Все началось с измены

Глава 24 Больница

Следующее пробуждение было другим. Не сквозь густой туман кошмара, а через острую, кристально ясную стену боли. Она пришла первой, ещё до сознания. Живот — тугой, горячий шар агонии. Горло — саднящее, будто его драли наждаком. Голова — раскалённый тигель, в котором пульсировал каждый удар сердца.

Я простонала. Звук вышел хриплым, чужим.

И сразу же, как отклик, голос. Нежный, сломанный, до краёв наполненный таким облегчением, что от него сжалось моё избитое сердце:

— Маша… Боже… Маша…

Маркус. Он здесь. Он нашёл.

Я почувствовала, как его пальцы — тёплые, твёрдые, слегка дрожащие — обхватывают мою руку, лежащую поверх одеяла. Это прикосновение было якорем, единственной реальной точкой в этом водовороте боли и лекарственной дымки.

Я заставила себя открыть глаза. Свет был приглушённым, но всё равно резал. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться.

Он сидел на стуле рядом с койкой, наклонившись ко мне. Его лицо… Боже, его лицо. Белое, как больничная простыня, с глубокими тенями под глазами, которые казались впалыми. Волосы были всклокочены, словно он много раз проводил по ним рукой. Но его глаза… его зелёные глаза смотрели на меня с такой сосредоточенной, такой бездонной нежностью и болью, что у меня снова выступили слёзы.

— Мар… кус… — прошептала я, и голос сорвался на хрип.

— Тихо, — он тут же приложил палец к моим губам, его собственные губы дрогнули. — Не говори. Всё хорошо. Ты в безопасности. Всё кончилось.

Он говорил тихо, но каждое слово было весомо, как клятва. Его большой палец начал медленно, осторожно водить по моей ладони, по тыльной стороне руки, как будто заново узнавая её, убеждаясь, что она цела.

— Демид… — выдохнула я, вспомнив вдруг самое важное.

— С Георгием. Дома. Он… он знает, что ты в больнице. Что тебе нужен покой. Он шлёт тебе воздушные поцелуи и требует, чтобы ты скорее поправлялась для «Монополии», — голос Маркуса на мгновение смягчился, но тут же снова стал напряжённым. — Он герой. Это он… он первый заметил, что геолокация твоего телефона уехала за город. Он поднял тревогу.

Я слабо кивнула, чувствуя, как слёзы текут по вискам в подушку. Геолокация. Значит, сработало. Это крошечное цифровое чудо спасло мне жизнь.

Маркус видел мои слёзы. Он наклонился ещё ниже, его лоб коснулся моей руки.

— Прости, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. Голос его дрожал. — Прости, что позволил этому случиться. Что не был рядом. Что…

— Не… — я попыталась сжать его пальцы, но у меня не хватило сил. Он понял и сам сжал мою руку крепче. — Ты… нашёл. Всё.

Он поднял голову, и в его гладах, поверх боли и усталости, вспыхнула та самая, знакомая, стальная решимость.

— Нашёл. И он больше никогда к тебе не подойдёт. Ни к кому. Я обещаю.

За его спиной я мельком увидела фигуру в белом халате, но Маркус жестом остановил врача. Он не собирался никуда уходить. Не сейчас.

— Спи, — сказал он, возвращаясь к шёпоту. Его голос был теперь как тёплое одеяло, как барьер против боли. — Я здесь. Я никуда не уйду. Просто спи. Выздоравливай. Дом ждёт. И клубника цветёт. И… всё остальное тоже подождёт.

Я закрыла глаза, но уже не от потери сознания, а от бесконечной усталости и этого невыносимого облегчения. Его рука в моей была тёплой, живой, самой настоящей вещью на свете. Боль никуда не делась. Страшные картинки ещё маячили на краю памяти, но сквозь всё это пробивалось одно знание: худшее позади, потому что он здесь. Он нашёл. И он не отпустит мою руку. Никогда.

Перед глазами, под тонкой плёнкой сна, снова проплывали кадры. Грязный пол. Лезвие у горла. Его лицо, искажённое ненавистью. Боль в животе, резкая и тупая одновременно. Я простонала, пытаясь отогнать видения.

— Маша… — его голос, тихий и очень близкий, пробился сквозь кошмар.

Я почувствовала, как его губы, тёплые и сухие, коснулись моей руки. Не поцелуй, а скорее прикосновение, подтверждение: я здесь, это не сон, это он. Это простое, нежное касание стало якорем, и я снова, уже не так глубоко, провалилась в сон. На этот раз ужас отступил, растворившись в тёплой безопасности его присутствия.

Я проснулась от сухого, неприятного привкуса во рту и ощущения, будто горло набили песком. Свет в палате был приглушённым. Я медленно повернула голову — каждое движение отзывалось тупой болью в висках.

Он сидел в кресле напротив койки, откинув голову на спинку. Спал. Лицо его, всегда такое собранное и властное, сейчас было осунувшимся, почти измождённым. Глубокие тени легли под глазами, щетина оттеняла резкую линию скул. Он выглядел… разбитым. Он не спал ночь. Наверное, не одну.

Мне захотелось сесть, подойти, убрать эту скорбную складку между его бровей. Я попыталась приподняться на локте, но слабость и боль тут же пригвоздили меня к постели. Я лишь глубже вжалась в подушку.

Он вздрогнул, будто почувствовал мой взгляд даже сквозь сон и резко открыл глаза. Зелёные, запавшие, но мгновенно сфокусировавшиеся на мне.

— Маша… — его голос был хриплым от недосыпа.

Он подскочил с кресла, будто его подбросило пружиной, и в два шага оказался рядом. Его движения были резкими, но когда его рука коснулась моей щеки, прикосновение было бесконечно бережным. Большой палец провёл по моей скуле, под глазом, словно стирая невидимые следы.

— Горло… — прохрипела я, пытаясь сглотнуть. — Сухо…

Он тут же наклонился к тумбочке, где стоял кувшин с водой. Наклонил стакан, поднёс его к моим губам, поддерживая мою голову своей ладонью. Вода была прохладной, безвкусной, но она смыла тот противный привкус, и я сделала несколько маленьких глотков.

— Медленнее, — тихо сказал он, убирая стакан, но его рука так и осталась у меня под головой. Его взгляд не отрывался от моего лица, изучая, ища признаки боли, страха. — Как ты? Больно?

Я кивнула, потом покачала головой. И то, и другое было правдой. Больно — да. Но не так, как там. Здесь боль была чистой, почти лекарственной. Здесь было безопасно.

— Ты… — я снова попыталась говорить, но голос сорвался. — Ты… не спал.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только усталость и та самая, леденящая душу ярость, которую он, видимо, с огромным трудом сдерживал.

— Не до сна было, — коротко ответил он. Его пальцы осторожно отодвинули прядь волос с моего лба. — И не будет, пока не буду уверен, что ты в порядке. На сто двадцать процентов.

Я накрыла своей слабой рукой его руку, лежащую у меня на щеке.

— Спасибо, — прошептала я. Этого слова было мало. Оно не покрывало долга, не покрывало того, что он сделал — нашёл, вытащил, теперь сидел здесь, измождённый, но неотступный.

Он перевернул ладонь и сжал мои пальцы.

— Не благодари. Никогда не благодари за это. Это… моя работа. Моя… обязанность. И… — он запнулся, и в его глазах вдруг блеснула та самая, редкая, незащищённая уязвимость, — и моё самое главное право. Защищать тебя.

Он присел на край кровати, не отпуская моей руки, и просто сидел так, глядя на меня, а я смотрела на него. На его усталое, прекрасное, осунувшееся лицо. На этого человека, который, кажется, был готов свернуть горы, снести с лица земли любого, кто посмел меня тронуть. И в этот момент я поняла, что самая страшная боль — не в животе и не в голове. А в его глазах, когда он смотрел на меня и видел то, что со мной сделали.

В этот момент дверь палаты тихо открылась. Вошёл врач — молодой, усталый, но с доброжелательным выражением лица. Увидев, что я смотрю на него, он улыбнулся.

— О, Мария, проснулись? Замечательно, — сказал он, подходя к койке. Его взгляд профессионально скользнул по мониторам, затем перешёл на Маркуса, который не двигался с места, но его поза и взгляд ясно давали понять: «Говори быстро и по делу, не тревожь её».

Врач, кажется, это понял.

— Давайте проведём быстрый осмотр, — сказал он, уже обращаясь ко мне. — Как самочувствие? Голова? Горло?

Я кивнула, потом слабо махнула рукой, показывая, что всё болит, но терпимо.

— Голова… тяжёлая, — прошептала я. — Горло саднит.

— Это нормально, учитывая… — врач сделал многозначительную паузу, бросая быстрый взгляд на Маркуса, чьё лицо стало ещё более каменным. — У вас сотрясение, ушибы мягких тканей, гематомы. Но, к счастью, без переломов и серьёзных внутренних повреждений. Боль — от удушения и ударов. Пройдёт. Главное сейчас — покой.

Он посветил мне в глаза маленьким фонариком, попросил проследить за пальцем. Потом аккуратно прощупал живот. Я застонала, и рука Маркуса на моей руке сжалась.

— Извините, — сказал врач. — Но нужно. Всё в порядке, серьёзных повреждений нет. Продолжим капельницы с обезболивающим и противовоспалительным. И… — он снова посмотрел на Маркуса, — если будет нужно, можно пригласить психолога.

— Спасибо, — тихо сказал Маркус. Его голос звучал ровно, но в нём была сталь. — Мы… обсудим это позже.

— Конечно, — кивнул врач. — Спите, Мария. Тело само знает, как восстанавливаться. Вы — в надёжных руках, — он кивнул в сторону Маркуса и с лёгкой улыбкой вышел из палаты.

Когда дверь закрылась, Маркус снова обратил всё своё внимание на меня.

— Слышала? Покой. Сон. Это приказ, — сказал он, но в его гладах не было командного тона, только забота.

— Не хочу спать, — призналась я слабо. — Боюсь… что приснится.

Он помолчал, его лицо исказила гримаса боли — не физической, а той, что была глубоко внутри.

— Я буду здесь, — сказал он твёрдо. — Всю ночь. Буду держать тебя за руку. И если ты начнёшь беспокоиться во сне… я разбужу. Обещаю.

Он снова присел на край кровати, не отпуская моей руки, и начал медленно, монотонно рассказывать что-то о доме. О том, что Демид нарисовал для меня картину «самая здоровая клубника». Что Георгий испёк новый торт, но пока ждёт моего возвращения. Что бассейн уже привезли, но не распаковали — ждут хозяйку.

Его голос был низким, успокаивающим бархатным гулким. Я слушала, глядя в потолок, чувствуя, как его пальцы переплетаются с моими. Боль отступала на второй план, уступая место истощению и этой странной, хрупкой безопасности. Веки становились тяжелыми.

— И он сказал, что без тебя «Монополия» — не игра… — доносился до меня его голос, уже будто из далека.

Я не сопротивлялась больше. Позволила тёплой тьме накрыть себя, зная, что на другом конце этой темноты его рука будет жать мою и это знание было сильнее любого страха.