Все началось с измены

Глава 9 Хочешь, что бы началось?

— Так, Мария Сергеевна, вот смотрите, — Демид уткнулся пальцем в учебник по математике, его брови были нахмурены от искреннего недоумения. — Я не понимаю, как тут получается. Вот эта дробь, и её нужно умножить на это выражение в скобках… У меня всё время разный ответ выходит!

Мы сидели за его партой в учебной комнате, но сегодня дверь на балкон была открыта, и в комнату вливался тёплый майский воздух и запах готовящегося где-то в саду мангала. Атмосфера была совсем не похожа на обычные строгие занятия.

Я подвинулась ближе, внимательно глядя на его записи.

— Давай разбираться по порядку, — сказала я спокойно. — Ты помнишь главное правило при работе с дробями?

— Что числитель и знаменатель… — начал он неуверенно.

— Не только, — улыбнулась я. — Самое главное — не торопиться. И писать каждый шаг. Давай решим это вместе, вслух.

Я взяла чистый лист и стала медленно, проговаривая каждое действие, выписывать решение. Объясняла, почему нужно сначала упростить выражение в скобках, как привести дроби к общему знаменателю. Он сидел, подперев голову рукой, и внимательно следил за движением моей ручки. Видно было, как по мере объяснения напряжение с его лица спадает, а на смену ему приходит понимание.

— А-а-а! — протянул он, когда я поставила окончательный ответ. — Так вот где я ошибался! Я знаменатель не тот перемножал!

— Именно! — я обвела кружком критичный шаг в его старом решении. — Вот здесь была ловушка. Видишь? Математика — она как детектив. Нужно внимательно смотреть на все улики-цифры и не пропускать шаги. Давай ещё две таких же решим для закрепления.

Он кивнул с энтузиазмом и принялся за работу. Я наблюдала, как он теперь уже медленно и аккуратно выписывает каждый этап, иногда что-то бормоча себе под нос. Работа шла куда быстрее и продуктивнее, чем в первый день с русским. Между нами уже было не просто формальное отношение «учитель-ученик», а какое-то сотрудничество.

Через полчаса он с триумфом шлёпнул ручкой по тетради.

— Всё! И все три сошлись! Проверьте!

Я проверила. Все решения были верными.

— Браво, Демид Маркусович! Пять с плюсом. Математика тебе покорилась.

Он сиял.

— Значит, можно на шашлык? — спросил он, уже ёрзая на стуле.

— Можно, — засмеялась я. — Ты честно заработал.

Он вскочил и помчался к двери, но на пороге обернулся.

— Мария Сергеевна, а вы… а вы помните, что я вас спрашивал про… Алису?

— Помню, — кивнула я, собирая учебники.

— Ну так вот… я ей предложил помочь с русским. Она согласилась! Мы завтра после школы в библиотеке встречаемся! — Он выпалил это одним духом и выскочил в коридор, крича: «Пап! У меня все задачи решены! Можно начинать!»

Я осталась в комнате, глядя на его пустой стул, с тёплой улыбкой. Этот день, начавшийся со звонков свекрови и страха, превращался во что-то совсем другое. Урок прошёл успешно. Я была… почти своим человеком. Или, по крайней мере, гостем, которого пригласили на семейный праздник. Это было странно, пугающе и… по-своему, очень приятно.

Я встала из-за стола и пошла за Демидом, который уже исчез в глубине дома. Его голос долетал из сада, полный нетерпения:

— Маша, ну скорее же!

Он уже перешёл на «Маша» и кричал так, будто мы были старыми друзьями, а не учительницей и учеником. Я не могла сдержать лёгкого хихиканья, ускоряя шаг. Было странно и приятно слышать такую простую, детскую фамильярность в этих строгих стенах.

Выходя через широкую стеклянную дверь в сад, я замерла на мгновение. Картина была совсем не той, что я могла бы себе представить. Никаких пафосных столов с омарами и шампанским. В дальнем углу сада, под раскидистой старой яблоней, Георгий невозмутимо раздувал угли в простом, но качественном мангале. Рядом стоял складной стол, накрытый клетчатой скатертью, а на нём — тарелки, салаты в прозрачных контейнерах, овощи для гриля. Всё выглядело… по-домашнему. Неожиданно просто и уютно.

Демид уже носился по газону с мячом, выкрикивая что-то про гол. А у стола, прислонившись к стволу яблони, стоял Маркус Давидович. Он держал в руках бокал с чем-то светлым. Он смотрел на сына, и на его лице, обычно таком замкнутом, была мягкая, спокойная улыбка. Увидев меня, он кивнул.

— Преуспели? — спросил он, когда я подошла ближе.

— Блестяще, — ответила я. — Все задачи решил сам, нашёл свои старые ошибки. Очень сообразительный.

— Потому что вы ему помогаете, — заметил Маркус, и в его голосе не было лести, только констатация. — С русским тоже прогресс налицо. Спасибо.

От этих слов стало тепло. Неловко, но тепло.

— Не стоит благодарности, — пробормотала я. — Это моя работа.

— Сегодня — не только работа, — он махнул рукой в сторону стола и мангала. — Сегодня праздник. Прошу.

В этот момент Демид подбежал, запыхавшийся.

— Пап, Маша! Давайте есть, я уже есть хочу, как волк! Маша, вы шашлык любите? А с аджикой? Я люблю!

Он тащил нас к столу, и в этой его простой, детской суете не было ни намёка на «молодого господина». Было просто счастье от праздника, от солнца, от того, что взрослые рядом и не собираются его одёргивать.

Я села за стол, глядя, как Георгий, сняв пиджак и закатав рукава, с серьёзным видом шеф-повара переворачивает на решётке сочные куски мяса. Маркус налил мне в бокал того же светлого напитка — оказалось, холодный домашний лимонад с мятой.

— За Первое мая, — сказал он просто, поднимая свой бокал.

— За мир, труд, май, — с лёгкой иронией добавила я, чокаясь.

Мы сидели под цветущей яблоней, ели невероятно вкусный шашлык, который Демид нахваливал на все лады, и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О погоде, о книгах, о планах на лето.

— Пап, а можно я завтра Алису приглашу? — вдруг выпалил Демид, отложив вилку. Он сказал это с такой внезапной решимостью, как будто речь шла о военном походе, а не о приглашении одноклассницы.

Маркус, который как раз подносил ко рту стакан с лимонадом, замер. Он медленно поставил стакан на стол и перевёл взгляд с сына на меня, потом обратно на сына. В его зелёных глазах промелькнула смесь удивления, любопытства и лёгкой растерянности — эмоции, которую я видела на его лице впервые.

— Так, — произнёс он, откашлявшись. — А вот тут можно поподробнее? Что за Алиса? И… пригласить куда именно?

Демид покраснел, как маков цвет. Он заёрзал на стуле и уставился в свою тарелку.

— Ну… Алиса. Она новая в школе. Из Англии. И… мы встречаемся в библиотеке, я ей с русским помогаю. А можно… ну, чтобы она сюда пришла? В гости? Мы могли бы… ну, в Соньку поиграть или в саду… — голос его становился всё тише.

Я не удержалась и тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью. Картина была слишком трогательной: маленький «господин», краснеющий при отце, и сам Маркус Давидович, явно застигнутый врасплох первыми признаками сыновьей… ну, не то чтобы влюблённости, но явной симпатии.

Маркус посмотрел на мой смех, и в уголках его глаз тоже обозначились лучики — он явно старался сохранить серьёзность, но это давалось с трудом.

— Помогаешь с русским… — повторил он — Благородное дело. И… ты хочешь пригласить её в дом. Надо же… — он взглянул на меня, словно ища поддержки или объяснения.

Я пожала плечами с улыбкой.

— Они действительно встречаются в библиотеке. Алиса, судя по рассказам, девочка творческая и умная.

— Вижу, что я последним узнаю о важных событиях в жизни сына, — сухо заметил Маркус, но без упрёка. Скорее с какой-то новой, мягкой иронией по отношению к себе. — Хорошо, Демид. Можно. Но при двух условиях.

Демид поднял на него полные надежды глаза.

— Первое: предупреди её родителей и договорись с ними. Второе: никаких сюрпризов. Мне нужно знать, когда она придёт, и я буду дома. Договорились?

— ДА! — Демид чуть не подпрыгнул от восторга. — Спасибо, пап! Я всё сделаю! Мария Сергеевна, вы слышали? Можно!

— Слышала, слышала, — засмеялась я. — Главное — веди себя прилично.

— Ага! — Он уже явно строил планы, с энтузиазмом намазывая на хлеб аджику.

Маркус снова взял свой стакан, но теперь смотрел на сына с тем самым сложным выражением, в котором была и нежность, и грусть, и удивление. Потом его взгляд скользнул по мне.

— Похоже, вы оказываете на него разностороннее влияние, Мария. Не только учебное.

— Стараюсь, — скромно ответила я, но внутри радовалась. Это был комплимент. И признание того, что я стала для Демида чем-то большим, чем нанятый персонал.

— И, судя по всему, эффективно, — добавил Маркус, и в его голосе прозвучала та самая, редкая теплота.

Мы допивали лимонад под лепестками яблони, а Демид с восторгом бегал по газону, запуская яркого воздушного змея, который рвался в майское небо. Георгий, выполнив свою миссию с мангалом, отошёл в дом — видимо, готовить что-то ещё. Под яблоней повисла внезапная, звенящая тишина, нарушаемая только смехом мальчика и шелестом листьев.

Я сидела рядом с Маркусом на плетёном диванчике, наблюдая за Демидом, стараясь не думать о том, как близко сейчас его отец.

— Маша, смотри, как летает! — закричал Демид, и его голос был полон абсолютного, чистого счастья.

— Вижу! — крикнула я в ответ, улыбаясь. — Ветер отличный! И ты его отлично ловишь!

— Да-а-а! — он побежал ещё быстрее, и змей взмыл выше.

Я повернула голову, всё ещё смеясь от этой искренней радости, и встретилась взглядом с Маркусом. Он не смотрел на сына. Он смотрел на меня. Его зелёные глаза, обычно такие отстранённые и аналитические, сейчас были пристальными, тёмными. Его взгляд медленно, будто физически ощутимо, прошёл по моему лицу, задержался на губах, ещё влажных от лимонада, и вернулся к моим глазам. В них не было вопроса. Была тихая, неотвратимая решимость.

Я застыла. Смех замер у меня в горле. Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжёлым и сладким от запаха цветущей яблони и дыма от мангала.

— Мария, — произнёс он тихо, почти шёпотом. Имя на его губах звучало не как обращение, а как заклинание.

Я сглотнула, не в силах пошевелиться, отвести взгляд. Он медленно, не торопясь, приблизился. Я почувствовала тепло его тела, запах его кожи, смешанный с лёгким ароматом дорогого мыла и дыма. И потом… потом его губы коснулись моих.

Это был не грубый, не властный поцелуй. Он был мягким, почти вопросительным, но в нём чувствовалась такая внутренняя сила и уверенность, что у меня перехватило дыхание. Я замерла, ошеломлённая, не веря в происходящее. Мир сузился до точки соприкосновения наших губ, до биения собственного сердца, заглушающего всё остальное.

И тут раздался звонкий, полный детского презрения возглас:

— О-о-о-о! Обмен слюнями! — закричал Демид, показывая пальцем. — Фу-у-у-у! Какая гадость!

Я вздрогнула и порозовела до корней волос, пытаясь отстраниться. Но руки Маркуса, которые я даже не заметила, когда они обхватили мою талию, мягко, но неумолимо притянули меня ближе, прижав к себе. Он не отпустил. Напротив. Его второй поцелуй был уже совсем другим. Он не спрашивал разрешения. Он его брал. Глубокий, властный, полный скрытого до этого момента голода и утверждения. Я ахнула в его губы, и мир окончательно поплыл. В ушах звенело — от собственного шока, от смеха Демида где-то на заднем плане, от гула крови.

Он оторвался так же внезапно, как и начал. Его дыхание было чуть учащённым. Он смотрел на меня, и в его глазах теперь бушевала целая буря: удовлетворение, вызов, что-то тёмное и непонятное.

— Па-а-а-ап! Прекрати! — донёсся голос Демида. — Маша же вся красная!

Маркус медленно, намеренно неспеша, разжал руки, позволив мне отодвинуться. Но его взгляд по-прежнему держал меня в плену.

— Извини, сын, — сказал он, не отводя от меня глаз, и в его голосе звучала лёгкая, хриплая усмешка. — Взрослые иногда тоже… играют.

Я не знала, куда деться. Щёки горели, губы пульсировали. Я не могла вымолвить ни слова. Это было неправильно. Безумно. Опасно. Но в тот момент, в гуле крови и под его всевидящим взглядом, я не могла вспомнить ни одной причины, почему это было неправильно. Кроме одной: маленький мальчик с воздушным змеем, который только что стал свидетелем того, как его отец целует его репетиторшу. И как эта репетиторша… ответила на поцелуй.

— Значит, я тоже так с Алисой могу? — раздался заинтересованный, полный практического любопытства голос Демида. Он подбежал ближе, держа верёвку от змея, и смотрел на нас с Маркусом попеременно. — Пап, а этому учат? Кто меня научит? В школе такого нет!

Я сидела, вся красная, как варёный рак, и, кажется, навсегда потеряла дар речи. Мысль о том, чтобы объяснять восьмилетнему мальчику разницу между дружеским жестом и… тем, что только что произошло, повергла меня в ступор.

Маркус, который секунду назад выглядел уверенным и даже немного торжествующим, опешил. Это было редкое зрелище. Его обычно бесстрастное лицо выразило целую гамму эмоций: растерянность, лёгкий ужас, попытку сохранить серьёзность и проступающую где-то в глубине глаз искорку дикого, неконтролируемого веселья. Он откашлялся.

— Э-э-э, Демид, — начал он, выбирая слова с необычной для него осторожностью. — Это… это не совсем то, что делают в твоём возрасте. И этому… не учат. По крайней мере, не в школе. Это приходит… позже. Когда ты будешь намного старше.

— Но как же я узнаю, как правильно? — настаивал Демид, с философским видом надув губы. — Вдруг я сделаю что-то не так, и она рассмеётся? Ты же сам говорил, что нужно быть готовым ко всему и учиться.

Я не выдержала и фыркнула, прикрыв лицо руками. От смеха, от смущения, от абсурдности всей ситуации. Маркус бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось «спасибо, очень помогло», но в уголках его губ тоже задрожала сдерживаемая улыбка.

— Тебе не нужно этому учиться специально, — сказал Маркус твёрже, взяв себя в руки. — Когда придёт время — ты просто… поймёшь. А пока тебе нужно просто быть с ней добрым другом и помогать с русским. Всё остальное… подождёт. Лет десять, не меньше.

— Десять лет⁈ — Демид был разочарован. — Это же целая вечность!

— Именно, — парировал Маркус, и в его голосе наконец вернулась привычная властность. — А сейчас иди, запускай змея, пока ветер хороший. И не думай об… обмене слюнями. Это взрослые глупости.

Демид, недовольно хмыкнув, всё же побежал обратно на газон, бормоча что-то про «несправедливость».

В наступившей тишине под яблоней напряжение изменило свой характер. Оно уже не было чисто сексуальным. Оно стало смешным, неловким и по-человечески тёплым.

Маркус повернулся ко мне. На его лице всё ещё играла тень улыбки.

— Прости, — сказал он тихо. — Не планировал… такого развития событий. И уж тем более — лекции о физиологии для восьмилетнего.

— Да ладно, — выдохнула я, наконец опустив руки. Лицо всё ещё горело. — Зато… познавательно. Для всех.

Он посмотрел на меня, и в его глазах снова появилось то тёмное, заинтересованное выражение, но теперь оно было приправлено новой, соучастнической нотой.

— Надеюсь, это не испортило… праздник, — сказал он, и в его голосе прозвучал намёк на ту самую неуверенность, которую я заметила у него впервые.

— Нет, — честно ответила я, глядя ему в глаза. — Не испортило. Просто… добавило красок.

Он кивнул, и больше мы об этом не говорили. Но что-то между нами сдвинулось. Окончательно и бесповоротно. И, что удивительно, эта нелепая сцена с Демидом не разрушила момента, а, кажется, сделала его ещё более реальным и… общим. Теперь у нас был ещё один общий секрет. И общая ответственность — как-то, когда-нибудь, объяснить его сыну разницу между детской дружбой и взрослыми чувствами.

Его рука, широкая и тёплая, легла мне на талию, не спрашивая разрешения, но и не грубо — скорее, как продолжение того поцелуя, как естественное утверждение его права быть близко. От неожиданности и от прикосновения я ахнула, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

Он почувствовал это. Его пальцы слегка сжали мой бок, и он наклонился ко мне, его голос прозвучал тихо, прямо у уха:

— Дрожишь. Замерзла?

Его дыхание обожгло кожу. Вопрос был формальным, предлогом. Мы оба знали, что дело не в майском вечере.

— Нет… — прошептала я, чувствуя, как голос предательски срывается. — Просто… — Я безнадёжно пыталась собрать рассыпающиеся мысли в хоть какое-то связное предложение, но мозг отказывался работать. Всё внимание было сосредоточено на точке под его ладонью, где тонкая ткань блузки почти не ощущалась, и на его взгляде, который, казалось, видел все мои спутанные, противоречивые чувства: панику, возбуждение, стыд, дикое любопытство.

Он не торопился. Он давал мне время, но его рука не убиралась. Он изучал моё лицо — распахнутые глаза, приоткрытые губы, румянец, заливающий щёки и шею.

— Просто… непривычно? — сам предложил он слово, и в его голосе звучала мягкая, почти ласковая усмешка.

Я кивнула, не в силах вымолвить больше. Непривычно. Это было как землетрясение в тщательно выстроенном мире, где он был ледяным боссом, а я — должником. Теперь все эти роли трещали по швам.

— Мне тоже, — неожиданно признался он так тихо, что я едва расслышала. И в этом признании было что-то разбивающее его образ до основания. Он на мгновение отвёл взгляд в сторону Демида, который снова увлёкся змеем, потом вернул его ко мне. — Но это не значит, что это неправильно.

Он не спрашивал, согласна ли я. Он констатировал. Но в этой констатации не было прежней властности. Была… надежда? Или просто решение, принятое за нас обоих.

Я снова попыталась заставить себя говорить, чтобы вернуть хоть какую-то видимость контроля.

— Демид… — выдохнула я.

— Демид увидел, что его отец — живой человек, — парировал Маркус, и его пальцы слегка провели по моей талии. — Возможно, это даже полезно. В меру, конечно.

В этот момент раздался голос Георгия, вышедшего на террасу с подносом:

— Молодой господин, курица готова! Мисс Мария, господин, прошу к столу!

Маркус медленно, будто нехотя, убрал руку. Но тепло от его ладони оставалось на коже, как клеймо.

— Идём, — сказал он, вставая и протягивая мне руку, чтобы помочь подняться. Это был уже не жест собственника, а жест кавалера. — Нас ждёт курица. И, кажется, нам есть что обсудить. Позже.

Я взяла его руку, чувствуя, как моя дрожь понемногу стихает, сменяясь странной, щемящей решимостью. Да, нам определённо было что обсудить.

Георгий, ставя на стол блюдо с золотистой, аппетитно пахнущей курицей, на мгновение поднял взгляд. Он скользнул по Маркусу, который только что отпустил мою руку, по моему, вероятно, всё ещё смущённому лицу, и остановился на том небольшом, но ощутимом расстоянии, которое теперь снова стало между нами. И в его обычно бесстрастных, профессиональных глазах я увидела нечто совершенно новое.

Это было не просто нейтральное наблюдение. В его взгляде промелькнула быстро, как вспышка, целая гамма чувств: одобрение (да, именно, словно он видел что-то долгожданное), радость (глухая, сдержанная, но искренняя) и даже что-то вроде облегчения. Как будто тяжёлый, затянувшийся спектакль наконец сдвинулся с мёртвой точки, и все участники вздохнули свободнее.

Он тут же опустил глаза, приняв свой обычный вид невозмутимого мажордома, и отступил на почтительную дистанцию.

— Приятного аппетита, — произнёс он своим ровным голосом, но теперь в его интонации, казалось, звучал оттенок чего-то более тёплого.

Этот мимолётный взгляд сказал мне больше, чем любые слова. Георгий, этот каменный столп дома, хранитель его порядков и тайн, одобрял. Он радовался за своего господина. И, возможно, за меня. Значит, всё, что происходило, не было спонтанным безумием одного вечера. Значит, это было что-то… заметное, ожидаемое кем-то ещё в этом замкнутом мире.

Маркус, похоже, тоже уловил этот беззвучный обмен. Он ничего не сказал, лишь слегка кивнул в сторону Георгия, едва заметным жестом, больше похожим на благодарность, чем на приказ. Между ними существовало какое-то глубокое, годами выстроенное взаимопонимание, которое сейчас работало в мою пользу.

— Спасибо, Георгий, — сказал Маркус, и его голос звучал спокойно и естественно, как будто ничего экстраординарного не случилось. — Иди присоединяйся. Праздник же.

— Спасибо, господин, — кивнул Георгий и, отойдя к краю стола, всё же остался стоять, соблюдая дистанцию, но уже не как слуга на дежурстве, а как старый друг семьи, наблюдающий за общим благополучием.

Я села за стол, и странное спокойствие начало понемногу возвращаться ко мне. Да, мир перевернулся. Да, я только что целовалась со своим работодателем и кредитором на глазах у его сына. Но вокруг не было осуждения. Была яблоня, вкусная еда, смех Демида и молчаливая поддержка человека, который, возможно, знал Маркуса Давидовича лучше всех.

Время летело незаметно. Демид, набегавшись и наевшись, свалился на большой плетёный диванчик под яблоней и, убаюканный шепотом листьев и усталостью, уснул почти мгновенно. На часах было около девяти вечера. Сумерки мягко окутали сад, и только тлеющие угли в мангале отбрасывали тёплое, колеблющееся зарево.

Я стояла, закутавшись в собственные мысли, и смотрела на догорающие угли, пытаясь осмыслить этот невероятный день. Внезапно на мои плечи легла тяжесть — тёплая, мягкая мужская кофта, пахнущая дымом и его парфюмом. Я ахнула от неожиданности, но не обернулась. Я знала, кто это.

— Мария, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и тихо. — Детское время закончилось. Пришло время обсудить.

Он не стал ждать ответа. Мягко, но неумолимо он развернул меня к себе. Его руки легли на мои бока, и он притянул меня ближе, пока я не почувствовала всю длину его тела, тёплую и твёрдую через тонкую ткань моей блузки и его кофты. От этого внезапного, интимного контакта я вся покраснела, чувствуя, как жар разливается от щёк по всему телу.

Я подняла на него глаза. В свете угасающих углей его лицо казалось вырезанным из тени и золота. Зелёные глаза горели тёмным, серьёзным огнём. В них не было ни намёка на игру или снисхождение.

— Обсудить… что? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло.

— Всё, — ответил он просто. — Сегодняшнее. Будущее. Того человека у твоего подъезда. Нашу… ситуацию.

Он говорил о «нашей ситуации» так, будто мы уже были чем-то целым, единым фронтом. И в этом было что-то пугающе притягательное.

— Я… не знаю, с чего начать, — призналась я, чувствуя, как его большие пальцы медленно водят по моим бокам сквозь ткань.

— Начни с самого сложного, — предложил он, и его губы тронули уголок моего рта, лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Спроси, что это было.

Я сглотнула.

— Что это… было? Тот поцелуй.

— Это было начало, — ответил он без колебаний, отводя голову, чтобы смотреть мне прямо в глаза. — Начало чего-то, что не должно было начаться. Но началось. И я не собираюсь это игнорировать. И ты — тоже.

Это не был вопрос. Это был вызов. И утверждение.

— А что насчёт… всего остального? Долг, работа… — я замолчала, теряясь под его пристальным взглядом.

— Всё остальное — детали, — отрезал он. — Долг аннулируется. Твоя работа… изменится. Но об этом позже. Сейчас важнее другое. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы это началось?

Он задал прямой вопрос. Самый страшный. Он не позволял прятаться за условностями, должностями или страхами. Он требовал честности здесь и сейчас, в полумраке сада, под свисающими ветвями яблони, пока его сын спит в десяти шагах.

Я замерла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. И, к своему удивлению, в этой тишине, под его ждущим взглядом, я нашла ответ. Не рациональный, не безопасный. Но правдивый.

— Да, — прошептала я так тихо, что едва услышала сама. — Хочу.

Это одно слово, казалось, разрядило напряжение, накопившееся между нами. Его лицо смягчилось, а в глазах вспыхнуло нечто торжествующее и в то же время невероятно нежное.

— Тогда обсуждение окончено, — сказал он и снова поцеловал меня. Уже не как в порыве, а медленно, властно, с намерением оставить свой след, своё право. И на этот раз я не замерла. Я ответила.

Его руки, крепкие и властные, притянули меня к себе ближе, что я ахнула, потеряв равновесие и уткнувшись лицом в его грудь. В темноте сада его глаза, казалось, светились собственным, хищным зелёным огнём, отражая последние искры от углей. Воздух между нами сгустился, стал густым и сладким. Мы стояли, тяжело дыша, и каждый мой вдох был наполнен его запахом.

— Маркус… — прошептала я, и это имя на моих губах звучало уже не как обращение к хозяину или кредитору, а как заклинание, как признание.

Он не дал мне договорить. Он снова впился в мои губы поцелуем, но на этот раз в нём не было ни вопроса, ни нежности. Его руки сжали меня сильнее, прижимая так близко, что я чувствовала каждый мускул его тела, каждую линию. От этой близости, от этой подавляющей, всепоглощающей мужской силы у меня вырвался тихий, непроизвольный стон — звук чистой, животной реакции, которая уже не подчинялась рассудку.

И тут же я смутилась, покраснев до корней волос. Этот звук выдал всё, что я пыталась скрыть даже от себя. Он услышал. И это, кажется, только подстегнуло его.

Он оторвался на сантиметр, его дыхание было горячим и неровным.

— Еще, — приказал он хрипло, и его губы скользнули по моей щеке к уху. — Не прячь это. Я хочу слышать.

Его слова, прозвучавшие прямо в ухо, заставили меня содрогнуться. Он не просто принимал мою реакцию — он требовал её. И в этом требовании было что-то освобождающее. Я снова застонала, на этот раз тише, но уже не пытаясь сдержаться, когда его руки заскользили по моей спине, прижимая ещё ближе, а его поцелуи стали ещё глубже, ещё голоднее.

Он целовал мою шею, его губы оставляли влажные, горячие следы на коже, а дыхание обжигало. Я запустила пальцы в его густые, чёрные волосы, сжимая их, теряя опору в водовороте новых, оглушительных ощущений. Мир сузился до прикосновений, до запаха, до звука его тяжёлого дыхания.

Он прижал меня к стволу старой яблони, и я ахнула, почувствовав твёрдую кору сквозь тонкую ткань блузки и тепло его тела спереди. Контраст был пьянящим. Его руки скользнули ниже, обхватив мои бёдра, поднимая меня чуть выше, чтобы наши тела совпали идеально. В этом движении было столько животной, первобытной силы, что у меня перехватило дыхание.

— Маркус… — прошептала я, задыхаясь, когда его губы нашли чувствительное место у ключицы. — Демид…

Его имя, произнесённое мной, сработало как ледяной душ. Маркус замер на мгновение, его тело напряглось. Он медленно оторвал голову от моей шеи, его глаза в полумраке метали молнии. В них бушевала страсть, но теперь в неё вплелась и тень суровой реальности.

— Спит, — хрипло выдохнул он, но его руки ослабили хватку, не отпуская совсем. Он прислушался. Из-за спины доносилось ровное, безмятежное сопение. — Но ты права. Не здесь. Не сейчас.

Он отступил на шаг, давая мне пространство, чтобы отдышаться. Воздух между нами всё ещё дрожал от только что отпущенного напряжения. Он провёл рукой по своему лицу, и этот жест выдавал его собственную борьбу с собой.

— Извини, — сказал он, и в его голосе не было сожаления, только констатация факта и сдержанная ярость на обстоятельства. — Я… потерял голову.

Я стояла, прислонившись к дереву, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. Моё тело горело там, где он касался, а разум кричал о нарушении всех возможных границ. Но в его последних словах и действиях была та самая, пугающая ответственность, которая отличала его от любого другого мужчины в моей жизни. Он мог потерять голову, но не терял окончательно контроль.

— Я тоже, — тихо призналась я, опуская глаза.

Он шагнул вперёд, но не чтобы снова притянуть меня, а чтобы поправить сползшую с моего плеча его же кофту. Его прикосновение теперь было другим — бережным, почти заботливым.

— Георгий отвезёт тебя, — сказал он, и это уже был не вопрос, а решение. — А завтра… Завтра мы продолжим этот разговор. В другом месте. Без зрителей.

Он посмотрел на спящего Демида, потом снова на меня. В его взгляде было обещание. Горячее, недвусмысленное и теперь уже осознанное.

— Иди. Пока я ещё могу тебя отпустить.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, шатаясь, направилась к дому, чувствуя на своей спине его тяжелый, полный желания взгляд. Вечер закончился. Но что-то только начиналось. И на этот раз оба мы это прекрасно понимали.