Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 8

Губернаторский бал пах свечным воском, французской пудрой и застарелым страхом. Эта гремучая смесь била в нос сильнее, чем сернистый выхлоп из нашей домны, и, честно говоря, дышать на литейном дворе мне было куда легче, чем здесь, в сияющем зале Дворянского собрания.

Я стоял у колонны, стараясь не морщиться от тугого воротника, который Марфа, казалось, накрахмалила с добавлением цемента. Мимо проплывали кисейные барышни, похожие на взбитые сливки, и их кавалеры в мундирах, затянутые в корсеты туже, чем мои котлы в бандажи.

Это был не праздник. Это была ярмарка тщеславия, где каждый продавал себя подороже. Улыбки здесь были не признаком радости, а оскалом вежливости. Разговоры напоминали скрип несмазанных шестеренок: пустые, скрежещущие, не ведущие ни к какому полезному действию.

— … и представьте, ma chère, он заказал сукно из Парижа, а привезли… — донеслось слева.

— … говорят, урожай льна в этом году… — пробубнили справа.

Я чувствовал себя чужеродным элементом. Шлаком в чистом расплаве. Степан натаскал меня, как циркового медведя: я знал, когда кланяться, когда молчать, как держать бокал с шампанским, чтобы не раздавить его. Но внутри я оставался тем, кем был — прорабом с грязными руками, который только что вылез из забоя.

Мне было скучно. Смертельно, зубодробительно скучно. Я смотрел на эти расфуфыренные лица и думал о том, что на «Змеином» сейчас, наверное, меняют смену, и Архип ругается на качество угля, и это казалось мне в тысячу раз интереснее, чем обсуждение чьей-то подагры или новой модификации кринолина.

Я уже начал просчитывать маршрут отхода к столам с закусками, где можно было хотя бы занять рот делом, как вдруг мой взгляд зацепился за точку спокойствия в этом хаосе перьев и эполет.

Она стояла у дальней стены, возле тяжелой портьеры, словно отделив себя невидимой чертой от общего веселья. Девушка лет двадцати, в темно-зеленом платье, которое выглядело слишком строгим на фоне местных «тортов».

Но привлекло меня не платье. Привлекло лицо.

Она не улыбалась вымученно, как остальные. Она откровенно скучала. В её глазах, темных и внимательных, я прочитал ту самую иронию, которая бывает у умных людей, вынужденных сидеть на собрании идиотов. Она рассматривала огромную хрустальную люстру под потолком, но смотрела не на подвески, а куда-то выше, на цепи крепления, и на губах её играла едва заметная усмешка, словно она прямо сейчас рассчитывала нагрузку на крюк и прикидывала, когда эта махина рухнет на головы присутствующих.

«Свой человек», — щелкнуло у меня в голове. Интуиция, которая спасала меня от бандитских пуль и обвалов в шахте, сейчас взвыла сиреной.

Я отлепился от колонны. Степан, стоявший неподалеку и бдительно следивший за моим поведением, сделал страшные глаза, но я его проигнорировал.

Я шел к ней через зал, лавируя между танцующими парами, как ледокол через шугу. Она заметила мое приближение, но не опустила глаз, не зарделась и не начала теребить веер, как положено благовоспитанной девице. Она просто перевела взгляд с люстры на меня и чуть приподняла бровь.

— Добрый вечер, — сказал я, останавливаясь в шаге от нее. — Судя по вашему лицу, вы тоже прикидываете предел прочности потолочной балки?

Это было грубо. Степан за такой комплимент сейчас, наверное, грыз локти в углу.

Но её глаза вспыхнули. Усмешка стала глубже.

— Добрый вечер, — голос у неё оказался низким, грудным, без визгливых ноток. — Балка выдержит. Там дуб. А вот цепь… Звено у основания перекручено. Если начнется мазурка и все начнут топать в резонанс, я бы не советовала стоять в центре зала.

Я рассмеялся. Искренне, впервые за этот вечер.

— Андрей Воронов, — представился я, чуть поклонившись, но не так глубоко, как учил Степан, а так, как кланяются равному.

— Анна, — просто ответила она, протягивая руку. — Анна Сергеевна.

Её рукопожатие было неожиданно твердым. Никакой «дохлой рыбы».

В углу зала оркестр грянул вальс. Толпа качнулась, вовлекаясь в воронку движения.

— Я не мастер светских бесед, Анна Сергеевна, — сказал я прямо. — И танцор из меня, как из кузнечного молота балерина. Но стоять здесь и смотреть, как эти павлины распускают хвосты, выше моих сил. Рискнете?

Она окинула меня взглядом — быстрым, цепким, сканирующим. Она увидела не мундир, сшитый мадам Леблан. Она увидела мозоли, которые не скрывали даже перчатки. Увидела шрам над бровью. Увидела напряжение в плечах.

— Я люблю риск, господин Воронов, — ответила она. — К тому же, это единственная возможность поговорить, не опасаясь, что нас подслушает полковник фон Шлиппе.

Я положил руку на её талию. Корсет под тканью платья был жестким, но она двигалась легко.

Мы вошли в круг.

Первые такты были разведкой. Я вел осторожно, боясь наступить ей на ногу своими новыми сапогами, но она подхватила ритм мгновенно. Мы не просто двигались под музыку — мы вошли в какое-то странное, механическое сцепление, как две шестерни, которые долго искали друг друга и наконец совпали зубьями.

— Вы не местный, — это был не вопрос, а утверждение. Мы кружились, и лица «света» сливались в размытую пеструю ленту.

— Почему вы так решили?

— У вас походка человека, который привык перешагивать через препятствия, а не обходить их. И вы смотрите на губернатора не как на икону, а как на ресурс.

— Вы проницательны. А вы… вы не похожи на девушку, которая читает французские романы.

— Романы скучны, — фыркнула она, и это было так естественно, что я едва не сбился с шага. — В них слишком много обмороков и слишком мало логики. Я предпочитаю «Вестник Европы» или английские технические журналы. Опекун выписывает, но читаю их я.

Я чуть сильнее сжал её ладонь. Английские технические журналы? В этой глуши?

— И что же вас заинтересовало в последнем номере? — спросил я, решив проверить. — Модная шляпка королевы Виктории?

Она подняла на меня глаза, и в них плескался вызов.

— Паровоз Стефенсона, господин Воронов. И статья о применении паровых машин высокого давления в горном деле. Я слышала, у кого-то в тайге есть такая машина. Говорят, безумец, который решил, что может заменить крепостных механизмами.

— И что вы думаете об этом безумце?

— Я думаю, что он либо гений, либо скоро разорится. Коэффициент полезного действия у паровых машин низок, а расход угля чудовищен. Без предварительного подогрева воды и хорошей изоляции котлов это… экономическое самоубийство.

Я остановился бы, если бы инерция вальса не тащила нас вперед. Она говорила о КПД. Девушка в бальном платье, посреди напудренной толпы 1820 года, рассуждала о термодинамике.

— Мы утеплили котлы, — сказал я хрипло, наклоняясь к её уху, чтобы перекричать скрипки. — И используем предварительный подогрев для пара. И это не самоубийство, Анна. Это единственный способ выжить, когда тебя душат со всех сторон.

Она посмотрела на меня с новым интересом. Теперь это был не просто скучающий взгляд интеллектуалки. Это был взгляд исследователя, нашедшего новый вид.

— Так это вы… — прошептала она. — Воронов. Тот самый вор мастеров и возмутитель спокойствия.

— Я предпочитаю термин «прогрессор», — усмехнулся я, закручивая её в повороте. — А вы, Анна Сергеевна… вы опасная женщина. Вы знаете слова, за которые здесь могут сжечь на костре общественного мнения.

— Мне плевать на их мнение, — она дернула плечом, и этот жест был таким живым, таким не кукольным. — Они живут в прошлом. Они обсуждают крепостное право как данность, когда в Англии строят железные дороги. Это… душно. Как в комнате без вентиляции.

— Добро пожаловать в мой мир, — сказал я. — У меня в Волчьем логу вентиляция принудительная. Паровая.

— Я бы хотела посмотреть, — неожиданно твердо сказала она.

— На что? На грязь, угольную пыль и потных мужиков?

— На машину, Андрей Петрович. На то, как работает будущее. На чертежи домны, которую вы, по слухам, слепили из ничего.

Мы кружились быстрее и быстрее. Оркестр, казалось, ускорял темп, подстраиваясь под биение нашего пульса. Зал исчез. Исчезли губернатор, Степан, полковник фон Шлиппе, косые взгляды завистниц.

Остались только мы вдвоем. В центре вращающейся вселенной.

— Это не колдовство, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Это физика. И если вы действительно хотите увидеть… я покажу. Но предупреждаю: там нет паркета. И пахнет там не духами.

— Я люблю запах железа, — ответила она с улыбкой, от которой у меня внутри что-то оборвалось и полетело вниз, как клеть в шахту на оборванном тросе. — Он честный.

Танец заканчивался. Музыка стихала, возвращая нас из этого странного, звенящего пространства взаимопонимания обратно, в душный зал с воском и пудрой.

Но я знал, что больше здесь не чужой. Потому что среди этих манекенов я нашел живого человека. И, черт возьми, этот человек разбирался в паровых котлах лучше, чем мой управляющий.

— Музыка смолкает, — сказал я, останавливаясь и выпуская её талию, хотя делать этого не хотелось совершенно.

— Жаль, — выдохнула она, и щеки её впервые за вечер порозовели. Не от смущения, а от азарта. — Мы не успели обсудить применение пудлингования для ваших рельсов.

— Обсудим, — пообещал я. — Обязательно обсудим. Следующий танец — мазурка, кажется? Говорят, она отлично подходит для споров о металлургии.

Она рассмеялась, и этот смех прозвучал как обещание. Обещание того, что моя война с Демидовыми и одиночеством только что стала куда более увлекательной.

Мазурка отменилась сама собой. Музыка смолкла на полуноте, словно скрипачу перерезали смычок, а тугой, насыщенный воздух бальной залы вдруг стал вязким, как болотная жижа, предвещая бурю.

Всё произошло стремительно, но для меня, привыкшего к ритму аварийных ситуаций, время растянулось.

Двери распахнулись так, будто их выбили тараном. В проеме возникла фигура, которую здесь ждали, боялись и перед которой, судя по мгновенно изменившимся лицам гостей, трепетали даже люстры.

Павел Демидов.

Я узнал его сразу — не по портретам, которых не видел, а по той ауре вседозволенности, которую излучают люди, родившиеся с серебряной ложкой во рту и золотым рудником в кармане. Молодой, лет тридцати пяти, с породистым, хищным лицом, он был красив той холодной, высокомерной красотой, от которой веет скукой и жестокостью. Мундир на нем сидел как влитой, но двигался он не как военный, а как хозяин, обходящий свои владения и заранее недовольный увиденным.

Рядом семенил губернатор Есин. Обычно важный, надутый, сейчас он выглядел как суетливый метрдотель, пытающийся угодить капризному клиенту.

— … и смею вас заверить, Павел Николаевич, меры принимаются самые решительные, — бормотал Есин, едва поспевая за широким шагом Демидова.

Демидов его не слушал. Его глаза, холодные, цвета старого льда, шарили по залу, кого-то выискивая. И, судя по всему, нашли.

Его взгляд уперся в нас. В меня, «мужика в мундире», и в Анну, чья рука всё ещё лежала на моем локте.

Я почувствовал, как она напряглась. Не испугалась — нет, скорее, подобралась, как кошка перед прыжком.

— Павел… — выдохнула она едва слышно.

Демидов резко остановился, что-то бросил через плечо губернатору, указывая на меня подбородком. Есин поморщился, словно у него заболел зуб, но кивнул и жестом подозвал нас.

— Началось, — шепнул я Анне. — Держитесь, Анна Сергеевна. Кажется, сейчас мы обсудим сопромат на практике.

Мы подошли. Вокруг мгновенно образовалась пустота — гости, чуя скандал, отодвигались, но не уходили, жадно ловя каждое слово и движение.

— Ваше Превосходительство, — я поклонился Есину, ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни миллиметром ниже.

— Андрей Петрович, — губернатор нервно теребил ленту ордена. — Позвольте представить вам… Павла Николаевича Демидова. Нашего гостя и… кхм… владельца большей части заводов Урала.

Я перевел взгляд на Демидова. Он смотрел на меня не как на человека, а как на грязное пятно на своем паркете.

— А это, Павел Николаевич, тот самый Андрей Петрович Воронов, о котором мы говорили. Купец второй гильдии, промышленник…

— Промышленник? — перебил Демидов. Голос у него был тягучий, ленивый, но в нём звенела сталь. — Вы, Алексей Андреевич, слишком добры к словам. В Петербурге таких называют иначе.

Он демонстративно отвернулся от меня и посмотрел на Анну. В его глазах мелькнуло что-то собственническое, злое.

— M’maie cousin, — процедил он, и я с удивлением понял, что мало того, что «кузина» в его устах звучит не как обращение к родственнице, а как приказ слуге, а главное то, что ОНИ РОДСТВЕННИКИ. — Я полагал, что воспитание, данное вам в пансионе, предполагает разборчивость в связях. Стоять рядом с… этим… моветон.

Анна выпрямилась. Её подбородок взлетел вверх, и я увидел в ней ту же породу, что и в Демидове, только закаленную другим огнем.

— Я сама выбираю, с кем мне стоять, Павел, — ответила она спокойно, но так, что стоявший рядом полковник фон Шлиппе поперхнулся шампанским. — И, насколько мне известно, ваше опекунство не распространяется на выбор собеседников для обсуждения паровых машин.

Лицо Демидова потемнело. Желваки на его скулах дрогнули. Он явно не привык слышать «нет», тем более от женщины, тем более — от зависимой родственницы.

Он снова повернулся ко мне. Теперь в его глазах пылала откровенная ненависть. Я был для него всем, что он презирал: выскочкой, конкурентом, а теперь еще и тем, кто посмел коснуться того, что он считал своим.

— Так вот ты какой, — проговорил он, делая шаг ко мне. — Воронов. Герой кабацких баек. Спаситель сирых и убогих.

Он говорил громко. Нарочито громко, чтобы слышал каждый в этом зале.

— Я слышал о тебе. Говорят, ты воруешь людей. Говорят, ты сманиваешь мастеров, обещая им золотые горы, а на деле — загоняешь в новую кабалу.

— Я никого не ворую, — ответил я, глядя ему прямо в переносицу. — Люди приходят сами. У них есть ноги, Павел Николаевич. И, в отличие от ваших крепостных, у них есть право выбора.

— Выбора⁈ — Демидов рассмеялся, но смех был лающим, злым. — Какой выбор может быть у скота? Ты просто вор, Воронов. Обычный вор, который залез в чужой карман. Ты безродный выскочка, возомнивший себя равным нам! Мошенник, который платит краденым золотом!

Зал ахнул. Оскорбление было брошено. Прямое, грязное, публичное. По меркам этого века, после таких слов либо стреляются, либо уходят с позором. Но на дуэль я не мог его вызвать — он дворянин, я же лишь купец.

Губернатор Есин вклинился между нами, потея и бледнея одновременно.

— Господа, господа! Прошу вас! Павел Николаевич, возможно, вы неверно информированы… Андрей Петрович действительно выкупил долги… Андрей Петрович, что вы можете сказать? Объяснитесь!

Он смотрел на меня с мольбой. «Скажи что-нибудь, унизься, извинись, сгладь!» — кричали его глаза.

Я медленно снял перчатку с правой руки. Медленно. Чтобы все видели мои пальцы — грубые, с въевшейся в кожу угольной пылью, которую не вытравишь никаким мылом.

— Что я могу сказать, Ваше Превосходительство? — мой голос был тихим, но в мертвой тишине зала он прозвучал как удар молота. — Павел Николаевич прав в одном: я не дворянин. Я не получал заводы в наследство от папеньки. Я строю их своими руками. Вот этими самыми руками.

Я поднял ладонь.

— И люди, о которых говорит господин Демидов… они пришли ко мне не потому, что я их украл. А потому, что на заводах господина Демидова их кормили опилками и пороли батогами за косой взгляд. Они бежали от голода и унижения. Я дал им работу, хлеб и уважение. Если это называется «воровством», то я горд быть вором.

— Как ты смеешь… — зашипел Демидов, багровея. — Хам! Мужик! Да я тебя в порошок сотру! Я твои жалкие сараи с землей сравняю! Ты думаешь, купил пару чиновников и стал неуязвимым?

— Андрей Петрович говорит правду! — вдруг раздался звонкий голос Анны.

Она шагнула вперед, закрывая меня собой, словно щитом.

— Я видела отчеты, Павел! Я видела ведомости с Невьянского! Ты урезал жалование мастерам втрое, чтобы оплатить свои карточные долги в Париже! Ты морил людей голодом, пока заказывал себе новые экипажи! Это ты вор, Павел! Ты украл у них жизнь, а Воронов её вернул!

Тишина взорвалась. Это было немыслимо. Скандал вселенского масштаба. Женщина, дворянка, публично обвиняет опекуна и главу рода в растрате и жестокости, защищая «мужика».

Лицо Демидова побелело, став похожим на гипсовую маску смерти. Губы его затряслись. Уязвленное самолюбие, помноженное на публичное унижение, сорвало предохранители. Аристократический лоск слетел с него, как шелуха, обнажив обычного, взбешенного зверя.

— Замолчи! — взревел он, теряя остатки человеческого облика. — Ты покрываешь своего любовника⁈

Он замахнулся. Слепо, яростно. Не для пощечины, а для удара кулаком — тяжелым, мужским ударом, нацеленным мне в лицо. Он хотел сбить меня с ног, растоптать, уничтожить физически, раз уж словами не вышло.

Времени на раздумья не было. Рефлексы сработали быстрее мысли.

Я не стал закрываться. Я не стал бить в ответ кулаком, превращая бал в кабацкую драку.

Я просто шагнул навстречу.

Моя левая рука перехватила его запястье — жестко, в точку, где сухожилие самое слабое. Правая легла на его локоть снизу.

Это было старое, доброе самбо. Адаптированное. Без лишних движений. Используй инерцию противника.

Демидов, вложивший в удар всю свою ярость и вес, сам себя погубил. Я лишь чуть-чуть помог ему, добавив вращательный момент.

Шаг, поворот корпуса, рывок.

Он не понял, что произошло. Его ноги оторвались от паркета. Изящный, блестящий мундир с золотым шитьем описал в воздухе красивую дугу.

ГРОХОТ.

Павел Николаевич Демидов, один из богатейших людей Империи, рухнул на натертый воском пол плашмя, спиной, сбив дыхание и позорно раскинув руки. Звук падения тела был глухим и стыдным.

Я остался стоять над ним. Спокойно, не поправляя даже манжеты.

Зал ахнул и замер. Тишина стала абсолютной. Казалось, даже свечи перестали трещать. Губернатор Есин стоял с открытым ртом, похожий на рыбу, выброшенную на берег. Анна смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых ужас мешался с восторгом.

Демидов на полу хватал ртом воздух, пытаясь вдохнуть. Его лицо наливалось пунцовым цветом — от боли, от нехватки кислорода, но больше всего — от осознания того, что только что произошло. Его унизили. Его, хозяина жизни, швырнули на пол, как нашкодившего щенка.

Я посмотрел на него сверху вниз.

— Никогда, — произнес я тихо, но так, чтобы слышал каждый, — никогда не смейте поднимать руку на меня или на тех, кто рядом со мной. В следующий раз я её сломаю.

Губернатор очнулся первым.

— Музыку! — взвизгнул он неестественно тонким голосом. — Музыку, черт подери!

Оркестр, сбиваясь и фальшивя, грянул что-то бравурное. Лакеи кинулись поднимать Демидова. Фон Шлиппе что-то кричал, расталкивая толпу.

Я повернулся к Анне. Она была бледна, но стояла прямо.

— Простите за этот цирк, — сказал я, слегка кивнув на её родственника.

Демидов, которому помогли подняться на ноги и уводили из зала хрипел, отряхиваясь:

— Ты покойник, Воронов! Слышишь⁈ Покойник! Я уничтожу тебя! Я сожгу твои заводы! Я тебя в кандалы закую!