Знахарь I

Глава 19

Двадцать вторая пластина — перечень трав с пометками. Почерк мелкий, строчки кривые — Наро писал при плохом освещении, скорее всего вечером, при свечении ночных кристаллов. Система стрекотнула, переварила, плюнула полпроцента.

Двадцать третья — ещё один торговый список. Те же обороты, те же числа. Ноль целых три десятых.

Двадцать четвёртая.

Я поднёс кору к глазам, и тупая боль за глазницами, которая набухала весь последний час, ткнула иглой куда-то в основание черепа. Пришлось зажмуриться и переждать. Три секунды, пять.

Каждое сканирование стоило ресурсов, платил мозг. Обычная земная перегрузка: слишком много визуальной информации за слишком короткий срок, как читать контрастный текст в движущемся поезде — укачивает, мутит, давит на виски.

Двадцать четвёртая оказалась другой — не перечень и не торговая запись. Строки длиннее, буквы крупнее, несколько слов перечёркнуты и переписаны выше. Черновик. Наро пробовал что-то на бумаге, прежде чем довести до чистовика.

Рецепт.

Система вгрызлась в текст. Новые глаголы полезли в базу, как вода в сухую губку: «варить», «настаивать», «остудить», «добавить до изменения…», дальше пробел, но Система сама достроила: «…цвета». Три новых названия растений, которых я не встречал ни в запасах Наро, ни в Подлеске. Дозировки, привязанные к каким-то объёмам, которых пока не знал.

[ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Обновлено]

[Статус базы данных: 43% дешифрован (+2%)]

Двадцать пятая пластина — второй черновик. Короче, злее. Наро перечёркивал целые строки, вписывая поверх поправки. Некоторые фрагменты были переписаны трижды, каждый раз с другими числами. Старик экспериментировал с пропорциями — искал точку равновесия, при которой настой не превращается в отраву.

Я знал это чувство. Не в алхимии, в хирургии — когда планируешь доступ к артерии и переделываешь разметку на животе пациента пять раз, потому что миллиметр левее — и задеваешь нерв.

[Статус базы данных: 44% (+1%)]

Двадцать шестая — третий черновик. Тот же рецепт, но другая рука. Почерк ровнее, буквы мельче, аккуратнее. Чистовик, который так и не стал пластиной.

[Статус базы данных: 44.5% (+0.5%)]

Прогресс тормозил. Черновики давали новые слова, но их структура повторялась — те же глагольные формы, та же логика перечня. Система насыщалась и требовала чего-то принципиально другого.

Я потёр глаза кулаками и взялся за двадцать седьмую.

Бросовая, хозяйственная. Три строки. Ноль целых две десятых процента.

Двадцать восьмая. То же самое — ноль целых одна.

Двадцать девятая.

Почерк изменился — не торговый аккуратный, не лабораторный мелкий. Буквы стояли неровно, чуть крупнее обычного, с нажимом, который продавливал кору глубже, чем нужно. Так пишут, когда рука напряжена и пальцы сжимают резец сильнее, чем следует.

Текст длинный. Десять строк — больше, чем на любой другой пластине из ящика. Ни чисел, ни перечней, ни рецептурных сокращений. Сплошной текст, плотный, как монолог.

«Сканирование».

Система обрабатывала дольше обычного. Золотые строки формировались кусками, с рваными паузами, с перестройкой уже готовых фрагментов. Новые грамматические конструкции, сложноподчинённые предложения, которых в перечнях и рецептах просто не существовало. Эмоциональная лексика. Слова, которые хозяйственные записи никогда бы не родили.

[Статус базы данных: 46% (+1.5%)]

Текст развернулся перед глазами. Пробелы зияли, но куски между ними стали крупнее — фразы, а не огрызки.

«…██████ устал. Никто не ██████ читать. Ни один ██████ в деревне не отличит Полынь от ██████ травы, и когда я ██████, всё ██████ вместе со мной. ██████ записи для тех, кого нет. Лечу людей, которые не ██████, от чего я их ██████. Они ██████ настой и ██████, как от простуды, а я ██████ их от ████ которая ██████ за неделю.»

Я опустил пластину на стол.

Наро писал не кому-то — он писал себе или ученику, которого у него никогда не было. Жалоба, выцарапанная на коре в темноте, после очередного дня, когда ты сделал свою работу, и никто не заметил.

Лечу людей, которые не знают, от чего я их лечу.

Сидел и смотрел на золотые строки. За окном скрипели ветви, мерцал зеленоватый свет, внизу стучал топор, и чей-то голос звал козу по имени.

Я точно также объяснял пациентам, что такое аневризма печёночной артерии — рисовал схемы на листочках и говорил простыми словами. Они кивали, делали умные лица и шли в палату звонить родственникам: «Доктор сказал, что-то с сосудами». Через час спрашивали медсестру: «А что мне вообще делать будут?»

Не злость — никогда не злился. Усталость — та самая, про которую Наро выцарапывал на коре.

Я свернул табличку, убрал пластину в стопку прочитанных и потянулся к следующей.

Тридцатая — обрывок. Четыре слова. Ничего нового.

Тридцать первая — ещё один рецепт, но знакомые обороты. Полпроцента.

Тридцать вторая, тридцать третья, тридцать четвёртая.

Последняя.

Хозяйственная запись, обычная, невзрачная. Несколько строк про запасы мха и сроки сушки. Система проглотила её без всякого аппетита.

[ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Итоговый отчёт]

[Статус базы данных: 46% дешифрован]

[Прогресс за сессию: +5%]

[Для уверенного чтения ключевой пластины рекомендуется: 50%+]

[Доступные источники текстов: ИСЧЕРПАНЫ]

Сорок шесть. Четыре процента до порога. Тринадцать пластин за три часа работы и выжато всё, что можно было выжать.

Я откинулся на табуретке и уронил руки на колени. Головная боль пульсировала за глазницами ровным, тупым ритмом. Перед глазами мельтешили золотые огрызки — фантомный шлейф от бесконечного сканирования.

Пластины кончились — ящик Аскера пуст. Собственные записи Наро пусты. Всё, что старый алхимик оставил после себя, лежало на столе двумя аккуратными стопками: прочитанное и ключевое.

Четыре процента. Где их взять?

Я поднялся, подошёл к окну и уставился на деревню.

Хижины, амбар, частокол. Люди двигались между постройками, занятые ежедневным перемалыванием работы в выживание.

Мне нужен текст — не торговые записи мёртвого алхимика, а живые слова, нацарапанные живыми руками на стенах, столбах, притолоках. Любая надпись, любой знак, за который Система сможет зацепиться. Деревня — не библиотека, но люди здесь живут не первое поколение — кто-то что-то писал, подписывал.

Нужно спуститься и найти.

Я убрал пластины со стола и вышел за дверь.

Впервые шёл по деревне, не торопясь к пациенту — не к Тареку, не к Алли, не к Аскеру за документами. Просто шёл и смотрел.

Первая хижина от тропы — низкая, приземистая, с дверным проёмом, завешенным куском грубой ткани. На притолоке, прямо над входом, вырезаны два слова — неглубоко, старым ножом, буквы стёртые, потемневшие от копоти. Оберег? Пожелание? Имя?

Я остановился и поднял глаза.

«Сканирование».

Боль за глазницами ожила, ткнула, отступила. Золотой текст наложился на кору:

«████ семья»

Одно слово из двух. Система проглотила и выдала:

[+0.1%]

Ладно. По крохе.

Дальше следующий дом побольше, с навесом и плетёным забором. На угловом столбе забора три слова — мельче, но отчётливее. Я подошёл вплотную. Старик, сидевший внутри двора на чурбаке и плетущий верёвку из волокон, поднял голову и уставился на меня.

— Чего надо?

— Читаю надпись.

Он проследил мой взгляд до столба и нахмурился.

— Это Ригеля межевой знак. Его участок, его метка. Тебе-то зачем?

— Учу ваши буквы.

Старик пожевал губами — то ли хотел сказать что-то едкое, то ли передумал. Буркнул что-то неразборчивое и вернулся к верёвке.

«Сканирование».

[+0.2%]

Межевые столбы. У каждого огорода свой. Имя хозяина, иногда дата установки, иногда ещё что-то — примечание о границе или размере участка. Я пошёл вдоль заборов, останавливаясь у каждого столба. Женщина с мясом на сушильных рейках повернулась и проводила меня взглядом. Мальчишка с корзиной остановился и потянул второго за рукав, показывая пальцем. Белый лекарь ходит по деревне и пялится на заборы.

Пускай.

Семь межевых столбов — каждый дал микроскопическую долю процента. К середине обхода Система перестала реагировать на имена — они повторялись, а повторы ничего не давали. Нужны новые конструкции, новая лексика.

Амбар стоял у самого центра, рядом с обугленным корнем. Массивное строение из тёмных досок, с тяжёлой дверью на кожаных петлях. На стене, обращённой к площади, была прибита широкая доска — светлая, выскобленная, с чётко вырезанным текстом. Десять строк. Таблица: имена слева, числа справа, между ними пометки.

Список очерёдности. Кто, сколько зерна, в какой день цикла. Общинная бухгалтерия, вырезанная в дереве на виду у всех, чтобы никто не жульничал.

Я подошёл вплотную и положил ладонь на доску — тёплая и шершавая. Запах свежей стружки — кто-то недавно обновлял записи, подчищая старые скребком и вырезая поверх.

«Сканирование».

Система замолотила, как жернов, в который бросили горсть зерна. Десять строк, каждая с именем, датой и примечанием. Новые обороты: «выдать», «задолженность», «до следующего каравана». Глагольные формы, которых не было ни в рецептах, ни в торговых записях.

[ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Обновлено]

[Статус базы данных: 47% дешифрован (+1%)]

Сорок семь. Ещё три.

Я обошёл амбар. С обратной стороны — ничего, глухая стена. Обогнул обугленный корень — тот самый восьмиметровый обрубок, с которого началась деревня. Поверхность чёрная, потрескавшаяся, покрытая глубокими бороздами. Но бороздки были не от времени. Имена. Десятки имён, вырезанных на обожжённой коре за семьдесят лет. Мемориал умерших — каждое имя сопровождалось короткой строкой, датой смерти и иногда причиной.

Я обошёл корень по кругу, ведя пальцами по бороздам. Многие стёрлись до нечитаемости, но достаточно оставались чёткими. Система работала на фоне, без запроса — просто впитывала. Каждое имя, каждая дата, каждая причина: «мор», «зверь», «упал с ветви», «роды».

[Статус базы данных: 47.5% (+0.5%)]

Замедление. Имена и даты повторяли уже известные паттерны. База требовала текст другой структуры: инструкции, описания, объяснения — того, что простые люди редко вырезают на камне.

Я выпрямился и посмотрел через площадь.

Мастерская какой-то женщины стояла на краю среднего круга — добротная постройка, шире и крепче жилых хижин, с навесом и тремя рабочими верстаками перед входом. Из-под навеса доносился мерный шорох скобеля по дереву.

Я направился туда.

Женщина работала спиной ко мне. Широкие плечи, обтянутые тёмной рубахой, двигались ритмично — толчок от себя, возврат, толчок. Из-под скобеля летели тонкие завитки стружки. Доска на верстаке была зажата в тисках, и женщина обрабатывала её левой рукой, придерживая правой.

Нет. Наоборот — правая работала, левая придерживала.

Я остановился в трёх шагах — достаточно близко, чтобы видеть, как левая кисть движется чуть иначе с микропаузой на каждом нажатии, будто между командой мозга и движением пальцев стоит крошечная задержка. Скованность, едва заметная для стороннего наблюдателя, но для меня — нет.

Хроническое воспаление сухожилий разгибателей. Тендинит, переходящий в тендовагинит. Правая рука компенсирует, принимая на себя большую нагрузку, но и ей осталось не так долго, если нагрузка не снизится.

Она остановила скобель и обернулась. Лицо жёсткое, обветренное, с глубокими морщинами у рта. Глаза тёмные, спокойные. Посмотрела на меня без удивления — видимо, слышала шаги.

— Лекарь.

— У тебя на стене рейка с пометками, — я кивнул в сторону мастерской. — Мне нужно её посмотреть.

Она не повернула головы. Провела ладонью по обструганной доске, проверяя гладкость.

— Наро мне отдал, а не тебе.

— Я верну через час.

— Не в том дело. Он «мне» оставил. Сказал — береги. Пригодится.

Я помолчал. Женщина вернулась к работе. Скобель прошёлся по доске раз, другой. Левая рука снова дала эту микрозадержку.

— Давно руки беспокоят?

Скобель замер.

Она медленно повернулась. Взгляд из спокойного стал настороженным, с острой кромкой.

— Что тебе до моих рук?

— Левая кисть. Разгибатели скованы. Ты уже давно разминаешь пальцы по утрам, прежде чем взяться за инструмент.

Тишина.

Женщина опустила скобель на верстак. Разогнула левую кисть, посмотрела на неё. Сжала в кулак медленно, с видимым усилием. Разжала.

— С прошлой зимы, — голос ровный, без жалобы. — Думала, пройдёт, но не прошло. Утром хуже всего. К полудню расходится, ежели поработаю. К вечеру опять стягивает.

— Сухожилия. Воспаление от повторяющихся движений. Скобель, топор, молоток — каждый удар добавляет. Через полгода перестанешь держать инструмент.

Она не вздрогнула, не охнула — посмотрела на свою руку, как смотрят на инструмент, который начал подводить, с трезвым пониманием, что починить сложнее, чем заменить.

— Наро говорил то же. Обещал мазь сделать — не успел.

— Я могу. Корень Гибкой Лозы у меня есть, собирал в Подлеске. Мазь не вылечит, но замедлит. Боль притупит, подвижность вернёт.

— За рейку?

— За рейку. Посмотрю пометки, верну. Мазь сделаю завтра, как закончу с антидотом для Алли.

Женщина держала паузу. Скрестила руки на груди — привычный жест, но левая легла чуть выше правой, прикрывая запястье.

— Мазь сначала, потом рейка.

Я покачал головой.

— Рейка сейчас, а мазь завтра. У жены Брана дыхание останавливается — мне нужны эти пометки, чтобы прочитать рецепт антидота из записей Наро.

Она смотрела на меня, и я видел, как за жёсткой маской работают мысли.

Женщина развернулась, зашла в мастерскую и через полминуты вернулась с длинной деревянной рейкой — метра полтора, узкая, выструганная до гладкости. По всей длине мелкий, плотный текст: деления, числа, значки, подписи.

— Через час, — она протянула рейку и не отпускала, пока я не кивнул.

Взял рейку обеими руками — тяжелее, чем выглядела.

— Спасибо.

— Стой, лекарь, — вдруг заговорила женщина, — Киреной меня звать.

Я кивнул, развернулся и пошёл к тропе. На полпути замедлил шаг.

У дальнего дома, что стоял ближе к южным воротам, у чужого забора была видна неподвижная фигура — тёмный балахон, сутулые плечи, платок на голове.

Элис.

Она стояла и смотрела на меня. Не шла навстречу, не кричала, не жестикулировала — стояла, как столб, и смотрела. Лица на таком расстоянии я не разобрал, но и не нужно было — помнил эти водянистые глаза с пронзительной цепкостью.

Три секунды. Может, пять. Потом она повернулась и ушла за угол дома.

Я продолжил подъём.

Что-то в этом неподвижном взгляде оставило тяжёлый осадок, как привкус металла на языке после пробы испорченного настоя. Элис считала шаги, запоминала маршруты и отмечала, к кому я хожу и что несу обратно.

Человек, у которого отобрали всё и которому нечего терять.

Я сжал рейку крепче и прибавил шагу.

В доме положил рейку на стол рядом с ключевой пластиной. Сел, выровнял дыхание. Головная боль никуда не делась, но притупилась — затихла, как зверь, которого перестали тревожить.

Рейка лежала передо мной, и даже без Системы я видел, насколько она отличается от всего, что попадалось раньше. Наро, похоже, работал над ней тщательно. Деления были нанесены с равными интервалами — старик пользовался каким-то эталоном длины, возможно, собственным пальцем или расстоянием между суставами. Между делениями — небольшие подписи.

Алхимическая шпаргалка, втиснутая в полоску дерева.

«Сканирование».

Система набросилась на рейку, как голодная.

Новые термины хлынули потоком. «Мерная ложка», «дно котла», «до первого пузыря», «половинная доза», «перемешивать до…», глаголы, которых не было ни в торговых записях, ни в личных заметках, ни даже в черновиках — конкретные, практические, привязанные к действию. Система строила из них мосты между уже известными словами, и база данных прибывала рывками: процент, ещё полпроцента, ещё.

[ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Обновлено]

[Статус базы данных: 51% дешифрован (+4%)]

[Прогресс: ПОРОГОВОЕ ЗНАЧЕНИЕ ДОСТИГНУТО]

[Рекомендация: Повторная дешифровка ключевых текстов]

Пятьдесят один процент.

Я отложил рейку и взял ключевую пластину. Провёл пальцем по бороздкам, ощущая каждую зарубку, каждый изгиб.

«Дешифровка. Повторная».

Золотые строки начали формироваться медленнее, чем хотелось. Система перестраивала старую расшифровку через новую, расширенную базу, подставляя слова на место пробелов, проверяя грамматику, отбрасывая неподходящие варианты.

Первая строка собралась, как мозаика, в которой наконец нашёлся последний фрагмент.

«Коровый Жнец — тварь коры. Яд медленный, верная смерть без корня Жнечьей Полыни.»

Полностью, без пробелов. Каждое слово на месте.

Вторая строка:

«Корень Жнечьей Полыни — южный ручей между плоскими камнями. Выкапывать с земляным комом, не резать. Сок в корневище нейтрализует яд Жнеца полностью.»

С земляным комом — два слова, которые стоили трёх часов сканирования, тридцати четырёх пластин и одной выторгованной рейки.

Корневище нельзя очищать от грунта. Земля вокруг корня — часть лекарства. Микроорганизмы, минералы, что-то, что Система не могла определить без физического образца. Вырвешь и стряхнёшь — потеряешь действующее вещество. Срежешь ножом — разрушишь структуру. Только целиком, с комом. Аккуратно, как пересаживают рассаду.

Третья строка.

Золотые буквы проявлялись по одной, и я ждал, сцепив пальцы под столом.

«Если Жнецы уходят с ручья — Полынь засыхает за ними. Корни █████ живут рядом, где █████ Жнецы █████ обитают. Нет Жнецов — нет Полыни.»

Два пробела остались. Система не дотянулась — контекста хватило на общий смысл, но не на отдельные слова — видимо, специфические термины, которых в хозяйственных записях не встречалось.

Но смысл не нуждался в уточнениях.

Полынь и Жнецы — симбионты. Растение привязано к паразиту. Где живут Жнецы, там растёт Полынь. Где Жнецов нет — Полынь гибнет.

Жнецы ушли с ручья. Тарек подтвердил: все следы вели в одну сторону, на юг, вглубь Подлеска. Десятки существ мигрировали одновременно. На стволах остались только светлые пятна и один-единственный мёртвый экземпляр, высохший прямо на коре.

Я закрыл глаза.

Если Полынь засыхает без Жнецов, а Жнецы ушли три-четыре недели назад… Корни в земле могли продержаться дольше, чем наземная часть. Могли. А могли и не продержаться.

План Б — пойти к ручью и выкопать Полынь, превращался из запасного варианта в лотерею. Растение может ждать меня между камнями на южном берегу. Засохшее, но с живым корнем, пригодным для экстракции. А может быть мёртвым уже неделю, превратившимся в труху, бесполезным.

Я открыл глаза и посмотрел на горшок с мёртвым Жнецом, стоявший в углу стола. Рядом — мешочек с Пыльцой Солнечника. Банка с Эссенцией Кровяного Мха. Три компонента из четырёх.

Четвёртый ингредиент — либо Серебряная Лоза, за которой Варган и Тарек бежали к Лоснящемуся полю, либо Жнечья Полынь, которая, возможно, уже мертва.

Два пути. Оба ненадёжны.

Я встал, собрал компоненты и расставил по полкам — каждый на своё место, в порядке использования. Горшок с Жнецом слева. Эссенция в центре. Пыльца справа. Место для нейтрализатора пока пусто.

За окном свет изменился. Зелень потемнела, набрав глубины. День перевалил через середину и покатился к вечеру. Варган с Тареком ушли утром. Если шли без задержек, сейчас они уже на Лоснящемся поле. Час на поиски, пять часов обратно — вернутся к ночи или чуть позже.

Ждать или действовать?

Подошёл к двери и положил руку на засов.

Утром я не искал Полынь — не знал, что искать. Не знал, что она растёт между плоскими камнями на южном берегу. Не знал, что её нужно выкапывать с комом.

Сейчас я знал.

Рука лежала на засове. Пальцы сжимали тёплое дерево, и мозг прокручивал маршрут с автоматической чёткостью: спуск по тропе, через площадь, мимо хижины Брана, к южным воротам. Дальше — тропа вдоль корней, десять минут по мягкому мху, поворот у разлапистого ствола с наростами, ручей. Южный берег. Плоские камни.

Днём на тропе тихо. Утром мы не встретили ни одного живого существа, кроме мёртвого Жнеца. Рыскуны спят. Крупные хищники мигрировали вслед за мелкой дичью, которую Жнецы подчистили. Южная тропа сейчас — мёртвая зона. Безопасная настолько, насколько Подлесок вообще бывает безопасен.

Для человека с культивацией.

А я на нулевом круге — без ауры, без давления, без того инстинктивного «я опасен», которое Варган излучал каждой клеткой. Для любого хищника я не более чем мясо — тощее, жилистое, но мясо. И если на южную тропу забрело что-то, чего утром не было…

Я убрал руку с засова.

Прагматик победил. Поход к ручью в одиночку, без прикрытия, без оружия, с больным сердцем и таймером на сто двадцать часов, это не смелость — это глупость, которая убьёт и меня, и Алли, и всех, кого я ещё мог вытащить.

Варган вернётся. С Лозой или без, но вернётся. Он обещал, а Варган из тех, кто слово держит, даже если для этого приходится тащить на себе тело через двенадцать километров Подлеска.

А пока подготовка. Всё, что можно сделать без четвёртого компонента, нужно сделать сейчас.

Я вернулся к столу.

Горшок с мёртвым Жнецом. Снял крышку и осмотрел тварь. Высохшее тельце лежало на дне, поджав шесть лапок к брюшку. Панцирь серо-бурый, с тонкими трещинами от обезвоживания. Жала втянуты под головной щиток. Система оценивала пригодность в семьдесят восемь процентов, деградация биоактивных компонентов при высыхании.

«Анализ биоматериала. Детальный».

[АНАЛИЗ БИОМАТЕРИАЛА: Коровый Жнец]

[Статус: Мёртв (обезвоживание, 4–6 дней)]

[Ключевые компоненты для антидота:]

[— Железы яда (под головным щитком): сохранность 81%]

[— Гемолимфа (полость тела): частично кристаллизована, сохранность 64%]

[— Хитиновый панцирь: инертен, алхимической ценности не имеет]

[Рекомендация: Экстракция желёз яда — основа для создания антитела. Метод: вскрытие, отделение желёз, растворение в тёплой воде (40–50°С)]

Я перечитал рекомендацию дважды. Экстракция желёз. Вскрытие. Отделение.

Руки вспомнили раньше, чем голова. Организм размером с кулак, с хитиновым панцирем вместо кожи и жалами вместо зубов.

Костяной нож — промыть. Кончик тонкий, острый, сойдёт за скальпель.

Я расстелил на столе чистую тряпку, положил на неё Жнеца и перевернул брюшком вверх. Шесть поджатых лапок торчали вверх — сухие, ломкие. Брюшко было мягче панциря, мембрана между сегментами подсохла, но не задеревенела.

Кончик ножа вошёл в мембрану между вторым и третьим сегментом. Тихий хруст. Я провёл разрез вдоль центральной линии, раздвинул края.

Внутри сухо. Гемолимфа кристаллизовалась в мелкие янтарные зёрна, облепившие стенки полости. Мышечные тяжи, соединявшие лапки с корпусом, ссохлись до волокон, но в верхней части, под головным щитком, я нашёл то, что искал — две железы, каждая размером с просяное зерно. Бледно-жёлтые, чуть прозрачные, с тонкими протоками, ведущими к жалам. Ядовитые мешочки, в которых хранился нейротоксин.

Они целы — высохли, но не разрушились. Оболочка держала содержимое, как оболочка капсулы.

Я отделил обе железы кончиком ножа и переложил в маленькую глиняную плошку. Залил тёплой водой из фляги ровно столько, чтобы покрыть. Через час содержимое размокнет и даст экстракт — не идеальный, не свежий, но рабочий.

Закрыл плошку тряпкой и отодвинул от края.

Следующий шаг: подготовка основы. Эссенция Кровяного Мха — стабилизатор. Пыльца Солнечника — проводник. Оба компонента нужно подготовить к смешиванию заранее, чтобы, когда нейтрализатор окажется в руках, можно было начать варку немедленно.

Отмерил нужные количества, опираясь на рейку Кирены, деления соответствовали мерной ложке Наро, которую я нашёл в ящике под столом. Ложка деревянная, с длинной ручкой, вогнутая часть отполирована до блеска тысячами погружений в жидкости. Старик пользовался ею всю жизнь.

Руки работали сами.

За окном свет продолжал темнеть. Зелень кристаллов наливалась синевой.

Я посмотрел на рейку. Час прошёл — обещал вернуть.

Взял рейку, вышел. По тропинке вниз, к мастерской. Кирена всё ещё работала, но доска была другой — длиннее, толще. Она строгала притолоку, судя по форме. Услышала шаги и обернулась.

Я протянул рейку. Она взяла, провела пальцами по пометкам, проверяя, всё ли на месте. Кивнула.

— Мазь, — напомнила коротко.

— Завтра.

— Ежели жив будешь.

Это прозвучало не как угроза и не как шутка — деревенский реализм. Лекарь, который бегает между больными, рискует сам стать пациентом.

— Буду, — ответил я и пошёл обратно.

Поднялся в дом, сел за стол и уставился на четыре подготовленных компонента.

Ожидание — худшая часть хирургии. Когда пациент на столе, ты работаешь. Когда пациент в палате, а ты стоишь в коридоре и ждёшь результатов анализов — вот тогда начинается ад. Потому что руки свободны, а голова нет, и она начинает генерировать сценарии, один хуже другого.

Варган напоролся на клыкача. Тарек споткнулся, сломал ногу. Мрак сомкнулся, и они заблудились. Лоснящееся поле пусто, Лоза не найдена, они возвращаются с пустыми руками. Лоза найдена, но повреждена при транспортировке — сок вытек, эффективность упала ниже рабочей.

Я потёр глаза. Хватит.

Рейка Кирены вернулась к хозяйке, но рейку я запомнил. Точнее, Система запомнила. Дозировки, пропорции, мерные единицы — всё осталось в базе. Когда дойдёт до варки, мне не нужно будет гадать, сколько Эссенции на сколько воды. Наро оставил шпаргалку, и я ей воспользовался.

Жалоба Наро тоже осталась, но не в базе, а в голове. Я отложил ключевую пластину и достал двадцать девятую, с крупным неровным почерком.

«…устал. Никто не умеет читать…»

Старик знал, что умрёт. Не конкретно, а абстрактно — так, как знает любой человек, перешагнувший определённую черту. Он записывал рецепты на коре, зная, что прочесть их будет некому. Складывал пластины в ящик, отдавал ящик старосте. «Если придёт кто-то, кто поймёт, отдай. Если не придёт, то сожги.»

Я убрал пластину и проверил плошку с железами. Вода помутнела, стала бледно-жёлтой. Железы набухли, размякли, оболочки начали отдавать содержимое. Ещё полчаса и экстракт будет готов.

Очаг. Разжечь или нет? Нет, рано. Огонь понадобится, когда все четыре компонента будут на столе. Зажгу слишком рано — прогорит впустую, а дрова не бесконечны.

Я сел на табуретку у окна и стал смотреть вниз.

Закрыл глаза только на секунду. Голова гудела от перенапряжения, и если дать ей минуту тишины без золотых табличек, без сканирования, без бесконечного парсинга чужого языка…

Стук.

Не в дверь — по ступеням крыльца. Быстрый, неровный, сбивающийся — кто-то бежал вверх по тропе и влетел на крыльцо с разгона.

Я открыл глаза и встал.

Дверь распахнулась. Горт. Лицо белое, скулы заострились, глаза огромные. Он держался за дверной косяк и хватал воздух ртом. Бежал от самого низа, от хижины Брана весь подъём, без остановки.

— Лекарь, — он выдохнул, и голос его был тонким, ломким, как ветка перед треском. — Она перестала дышать на три удара сердца, потом задышала снова. Но пальцы на ногах… они не шевелятся. Я проверял — колол иголкой. Она не чувствует.

Три удара сердца. Три секунды апноэ. Паралич спустился ниже — яд добрался до поясничного отдела, пережал нервы, питающие нижние конечности.

Диафрагма будет следующей.

Замедлитель больше не держит. Организм Алли, похоже, привык к седативу, как привыкают к обезболивающему — первая доза гасит боль, вторая притупляет, третья едва ощущается. Яд нашёл обходные пути и побежал по ним, как вода, нашедшая трещину в плотине.

Горт стоял в дверях и ждал. Ждал, что я скажу: «идём» или «ничего не поделаешь».

— Слушай внимательно. У матери есть сутки. Может, чуть больше. Снадобье, которое я дал утром, больше не помогает — тело привыкло. Мне нужен один ингредиент — он или у ручья, где маму укусили, или его принесёт Варган из леса, но он ещё не вернулся.

— А ежели не вернётся до утра?

Я не ответил. Мальчик и сам понял.

— Ручей, — он сказал, выпрямляясь. — Ты говоришь, оно у ручья растёт. Так пойдём.

— Один я не пойду и тебя не возьму — темнеет.

— А ежели дотемна?

Я посмотрел в окно — свет ещё держался. Бледный, тающий, но до полной темноты оставалось минут тридцать-сорок. До ручья двадцать минут ходьбы. Если бегом, то все пятнадцать. Найти, выкопать, вернуться.

Безумие.

— Бран дома?

— Дома. С мамкой сидит.

— Беги к нему. Скажи: лекарю нужна лопатка — маленькая, садовая, какая есть. Нож широкий и факел. Пусть ждёт у южных ворот через пять минут, не позже.

Горт сорвался с крыльца, не спрашивая больше ничего. Топот его ног по тропе вниз затих через несколько секунд.

Я схватил сумку. Фляга есть, костяной нож есть, горшок пустой — под корень. Тряпка мокрая — обернуть ком, чтобы земля не осыпалась.

Ключевая пластина. Взял её со стола, сунул в сумку, после чего вышел и закрыл дверь.