Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 11

Я хотел пнуть его под столом, но дистанция не позволяла. Я же просил его молчать о радио! Умолял!

Николай Павлович застыл. Медленно, очень медленно он повернул голову к губернатору. Его глаза снова стали свинцовыми.

— Воздушный телеграф? — переспросил он тихо, и от этого тона у Есина задрожали колени. — Оптический? Как у Шаппа? Семафорный?

Есин, не замечая грозовых туч, продолжал радостно топить меня.

— Нет-нет, Ваше Высочество! Без семафоров! Без труб подзорных! Сквозь стены! Сквозь лес! Молнией! Андрей Петрович ящички такие смастерил, проволочки натянул… С одного конца стучат, а на другом — слышно! За десять верст! Чудо истинное!

В кабинете воцарилась мертвая тишина.

Николай перевел взгляд на меня. В его глазах исчез интерес инженера. Вернулась холодная подозрительность жандарма.

— Без проводов? — спросил он ледяным тоном. — Сквозь лес? «Ящички»?

Я проклинал Есина всеми известными мне словами. Радио в 1820 году — это не прогресс. Это либо шарлатанство, либо чернокнижие, либо государственная тайна такой величины, за которую сажают в крепость до конца дней.

— Ваше Высочество… — начал я, лихорадочно соображая, как выкрутиться.

— Молчать! — рявкнул Николай. — Вы за дурака меня держите, Воронов? Гидравлика, металлургия — это я могу принять. Но передача мысли на расстояние? Без видимого сигнала?

Он подошел ко мне вплотную, нависая скалой.

— Вы знаете, кто занимается такими вещами? Или сумасшедшие, или мошенники, вроде графа Калиостро, вытягивающие деньги из доверчивых дураков. Вы решили разыграть губернатора? Или вы действительно верите в мистику?

— Это не мистика, Ваше Императорское Высочество, — сказал я твердо, понимая, что отступать некуда. — Это электричество. Физика. Гальванизм.

— Гальванизм дергает лапки у мертвых лягушек! — отрезал он. — А не передает сообщения через тайгу!

Он смотрел на меня с разочарованием, смешанным с гневом. Я видел, как рушится тот хрупкий мостик доверия, который я строил последние полчаса. Для него, человека рационального, военного, это звучало как бред. Как попытка продать ему философский камень.

— Значит так, — произнес он, и голос его лязгнул металлом. — Игры кончились.

Он ткнул пальцем мне в грудь.

— Я лично проверю этот ваш «телеграф». Если это фокус с зеркалами или спрятанными проводами — я вас уничтожу за мошенничество и введение властей в заблуждение. Если это мистика и спиритизм — я сдам вас Синоду, и вы закончите дни в монастырской тюрьме.

Он резко развернулся и пошел к столу.

— Вон! Оба! Три дня, Воронов. Если через три дня я не увижу чуда — пеняйте на себя. При чем, — добавил он, — только попробуйте уехать на свой прииск раньше меня. Через три дня мы поедем туда. Вместе!

Мы с Есиным вылетели из кабинета как пробки. Губернатор был бел как полотно, его трясло.

— Что я наделал… — шептал он, вытирая пот со лба трясущейся рукой. — Андрей Петрович, голубчик… он же нас… он же…

Я схватил его за лацкан мундира и притянул к себе. Злость клокотала в горле.

— Вы идиот, Алексей Андреевич, — прошипел я ему в лицо. — Вы болтливый, старый идиот. Я же просил!

— Я хотел как лучше! — заскулил он. — Поразить… удивить…

— Удивили! Теперь мне придется показывать будущему Императору то, к чему мир не готов еще лет семьдесят! — Последнее я сказал уже тихо, больше сам себе. А дальше продолжил громче. — И если что-то не сработает… если когерер залипнет или батарея сдохнет… мы оба пойдем по этапу. В лучшем случае.

Я оттолкнул его и зашагал к выходу. Впереди было три дня. Три дня, чтобы все работало без осечек, подготовить металл, прорваться через засады Демидова и доказать будущему царю, что я не шарлатан.

Я вышел из губернаторской резиденции, чувствуя, как рубашка прилипла к спине. Холодный екатеринбургский туман показался мне живительным эликсиром после душного, пропитанного страхом и императорским гневом кабинета.

Три дня. У меня было семьдесят два часа, чтобы совершить невозможное. Или погибнуть. При этом, покидать Екатеринбург мне нельзя.

Есин, семенивший за мной до самого крыльца, что-то лепетал о «недоразумении» и «высочайшем интересе», но я даже не обернулся. Старый дурак уже сделал своё дело, и теперь мне предстояло разгребать последствия его болтливости.

Игнат, сидевший на козлах, мгновенно напрягся, увидев мое лицо. Он не задал ни одного вопроса, лишь коротко кивнул своим парням, и наш конвой двинулся прочь от дворца, где решалась судьба моей маленькой таежной империи.

Как только дверца экипажа захлопнулась, отрезая нас от любопытных глаз, я откинулся на жесткую спинку сиденья и закрыл глаза. В голове крутился бешеный калейдоскоп: Николай Павлович с его ледяным взглядом, Демидовские засады на дорогах, ненадежные когереры в радиоприемниках и сотни мелочей, которые могли пойти не так.

«Ящик Пандоры открыт, Андрюха, — подумал я. — И закрыть его можно только чудом».

Мы вернулись в контору не через парадный въезд, а петляя переулками, чтобы сбить возможный «хвост». Как только мы оказались внутри, в относительной безопасности стен, я, не снимая пальто, подошел к столу, смахнул с него карты и схватил чистый лист бумаги.

— Игнат! — гаркнул я так, что зазвенели стекла в хлипких рамах.

Унтер возник на пороге мгновенно, словно джинн из лампы, только вместо волшебного дыма от него пахло мокрой овчиной и оружейным маслом.

— Здесь я, Андрей Петрович. Что стряслось? На вас лица нет.

— Всё стряслось, Игнат. Всё и сразу. Великий Князь едет к нам. Через три дня.

Игнат присвистнул.

— Не шутите? Сам Николай Павлович? К нам в глушь?

— Если бы шутил. Он хочет видеть «чудо». Металл, машины и… этот проклятый «воздушный телеграф», о котором Есин проболтался. Если покажем — будем в шоколаде. Если нет — сушить сухари всем, от меня до последнего артельщика.

Я схватил карандаш. Грифель сломался от нажима, я чертыхнулся, выхватил нож, быстро заточил и начал писать. Почерк прыгал, но сейчас важна была не красота, а суть.

— Слушай внимательно, — говорил я, не отрываясь от бумаги. — Нам нужно передать весточку Архипу. Срочно. Вчерашним днем. Но я здесь, заперт в городе с Великим Князем, который, скорее всего, приставит ко мне наружное наблюдение, чтобы я не сбежал. А дороги перекрыты людьми Демидова.

— Засада у осинника, — кивнул Игнат, мрачнея. — Помню. Десять стволов.

— Именно. Мне нужен человек. Один. Самый лучший. Самый незаметный. Тот, кто пройдет там, где не пройдет мышь. Тот, кто не станет ввязываться в бой, а обойдет, проползет на брюхе, переплывет реку, но доберется до поста «Глаз» живым и передаст чтоб отправили послание на Лисий.

Игнат почесал бороду, задумчиво глядя в потолок.

— Есть такой, — медленно произнес он. — Митька-Уж. Из новеньких, пластун бывший. Тихий, как тень. Он по болоту пройдет — ряска не колыхнется.

— Зови.

Пока Игнат ходил за посыльным, я лихорадочно дописывал инструкцию. Каждое слово было на вес золота.

'Архип! Аврал полнейший. К нам едет Ревизор самого высокого полета. У тебя три дня.

1. Приведи лагерь в идеальный порядок. Убери всё, что выглядит слишком «не от мира сего» или кустарно. Спрячь лишнее.

2. Домна. Подготовь образцы лучшего чугуна и стали. Отполируй. Чтобы блестели, как у кота… глаза.

3. ГЛАВНОЕ. Радио. Проверь батареи. Зачисти контакты. Перебери когереры, поставь самые надежные опилки. Связь должна работать как часы. Никаких сбоев. «Глаз» доложит о нашем приближении. Как только увидите кортеж — передавайте сигнал. Я прибуду вместе с ними.

Жизнь зависит от этого. Андрей'.

Я перечитал. Коротко, ясно. Слишком многое между строк, но Архип поймет. Он мужик умный, смекалистый.

Дверь скрипнула. Игнат ввел парня лет двадцати пяти, щуплого, жилистого, с лицом, которое забываешь через секунду после того, как отвернулся. Идеальный шпион.

— Вот, Андрей Петрович. Митька.

Парень молча снял шапку, комкая её в руках. Глаза у него были цепкие, спокойные.

— Дмитрий, — я встал и подошел к нему вплотную. — Дело государственной важности. Понимаешь? Не хозяйское — государственное.

— Понимаю, — голос у него был тихий, шелестящий.

Я свернул записку в тугую трубочку, обмотал ниткой и залил воском, прижав перстнем.

— Эту бумагу должен получить человек, который будет в сторожке на дороге. Наш «Глаз». Лично в руки. И передать информацию на Лисий хвост. На тракте засады. Демидовские псы рыщут. Пойдешь не дорогой, а лесом. В обход.

— Знаю я те места, — кивнул Митька. — Через Горелую падь можно срезать. Там топко, конный не пройдет, а пеший — проскользнет.

— Если поймают… — я сделал паузу. — Бумагу съесть. Или утопить. Но живым им не даваться. И про то, что в записке, молчать, даже если резать будут.

Парень усмехнулся, и эта усмешка мне понравилась. Злая, волчья.

— Не поймают, барин. Я ж Уж.

— Держи, — я вложил ему в руку восковой комок и сверху положил два золотых империала. — Это сейчас. Вернешься — озолочу.

Митька спрятал записку не в карман, а куда-то за пазуху, в потайной шов армяка. Монеты исчезли в сапоге.

— Когда выходить?

— Прямо сейчас. Через черный ход, огородами. Казаки прикроют, отвлекут наблюдателей у ворот.

— С богом, — сказал Игнат, хлопнув парня по плечу. — Смотри, Митяй. Головой отвечаешь.

Когда дверь за пластуном закрылась, я выдохнул и оперся руками о стол. Первый шаг сделан. Гончая пущена. Теперь оставалось самое трудное — ждать.

— Игнат, — сказал я, не оборачиваясь. — Готовь людей. У нас тут, в городе, тоже осадное положение.

— Чего ждать, Андрей Петрович? Штурма?

— Нет. Штурма не будет. Николай Павлович не допустит стрельбы в городе, пока он здесь. Но провокации будут. Демидов поймет, что его план с письмом к царю дал осечку, и взбесится. Нам нужно продержаться эти три дня. Тихо, как мыши под веником.

Я подошел к окну, осторожно отогнул плотную штору. Туман за окном сгущался. Где-то там, в этой серой мгле, Митька-Уж скользил тенями, неся в своем армяке судьбу всей моей затеи.

— На прииск я с Великим Князем поеду в одной карете, скорее всего, — проговорил я вслух. — Значит, предупредить парней на заставе лично не смогу. Вся надежда на эту записку и что встретят нас парадом, а не залпом.

— Архип справится, — уверенно сказал Игнат. — Он мужик башковитый. Железный.

— Железный… — эхом отозвался я. — Главное, чтобы наше железо не подвело. И физика. Чертова физика этого века.

Я вернулся к столу и начал быстро набрасывать план действий на ближайшие часы. Нужно было подготовить документы, чертежи (Николай спросит про них первым делом), привести в порядок себя. Но мысли всё время возвращались к лесной тропе, по которой сейчас бежал щуплый парень с позывным Уж.

Если он не дойдет… Если радио не сработает…

Время в нашей временно-осадной конторе не текло, а капало. Медленно, густо, как остывающий гудрон. Каждая минута — капля, разъедающая нервы.

Степан не спал уже, кажется, вторые сутки. Он обложился книгами, реестрами и гербовой бумагой так плотно, что из-за этого бумажного бруствера виднелась только его взъерошенная макушка да периодически взлетающая рука с пером. Скрип стоял такой, будто в комнате завелась стая сверчков-бюрократов.

— Андрей Петрович, — прохрипел он, не поднимая головы, — а ведь с легализацией новых рабочих получается интересно. Если провести их как «приписанных к горному делу на основании Указа от…» — тут он назвал какой-то лохматый год, — то выходит, что Демидов не имеет права требовать их возврата до окончания сезонных работ. А сезон у нас, благодаря теплякам, бесконечный.

— Пиши, Степан, — отозвался я, не отходя от окна. — Пиши так, чтобы сам Черт ногу сломал, а прокурор заплакал от умиления.

Я смотрел на улицу сквозь мутное стекло. Туман немного рассеялся, но серость осталась. Где-то там, в лесах, сейчас пробирался Митька-Уж. Жив ли? Прошел ли? Добрался ли до «Глаза»?

Неведение выжигало изнутри похлеще домны. Я привык действовать, привык, что руль послушен рукам, а машина отзывается на педаль газа. Здесь же я сидел в пассажирском кресле, а за рулем была Судьба, пьяная и с завязанными глазами.

Утро следующего дня началось не с выстрелов и не с доклада Игната о возвращении пластуна. Оно началось с мальчишки-посыльного. Чумазый, в драном картузе, он постучал в заднюю дверь, сунул Игнату в руку сложенную вчетверо бумажку и растворился в подворотне быстрее, чем унтер успел спросить, чей он холоп будет.

Игнат принес записку мне. Я развернул серую, дешевую бумагу.

Почерк был не Митькин. И не Архипа. Буквы ровные, летящие, с тем изящным нажимом, которому учат в пансионах благородных девиц, а не в церковно-приходских школах.

Всего три слова:

«Там же. Обед».

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Анна.

Это было безумие. Чистой воды самоубийство. Демидов наверняка следит за ней. Город наводнен шпиками. Мне нельзя покидать убежище, я под надзором незримого ока государева и зримых стволов наемников.

Но я уже натягивал сюртук.

— Степан, я ухожу.

— Андрей Петрович! — управляющий аж привстал из-за своего бумажного дота. — Вы в своем уме? Это же ловушка! Или провокация!

— Нет, — я сунул револьвер за пояс, проверяя, легко ли он выходит. — Это не ловушка. Это шанс не сойти с ума в этих стенах.

— Я с вами, — отрезал Игнат, поправляя свой револьвер на поясе.

— Нет. Пойдешь следом, метрах в пятидесяти. И смотри в оба. Если увидишь хвост — не геройствуй, просто дай сигнал.

Набережная встретила меня сыростью и запахом прелых листьев. Людей было мало — погода разогнала праздных гуляк, оставив аллеи на растерзание ветру и одиноким воронам.

Я прошел мимо того места, где мы встретились в прошлый раз, у чугунной решетки. Пусто. Только волны Исети лениво лизали гранит.

Внутри шевельнулся холодный червяк сомнения. Может, Степан прав? Может, записку перехватили? Или её заставили написать? Я сжал рукоять револьвера под плащом, сканируя пространство взглядом затравленного волка. Кусты, деревья, повороты аллей — всё казалось подозрительным.

Я уже собирался развернуться и уйти, раствориться в переулках, как вдруг заметил движение в глубине старого парка, примыкающего к набережной. Там, где аллея делала крутой поворот, скрываясь за разросшимися кустами сирени, мелькнул силуэт.

Темно-синее платье, почти черное в этот пасмурный день. Шляпка без вуали.

Она сидела на скамье, полускрытой облетевшими ветвями. Спина прямая, руки сложены на коленях. Изваяние, забытое садовником.

Я подошел тихо, стараясь не хрустеть гравием, но она услышала. Повернула голову.

В первую секунду мне захотелось послать к чертям весь этот девятнадцатый век с его этикетом, корсетами, приличиями и жандармами. Захотелось подбежать, сгрести её в охапку, закрыть собой от сырого ветра, от дядюшки Демидова, от всего этого враждебного мира. Уткнуться лицом в её шею, вдохнуть запах духов, который я помнил с той встречи в кофейне.

Но я лишь остановился в двух шагах и снял шляпу.

— Анна Сергеевна.

Она поднялась мне навстречу. Движения её были плавными, но я видел напряжение, сковывающее плечи. Она выглядела бледнее обычного, под глазами залегли тени, но взгляд… Взгляд был живым. Горячим.

— Я боялась, что вы не придете, — тихо произнесла она. Голос чуть дрогнул на последнем слоге.

— Я бы пришел, даже если бы Демидов выставил тут артиллерийскую батарею, — ответил я, делая шаг ближе. Непозволительно близко для постороннего, но всё ещё мучительно далеко для близкого человека.

Она слабо улыбнулась, уголками губ.

— Дядя Павел уверен, что запер меня в золотой клетке. Но он забывает, что у слуг тоже есть карманы, в которые приятно падают монеты.

— Вы рискуете, Анна. Больше, чем понимаете.

— Я знаю, — она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько решимости, что мне стало не по себе. — Но сидеть и ждать, пока меня выдадут замуж или сошлют в монастырь, страшнее. Как ваши дела, Андрей? Я слышала про… визит Великого Князя.

— Слухи в этом городе быстрее телеграфа, — усмехнулся я. — Да. У меня три дня. Два из которых уже почти прошли.

— Вы справитесь, — это был не вопрос. Это было утверждение. Твердое, как сталь моего штуцера. — Я видела ваши глаза тогда, в кофейне. Человек с таким огнем не может проиграть бюрократам.

Мы пошли по аллее, медленно, плечом к плечу, но не касаясь друг друга. Между нашими рукавами оставался зазор в пару сантиметров — пропасть, заполненная наэлектризованным воздухом.

— Как там, на приисках? — спросила она вдруг, глядя под ноги, на мокрые желтые листья. — Расскажите мне. Не про тонны руды и кубометры леса. А про… жизнь.

— Там грязно, Анна, — честно ответил я. — Там пахнет дымом, потом и углем. Там люди спят чутко, держа топор под лавкой. Но там… там воздух другой. Свободный. Там нет «ваших благородий» и титулов. Есть мастер, и есть подмастерье. Там люди работают. Всё честно.

— Свободный воздух… — повторила она эхом. — Звучит как сказка.

Она вдруг остановилась и повернулась ко мне. Её рука в тонкой лайковой перчатке непроизвольно дернулась в мою сторону, но она тут же одернула себя, сжав пальцы в кулак.

— Знаете, о чем я мечтала в детстве, Андрей? Не о балах. Я мечтала построить мост. Настоящий, каменный мост через бурную реку. Чтобы стоять на нем и чувствовать, как он держит удар стихии.

— Мы построим, — вырвалось у меня. Голос сел. — И мост, и дорогу. И домны, каких мир не видел.

— Мы? — она подняла на меня глаза. В них стояли непролитые слезы.

— Мы.

Я шагнул к ней, нарушая все границы. Теперь нас разделяло полшага. Я видел, как трепещут её ресницы, видел маленькую родинку на шее. Я чувствовал тепло, исходящее от её тела, даже сквозь слои этой дурацкой одежды.

Мы молчали. Слов не было, да они и не были нужны. Всё было сказано в этом молчании — в том, как она чуть подалась мне навстречу, в том, как я закрывал её собой от ветра с реки. Это была тишина не пустоты, а переполненности. Как тишина перед грозой или перед первым запуском огромного механизма.

Мне казалось, что если я сейчас протяну руку и коснусь её щеки, мир взорвется. Или просто перестанет существовать всё, кроме нас двоих на этой пустой, серой аллее.

— Андрей, — прошептала она, и мое имя в её устах прозвучало как молитва. — Будьте осторожны. Дядя в бешенстве. Он готовит что-то страшное. Я не знаю деталей, меня теперь не пускают в кабинет, но… я вижу людей, которые к нему приходят. Это звери.

— Я справлюсь, Аня, — я впервые назвал её так. Просто Аня. — Главное — жди. Не совершай глупостей. Как только я разберусь с Князем… я приду за тобой.

— Я буду ждать, — выдохнула она.

Где-то вдалеке каркнула ворона, разрывая хрустальный купол нашего уединения. Реальность возвращалась, грубая и неотвратимая.

— Мне пора, — она опустила взгляд. — Если я задержусь дольше, гувернантка поднимет тревогу.

— Я провожу. До экипажа.

— Нет. Нельзя, чтобы нас видели вместе сейчас. Это погубит всё.

Она сделала шаг назад, разрывая невидимую нить.

— Прощайте, Андрей, — её голос окреп, вернулась та самая дворянская выдержка. — До встречи.

— До встречи, Анна.

Она развернулась и пошла прочь, быстро, почти бегом, не оглядываясь. Я смотрел ей вслед, пока темный силуэт не растворился в серой дымке парка.

Я стоял один, сжимая в кармане холодную сталь револьвера. Но внутри меня больше не было холода. Там полыхал пожар, рядом с которым жар домны казался тлением лучины.

Теперь у меня была не просто цель. У меня была причина выжить любой ценой.

Я развернулся и зашагал к выходу из парка, где меня ждал Игнат. Нужно было возвращаться в контору. Степан наверняка уже сжег пару свечей и извел литр чернил. А мне предстояло пережить еще ночь, ожидая, когда вернется Митька-Уж. Или не вернется.