал он, сонно и удивлённо.

— Да, Демид. Ты уснул, пока я сказку читала.

— Я просто прилёг… но у тебя голос такой спокойный… я уснул, — сказал он смущённо, потирая глаза. В этот момент он выглядел на все свои восемь лет.

— Ничего страшного, — мягко сказала я. — Сказки детям и читают на ночь, чтобы расслабиться, уснуть. Если ты уснул, значит, твоему организму это очень нужно было. Он сам знает, что ему требуется.

Он молча смотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то беззащитное и тоскливое.

— Мне… не читали, — очень тихо признался он, опуская голову.

Я сглотнула комок в горле. Эти три слова объясняли так много.

— Хочешь, — осторожно предложила я, — я буду читать тебе в конце каждого урока? Небольшую сказку или рассказ? Как награду за хорошую работу.

В его лице началась внутренняя борьба. Желание кивнуть, сказать «да» боролось с годами вбитой в него установкой: «Я уже большой. Большие мальчики так не делают».

— Не отвечай сейчас, — быстро сказала я, видя эту борьбу. — Просто подумай. Это будет наш маленький секрет. Если захочешь — в следующий раз положи голову на парту, и я начну.

Он кивнул, не глядя на меня, и быстро начал собирать свои вещи в рюкзак, снова надевая маску «большого». Но я видела, как он украдкой вытер тыльной стороной ладони уголок глаза.

— До свидания, Мария Сергеевна, — сказал он уже более собранно, направляясь к двери.

— До свидания, Демид. Хорошо поработали, — ответила я.

Он вышел, а я ещё минуту сидела в пустом классе, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Этот урок прошёл не по плану. Мы не разобрали все вопросы из учебника. Но, возможно, мы сделали что-то гораздо более важное. И я с ужасом и волнением думала: а что скажет на это его отец, если узнает?

На глаза, против воли, навернулись слезы. От усталости, от этой нелепой ситуации, от щемящей жалости к мальчику, который не знает, что такое сказка на ночь. Я резко отвернулась, чтобы смахнуть их, но было поздно.

Дверь в класс открылась бесшумно. В проёме стоял Маркус Давидович. Он не стучал. Он просто вошёл, как хозяин, каковым и был. Я поспешно вытерла ладонью щёки, сглотнув ком в горле.

— Маркус Давидович, мы… немного задержались. Извините, я…

— Всё в порядке, — прервал он меня. Его голос был негромким, но заполнил собой всю тишину комнаты. — Я видел.

От этих двух слов мне стало жарко. ВидЕл. Что именно? Как я читала? Как гладила его сына по спине? Как он заснул? Как я потом просто сидела, боясь его разбудить? Сколько он стоял за дверью, наблюдая? Я смутилась до самых кончиков пальцев, чувствуя, как краска заливает лицо.

Он не вошёл дальше, оставаясь в дверном проёме, изучая меня своим непроницаемым зелёным взглядом. В нём не было ни гнева, ни одобрения. Была лишь та самая холодная констатация факта.

— В среду приходите на час раньше, — сказал он после паузы. — Чтобы не засиживаться допоздна. Для Демида такой график предпочтительнее.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Это не было выговором. Это была… корректировка расписания. С учётом новых обстоятельств. Обстоятельств, в которых он застал его спящего сына и репетиторшу, которая нарушила все возможные профессиональные границы, но, кажется, сделала что-то… нужное.

— Хорошо, — наконец выдавила я.

— Георгий проводит вас, — кивнул он и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл, оставив дверь открытой.

Я стояла, прислушиваясь к удаляющимся шагам. «Я видел». Эти слова эхом отдавались в тишине. Что они значили? Признание? Предупреждение? Или просто нейтральную информацию? Я не знала.

Я спустилась по широкой лестнице, всё ещё чувствуя на себе вес его взгляда и смущение от собственных слёз. Тишина в холле была гулкой, лишь мои каблуки отстукивали чёткий, но нервный ритм по мрамору.

И тут сзади послышались быстрые, лёгкие шаги — босые ноги по прохладному полу. Я не успела обернуться, как сзади меня обхватили тонкие, но цепкие руки. Демид, уже в пижаме с каким-то супергероем, поспешно, почти что в отчаянном порыве, обнял меня за талию и на мгновение прижался щекой к спине.

— Спасибо, — прошептал он сдавленно, смущённо, и тут же, словно обжёгшись, отпустил и пулей умчался обратно наверх, в свой мир, где «большие мальчики» так не делают.

Я замерла посреди огромного холла, совершенно обескураженная. Это спонтанное, детское проявление чувств было таким неожиданным, таким искренним и таким… запретным в этом доме, что у меня перехватило дыхание.

И в этот самый момент мой взгляд упал на дальний конец холла. В проёме двери в гостиную стоял Маркус Давидович. Он не двигался. Его лицо в полумраке было нечитаемым, но поза выражала предельную собранность, будто он застигнут на месте преступления. Только не его, а его сына.

А чуть поодаль, у парадной двери, застыл Георгий. Его обычно бесстрастное лицо отражало редчайшую эмоцию — чистый, неподдельный шок. Его брови почти исчезли под линией волос, а рот был слегка приоткрыт. Казалось, он только что увидел, как по мрамору проскакал единорог, а не как «молодой господин» нарушил все мыслимые правила этикета.

Тишина повисла тяжёлым, звонким колоколом. Три взрослых человека, застывших в немой сцене, нарушенной импульсивной детской благодарностью.

Первым очнулся Маркус Давидович. Он медленно перевёл взгляд с пустой лестницы, куда скрылся сын, на меня. В его зелёных глазах было что-то сложное, не поддающееся расшифровке. Не гнев. Не раздражение. Скорее… глубокая, усталая задумчивость, смешанная с чем-то ещё.

— Георгий, — сказал он наконец, не повышая голоса, но его баритон прозвучал особенно чётко в тишине. — Проводите мисс Марию.

И, не добавив больше ни слова, он развернулся и скрылся в гостинной, тихо закрыв за собой дверь.

Георгий, словно по команде, стряхнул с себя оцепенение и снова стал невозмутимым majordomo. Он подошёл ко мне, чтобы открыть дверь.

— В среду, в пять, мисс Мария, — напомнил он ровным тоном, но в его глазах ещё читался отблеск недавнего потрясения.

Я кивнула, не в силах говорить, и вышла в прохладный вечерний воздух. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком. Но в ушах у меня всё ещё звучал тот смущённый шёпот: «Спасибо». И перед глазами стояла картина: шокированный Георгий и замерший в дверном проёме Маркус Давидович, застигнутый врасплох простой человеческой нежностью своего сына.

Я села в машину, завела двигатель и медленно выехала за ворота, которые снова закрылись за мной, отрезая тот странный мир от остальной реальности. И только тогда, в тишине салона, по щекам потекли слезы. Тихие, не истеричные. От усталости, от нахлынувших чувств, от осознания чудовищного контраста.

Они такие богатые. Неприлично, невообразимо богатые. А тот мальчик… он бедный. Бедный от самого элементарного — от простых человеческих эмоций, от материнской ласки, от сказки на ночь, от права быть просто ребёнком, а не «молодым господином». Я вздохнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Интересно, что с его мамой? Где она? Почему её нет? Или… она есть, но такая же холодная и далёкая, как всё в этом доме?

Дорога до своей квартиры на окраине Москвы прошла в размышлениях. Контраст был оглушительным: от мраморных холлов и тишины, нарушаемой лишь шагами прислуги, до знакомого грохота трамваев, запаха шаурмы из соседней палатки и пыльного подъезда.

Я поднялась к себе, бросила сумку на пол и повалилась на диван, глядя в потолок. И тут меня осенило. Чёрт. Завтра же вторник. Мне в институт надо. На кафедру. Защищать очередную часть диссертации перед научруком. К 12 доехать. Мысли немедленно побежали по накатанной колее: что надеть, какие материалы взять, как ответить на возможные вопросы…

А потом — ледяной укол страха. Только бы с Костей не пересечься. Лаборатория, кафедра, коридоры — всё это было его территорией. Его и Ланы. Я сжала кулаки. Нет. Это теперь моя территория. Моя работа, моя научная степень, которую я зарабатывала сама. Я не позволю ему отнять у меня ещё и это. Я буду держаться с холодным, профессиональным достоинством. Как Маркус Давидович, только без ледяной жестокости, подумала я с горькой усмешкой.

Я встала, чтобы приготовить ужин и собрать вещи на завтра.