Знахарь I

Глава 20

Бран ждал у ворот.

Он упирался плечом в левый столб, как будто без этой точки опоры свалился бы на месте. Факел торчал из-за пояса, обмотанный на конце промасленной тряпкой. Широкий нож висел в петле справа, а в левой руке он сжимал какую-то железку, которую я опознал не сразу — садовая лопатка: короткое лезвие, сточенное до половины, деревянная ручка, почерневшая от пота. Скорее скребок, чем инструмент для посадки, но копать сойдёт.

Горт стоял рядом. Плечи подтянуты к ушам, кулаки сжаты, подбородок вздёрнут. Поза человека, который уже принял решение и готовится его защищать.

— Я с вами пойду.

— Нет.

— Я быстро бегаю. Быстрее тебя.

— Не сомневаюсь, но ты нужен матери.

— Батька же идёт! Кто ж с ней будет-то?

— Ты.

Мальчик дёрнулся, будто его ткнули палкой. Посмотрел на отца. Бран не обернулся, не кивнул, не подал знака. Просто стоял и смотрел на тропу за частоколом.

— Горт, — я присел на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне. — Послушай. Мне нужно, чтобы ты делал то же, что и раньше — мокрая тряпка на лоб, менять каждый раз, как высохнет. Если дыхание остановится, считаешь до пяти. Если за пять ударов не задышит сама, то переворачиваешь на бок и давишь ладонью под рёбра. Покажи.

Он показал. Ладонь легла правильно, между нижним ребром и бедром. Нажим слабоват, но для двенадцатилетнего сойдёт.

— Сильнее.

Он сжал зубы и надавил.

— Вот так три раза, потом ждёшь. Если задышала, переворачиваешь обратно и кладёшь тряпку.

— А ежели…

— Справишься. Бегом.

Горт стоял ещё секунду, потом развернулся и побежал вниз по тропе, к хижине. Босые пятки мелькнули в сумеречном свечении и пропали.

Я выпрямился.

Бран наконец отлепился от столба и повернулся ко мне. Лицо у него рубленое, тяжёлое, с глубокими складками от носа к подбородку. Глаза тёмные, запавшие.

— Куда идём, знаю, — он сказал ровно, без вопросительной интонации. — Ручей. Южный берег. Там её укусило.

— Между плоскими камнями растёт трава — Жнечья Полынь. Мне нужен целый корень, с землёй вокруг — не стряхивать, не обрезать. Выкопать ком, обернуть в мокрую тряпку, положить в горшок.

— Понял.

— Может быть мёртвая — Жнецы ушли, а Полынь без них сохнет. Будем искать живую.

Бран посмотрел на тропу. Свет кристаллов угасал, переходя из зелёного в мутно-серебристый, как разведённое молоко.

— А ежели не найдём?

Тишина повисла между нами, как тяжёлая мокрая ткань. Я не ответил, а он не переспросил. Через три удара сердца Бран шагнул за частокол, и я двинулся следом.

Факел мы не зажигали — глаза привыкали к сумеркам, и серебристый свет кристаллов, тусклый, почти призрачный, давал достаточно, чтобы видеть тропу под ногами.

Мужчина шёл впереди.

Он двигался совсем не так, как Варган. Утром, когда мы с охотником выходили к ручью, каждый шаг Варгана был выверен, как удар кисти по холсту. Он обтекал корни, проскальзывал между стволами, и лес расступался перед ним, будто узнавая своего. Хищник среди хищников.

Бран ломал лес.

Не грубо, а так, как ломает землю плуг. Тяжёлые ноги в разношенных башмаках впечатывались в мох с хрустом. Низко свисающую ветку он не обходил, а отводил рукой и придерживал, пока я не проходил следом. На мокром корне, где утром чуть не поскользнулся, Бран наступил серединой стопы, перенёс вес и пошёл дальше без заминки. Знание, вбитое в ноги тысячами таких переходов.

Ноль культивации — ни грамма давления, ни капли ауры. Для любого зверя он ещё более лёгкая добыча, чем я. Но Бран знал этот лес так, как анестезиолог знает своё оборудование: какой тумблер нажать, какой поворот не пропустить, где пол скользкий.

Мы не разговаривали. Первые пять минут шли молча, и это молчание было рабочим, сосредоточенным. Бран иногда поворачивал голову влево, прислушиваясь. Один раз остановился на полушаге, вскинул руку. Я замер. Он простоял так секунд десять, потом опустил руку и двинулся дальше.

— Чего было? — спросил я тихо.

— Ничего. Показалось.

Через минуту он добавил, не оборачиваясь:

— Тут обычно сверчки трещат, всегда трещали. Третий день тишина.

Я запомнил. Сверчки ушли, Жнецы ушли, Мелкая дичь ушла. Южная тропа пустела снизу вверх, от насекомых до паразитов. Пищевая цепочка разрушалась звено за звеном.

Свет продолжал меркнуть. Серебристое свечение кристаллов в коре деревьев перешло в голубоватый оттенок, едва различимый, как тлеющий уголь на исходе ночи, только наоборот. Ночь в Подлеске не наступала резко, а наползала, как вода в низину, заполняя сперва впадины между корнями, потом тропу, потом воздух.

Бран вдруг свернул правее. Я уже открыл рот, чтобы сказать, что утром мы шли прямо, но увидел, как он перешагнул через чёрную полосу на земле — гнилое бревно, покрытое фосфоресцирующим грибком.

— Тут весной топь. Дно не просохло ещё. Пройдём краем.

Обход занял лишнюю минуту, но мы вышли к знакомому повороту с сухой стороны. Варган утром провёл нас напрямик, потому что его это не волновало. Бран знал, что его башмаки провалятся по щиколотку.

Другой тип опыта — не боевой, а бытовой. Он знал, где мох выдержит вес, где камень покрыт слизью, где в дождь собирается лужа, которая не просыхает до лета.

Для того, что нам предстояло, это было полезнее любого навыка убийства.

Запах ручья я уловил раньше, чем услышал воду — сырость, минеральная, с привкусом железа. Ручей в Подлеске пах не свежестью, а подвалом, в котором прорвало трубу.

Бран замедлил шаг.

— Пришли почти. За тем стволом. Перед поворотом склон, глина мокрая. Ступай за мной, след в след.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть.

Склон действительно был скверный. Глина чавкала под подошвами, ноги ехали, и я дважды хватался за ветки, чтобы удержаться. Бран шёл уверенно, выбирая участки, где глину пробивали корни. Через минуту деревья расступились, и мы вышли к воде.

Ручей ночью выглядел иначе.

Утром он казался спокойным, почти домашним, узкая полоса воды между замшелыми берегами. Сейчас вода стала чёрной, густой, как расплавленный дёготь, а серебристый свет кристаллов ложился на поверхность рваными пятнами, отчего казалось, что ручей дышит. Камни на южном берегу проступали из темноты тёмными горбами, а между ними — щели, забитые наносным грунтом.

— Зажигай, — сказал я.

Бран достал факел, вытащил из кармана два кремня и чиркнул. С третьего раза жир на тряпке схватился, поплыл мутным оранжевым огнём, который заколыхался и выпрямился. Свет ударил по глазам. Я прищурился, переждал, потом открыл глаза шире.

Южный берег развернулся перед нами: россыпь плоских камней, белёсых от извести, вросших в глинистую почву. Между камнями — узкие полоски земли, тёмной, влажной, с остатками растительности.

Я перешёл ручей. Воды было по щиколотку — холодной, обжигающей, с песчаным дном, которое поехало под ногой. Бран перешёл следом, держа факел высоко.

— Свети вот так, — показал угол наклона. — По камням, между ними. Мне нужно видеть, что в щелях.

Он наклонил факел. Оранжевый свет заскользил по влажной земле.

Первый куст я нашёл через тридцать секунд. Сухой стебель торчал из щели между двумя плоскими камнями, серый и ломкий. Коснулся его кончиками пальцев — стебель хрустнул и осыпался трухой.

Мёртвый. Неделю или две.

Двинулся дальше. На коленях, вдоль камней, ощупывая каждую щель. Второй куст такой же — стебель рассыпался в пальцах, оставив горстку серых волокон. Третий даже хуже: от него осталось только пятно на земле, тёмный контур, где корень сгнил в труху.

Наро был прав — без Жнецов Полынь умирает.

Четвёртый. Пятый. Шестой. Каждый раз я нагибался, трогал, чувствовал хруст под пальцами, вставал и полз дальше. Колени промокли. Холод от мокрых камней проникал через штаны и забирался вверх, к бёдрам. Руки покрылись глиной.

Бран двигался за мной с факелом и молчал. Только дышал ровно, размеренно, и этот звук был единственным, что я слышал, кроме журчания воды. Он не спрашивал, не торопил, не предлагал помощь. Держал свет — делал своё дело.

Седьмой куст. Восьмой. Оба в прах.

На девятом я начал подключать Систему — не осознанно, просто глаза привычно фокусировались, и золотистое свечение проступало на краю зрения, как отблеск свечи в соседней комнате.

[СКАНИРОВАНИЕ: Объект — органические остатки]

[Статус: Мёртвый растительный материал. Биоактивность: 0%]

Десятый. Одиннадцатый. Щели между камнями становились уже, грунт плотнее, каменистее. Тут не росло ничего, даже мох обходил стороной.

Я сел на пятки и вытер лоб рукавом. Головная боль вернулась — не тупая фоновая, а конкретная, сосредоточенная в точке за правым глазом, как будто кто-то ввинчивал туда шуруп.

— Дальше есть камни, — Бран кивнул вверх по берегу. — За излучиной. Крупнее эти.

Я посмотрел в ту сторону. Факел выхватывал только ближние десять метров, а дальше берег загибался, скрываясь за выступом глинистой стенки.

— Пошли.

Поднялся, покачнувшись. Бран выставил руку, и я на секунду опёрся на его предплечье. Рука была как ствол молодого дерева — твёрдая, неподвижная, будто врытая в землю.

— Держись?

— Держусь.

Мы обогнули излучину. Берег здесь расширялся, выходя на каменистую отмель. Камни крупнее, плоские, покрытые тёмным налётом. Между ними — расщелины, забитые наносной глиной.

Я опустился на колени и начал снова.

Двенадцатый куст. Мёртвый.

Тринадцатый. Сухие корни торчали из земли, как тонкие белёсые нити. Выдернулись от лёгкого прикосновения.

Четырнадцатый.

Пальцы коснулись стебля. Я остановился и потянул — стебель не хрустнул. Согнулся, подался, и когда я отпустил, медленно вернулся в исходное положение.

Живой.

Я поднёс руку ближе. Стебель тонкий, желтоватый, с вялыми листьями, повисшими тряпочками. Не здоровое растение, а умирающее, но ещё не мёртвое. Разница в один слог, которая сейчас значила всё.

«Сканирование».

[СКАНИРОВАНИЕ: Объект — Жнечья Полынь]

[Статус: Живое растение. Критическое обезвоживание]

[Корневище: Сохранность 62%]

[Микробиом почвы: Частично деградирован, но функционален]

[Пригодность для алхимической обработки: ОГРАНИЧЕННАЯ]

[Рекомендация: Экстракция корневища с земляным комом. Минимальный диаметр кома — 12 см]

Шестьдесят два процента. Не идеал, но функционален. Рабочий материал, из которого можно попробовать собрать антидот.

— Бран.

Он подошёл ближе, наклонил факел. Оранжевый свет упал на чахлый кустик, и тени от вялых листьев легли на камни.

— Это оно?

— Оно, дай лопатку.

Он протянул инструмент. Я взял его, примерился — лезвие узкое, но хватит. Камни слева и справа от растения стояли плотно, с зазором в ладонь. Копать придётся в тесноте, не задевая корень.

Как лапароскопическая операция — ограниченное пространство, точные движения, нулевая толерантность к ошибкам.

Я начал обкапывать медленно, по дуге, вгоняя лезвие лопатки в грунт на два пальца от стебля. Земля тут оказалась плотной, глинистой, с мелкими камешками, которые скрежетали о железо. Каждый раз, когда лопатка уходила слишком глубоко, я останавливался, проверял пальцами, нет ли натяжения, и только потом продолжал.

Ком формировался медленно. Кусок за куском, срез за срезом. Земля отдавалась неохотно, будто цеплялась за корни. Я прорезал переднюю дугу, потом правую, потом начал левую. Пальцы тряслись не от страха, а от мелкой моторики, затянувшейся слишком надолго для рук, которые весь день занимались другим.

— Ниже свети.

Бран присел рядом, направив факел почти вертикально. Тени исчезли, и я увидел, как лопатка огибает земляной ком снизу, подрезая последние нити, которые держали его в грунте.

— Сейчас. Тряпку.

Левой рукой я нашарил в сумке мокрую тряпку. Зубами развернул и положил рядом.

Последний срез. Лопатка прошла под комом, и я почувствовал, как он подался целиком — тяжёлый, влажный, с запахом сырой земли и чего-то горьковатого, травянистого.

Обеими руками подцепил ком снизу и вытащил из расщелины. Земля просела, осыпалась по краям, но центр держался. Корень где-то внутри живой, оплетённый грунтом, в котором жили те самые микроорганизмы, без которых он превращался в бесполезную палку.

Тряпка легла поверх. Я обернул ком, прижимая ткань пальцами. Горшок. Сумка. Достал, поставил рядом, опустил ком внутрь. Он лёг плотно, заняв всё пространство.

Выдохнул.

Руки продолжали трястись. Пальцы покрыты глиной, ногти забиты землёй. Колени мокрые и ледяные. Головная боль пульсировала за глазом ровным, настойчивым ритмом.

Бран не двигался. Сидел рядом на корточках, факел опущен, свет ложился на горшок с комом, и в этом свете было видно, как чахлый стебель Полыни торчит из-под тряпки — жёлтый, жалкий, но живой.

— Это оно, — Бран повторил, и на этот раз в его голосе было что-то другое. Не вопрос — утверждение, в котором надежда пыталась пробиться сквозь слой застарелого страха. — Поможет?

— Шанс есть.

Он кивнул и отвёл взгляд. Я увидел, как на одну секунду каменное лицо дало трещину — губы дрогнули, сжались, подбородок напрягся. Нижняя челюсть пошла в сторону, будто Бран пережёвывал что-то, что не мог проглотить.

Я не стал делать вид, что не заметил.

Просто убрал горшок в сумку, затянул ремень и поднялся.

— Уходим.

Бран развернулся первым, вскидывая факел, и свет метнулся через ручей на дальний берег. Я перехватил сумку поудобнее, прижимая горшок к боку, чтобы не болтался на ходу. Сделал шаг к воде и остановился.

Факел выхватил полосу мягкой глины на противоположном берегу, метрах в пяти выше по течению. Утром мы спускались оттуда, и я запомнил это место, ведь оно было довольно чистым, и выделялось среди всего.

Сейчас же на ней были отпечатки.

— Бран, свети туда.

Он перевёл факел. Свет упал на глину, и тени заполнили вдавленные участки, сделав их резкими, объёмными.

Три-четыре следа, последний смазан, будто лапа соскользнула. Крупные, глубокие, вдавленные в грунт на четыре-пять сантиметров. Трёхпалые, с длинными бороздами от когтей, уходящими вперёд за границу основного отпечатка. Расстояние между следами около полутора метра. Существо шагало широко, неторопливо. Подошло к воде, остановилось, напилось и ушло на юг, вниз по течению, где тропа пропадала в темноте.

Я перешёл ручей. Вода ледяная, но уже не чувствовал — ноги онемели ещё во время поиска. Подошёл к следам и присел.

Края чёткие. Дождя не было весь день. Мелкий мусор: опавшие чешуйки коры, обрывки мха — лежал поверх отпечатков, но не внутри. Значит, натрусило уже после того, как существо прошло — несколько часов назад. Может, пять или три.

Пока мы были в деревне, оно спускалось к ручью.

Я приложил ладонь рядом с ближайшим следом — отпечаток вдвое шире моей руки. Когтевые борозды длиной с мизинец, глубокие, ровные. Зверь не скользил, не спешил — шёл уверенно, как хозяин.

— Бран.

Он стоял за моей спиной. Факел в его руке дрожал, и огонь плясал, кидая рваные тени на глину.

— Вижу, — голос тихий, сдавленный. — Это не Рыскун.

— Знаю.

— И не Клыкач — у Клыкача четыре пальца, а тут три. И когти другие — не загнутые, прямые. Таких следов я не видал ни разу за тридцать лет.

Я выпрямился. Посмотрел туда, куда вели отпечатки — темнота. Голубоватое свечение кристаллов на стволах слабое, как последний отблеск заката. Тишина — та самая, на которую жаловался Бран. Ни сверчков, ни шорохов, ни хруста мелкой живности в подстилке.

Экологическая ниша. Жнецы ушли, освободив территорию. Мелкая дичь разбежалась следом. И в пустоту пришло что-то новое — не мигрировало отсюда вместе с остальными, а заняло освободившееся место. Так всегда бывает: уходит один хищник, приходит другой. Природа не терпит пустоты ни на Земле, ни здесь.

— Уходим, — повторил я. — Дело сделано.

Бран не стал спорить — развернулся и двинулся к тропе. Шаг у него изменился — тяжёлая уверенность, с которой он ломал лес по дороге сюда, уступила место чему-то другому. Он ставил ноги осторожнее, выбирая места, где мох глушил звук. Не тренированная бесшумность охотника, а инстинкт человека, который понял, что рядом есть нечто, с чем он не справится.

Мы шли быстро. Факел Бран держал ниже, прикрывая пламя ладонью, чтобы свет не разлетался слишком далеко.

Сумку я прижимал к животу обеими руками. Горшок внутри не шатался, тряпка держала ком плотно, но мне казалось, что любой толчок, любой неосторожный шаг рассыплет его на куски, и весь этот безумный рейд окажется напрасным.

Тропа пошла вверх. Тот самый участок, который Бран обвёл по краю, чтобы не вязнуть в топи. Ноги заскользили по влажной глине. Я ухватился за корень, торчавший из откоса, и подтянулся. Рывок отозвался тупым толчком в груди.

[МОНИТОРИНГ: Пульс 98 уд/мин. Аритмия единичная. Рекомендация: снижение физической нагрузки]

Снижение. Конечно, сяду на камушек посреди ночного Подлеска, где в трёхстах метрах за спиной что-то трёхпалое ходит к водопою.

Я стиснул зубы и полез дальше.

Через пять минут тропа выровнялась. Лёгкие горели, во рту стоял привкус меди, колени подгибались на каждом шаге. Бран оглянулся.

— Сдюжишь?

— Сдюжу.

Он замедлил шаг совсем немного, но достаточно, чтобы я перестал отставать.

Мы шли ещё минут десять. Головная боль за правым глазом разрослась, поглотив лоб и висок, превратившись в постоянный тяжёлый гул, сквозь который мир пробивался урывками: хруст мха, запах факельного дыма, мелькание стволов в оранжевом свете.

Потом Бран остановился и поднял руку.

Я замер и прислушался — ничего. Та же тишина, мёртвая, абсолютная.

— Чего?

— Частокол. Пришли.

Посмотрел поверх его плеча. Тёмная линия заострённых брёвен проступала из-за деревьев. Южные ворота. Деревня.

Ноги подогнулись сами, и я ухватился за ближайший ствол, чтобы не сесть прямо в мох. Три секунды. Выдох. Вдох. Ещё один. Выпрямился.

У ворот стояла фигура.

Маленькая, тонкая, неподвижная — Горт. Не ушёл к матери, не лёг спать — ждал. Когда мы приблизились, он метнулся навстречу, и в свете факела я увидел его лицо — бледное, с тёмными кругами, с губами, закушенными до белизны.

— Она не дышала, — выпалил он, не дожидаясь вопросов. — Пять ударов. Я считал. Потом задышала, но хрипит, будто что внутри булькает. И пальцы на ногах… колол, как ты велел. Иголкой. Она не чует.

Пять ударов, а утром было три. Паузы увеличиваются — диафрагма слабеет. Яд продвигается по спинному мозгу, методично выключая одну нервную группу за другой. Ноги уже не работают. Следующей будет дыхательная мускулатура — не частично, как сейчас, а полностью. И тогда… Всё.

Бран шагнул вперёд. Горт вцепился ему в руку.

— Батька, она…

— Тихо, — Бран положил ладонь сыну на макушку. — Лекарь нашёл чего надо. Неси вот это, — он повернулся ко мне. — Куда?

— В дом Наро, наверх. Горшок не трясти, не наклонять. Нести ровно, двумя руками. Понял?

Я передал горшок Брану. Тот принял его с такой осторожностью, с какой берут на руки новорождённого, и прижал к груди. Горт забегал глазами между нами, пытаясь понять, что в горшке, но спросить не решился.

— Горт — к матери. Не отходи от неё. Бран — наверх, поставь горшок на стол и жди.

Бран кивнул и пошёл вверх по тропе. Каждый шаг вымеренный, ровный, никакой спешки. Горшок прижат к груди, как раненая птица.

Горт помедлил.

— Лекарь… Она выживет?

Я посмотрел на него — двенадцать лет, худой, босой, в отцовской рубахе, которая свисала ниже колен. Глаза огромные, мокрые, но ни одна слеза не упала.

— Сделаю всё, что могу.

Он кивнул, развернулся и побежал вниз, к хижине.

Я остался у ворот.

Частокол. Заострённые брёвна, почерневшие от времени. Сквозь щели между ними виднелась тропа, уходящая в темноту. Туда, откуда мы пришли. Туда, где в мокрой глине у ручья лежали отпечатки, которых не было утром.

Рука сама нашла опору. Привалился к столбу и закрыл глаза, чтобы немного перевести дух.

Я открыл глаза, выпрямился и отлепился от столба.

Тропа вверх по склону к дому Наро казалась бесконечной. Ноги несли, но каждый шаг давался с усилием, как будто я шёл по воде. Воздух стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом ночного леса и собственного пота. Дважды останавливался перевести дух. Во второй раз мир качнулся, и я понял, что если остановлюсь в третий, то лягу.

Дом Наро. Крыльцо.

Я поднялся по ступеням, опираясь на перила. На верхней ступеньке остановился.

Дверь приоткрыта.

Не настежь — ладонь пролезет, не больше. Щель, сквозь которую тянуло сквозняком и чем-то ещё — запахом, которого я не мог определить. Не плесень, не сырость, не дым — что-то чужое, лёгкое, мимолётное, как аромат духов в больничном коридоре — кто-то был здесь и ушёл.

Я закрывал дверь на засов, точно помнил. Деревянный брусок в петлю — привычка, которую вбил себе ещё в первые дни.

Бран? Нет, Бран поднялся раньше меня и должен быть внутри. Но Бран вошёл бы и оставил дверь открытой, а не прикрытой на ладонь.

Я толкнул дверь и вошёл.

Бран стоял у стола. Горшок на месте рядом с плошкой, в которой настаивался экстракт желёз. Мешочек с Пыльцой, банка с Эссенцией — всё на местах.

— Я не трогал ничего, — Бран кивнул на стол. — Поставил и жду.

— Дверь была заперта, когда ты пришёл?

Он нахмурился.

— Нет, открыта была. Я вошёл, подумал, ты не запер, раз торопился.

Я обвёл комнату взглядом. Полки. Склянки. Пластины в стопках. Сумка Наро на крючке у двери. Ящик под столом. Ничего не сдвинуто, не перевёрнуто, не тронуто. По крайней мере, на первый взгляд.

Но кто-то заходил, пока меня не было. Открыл засов, вошёл, посмотрел. И ушёл, прикрыв дверь, но не заперев.

У дальнего дома, у чужого забора. Тёмный балахон, сутулые плечи, платок на голове.

Я потёр переносицу. Голова гудела. Думать об этом сейчас — непозволительная роскошь. Есть вещи важнее.

— Бран, иди к Алли — смени Горта. Мокрая тряпка на лоб, менять по мере высыхания. Если перестанет дышать — на бок, давить под рёбра три раза. Если не поможет, бегом сюда.

Он кивнул. Постоял ещё секунду, глядя на горшок с Полынью, из которого торчал жалкий жёлтый стебель. Потом повернулся и вышел, плотно закрыв дверь.

Я задвинул засов.

Комната. Стол. Четыре компонента.

Я сел на табуретку.

Рецепт помнил, система подтвердила — последовательность, температуры, пропорции, всё в базе, всё готово.

[РЕЦЕПТ: Антидот от яда Корового Жнеца]

[Статус компонентов: 4/4 — КОМПЛЕКТ]

[Качество нейтрализатора (Жнечья Полынь): 62% — ОГРАНИЧЕННОЕ]

[Прогноз эффективности антидота: 54–61%]

[Прогноз токсичности: 18–24%]

Руки перестали трястись. Или я перестал замечать тремор — не знаю, что из этого вернее.

Нужно разжечь очаг. Вода должна быть тёплой, не горячей — сорок-пятьдесят градусов для первой фазы. Потом медленный нагрев до шестидесяти и остывание. Три фазы, как в сердечном настое, только с другими компонентами и другим порядком введения.

Я встал, подошёл к очагу и начал складывать дрова. Руки делали знакомую работу, а голова уже считала. Корень нужно извлечь из кома, но не очищать от земли. Срезать вершки, оставить корневище с грунтом на нём. Опустить в тёплую воду вместе с землёй. Микробиом начнёт выделять фермент, который активирует нейтрализующее вещество в корне.

Кремни. Искра. Сухой мох под дровами занялся, дым пополз к потолку, потянуло жаром.

Я выпрямился и посмотрел на стол — четыре компонента ждали. Огонь постепенно разгорался.

Глубоко вдохнул, закатал рукава и потянулся к горшку с Полынью.

Начинаем!

Продолжение — https://author.today/reader/551752/5212195