Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 14

— Полчаса, Ваше Высочество, — попросил я, когда мы вышли на крыльцо радиорубки. — Мне нужно отдать распоряжения. Если меня долго не будет, нужно оставить инструкции. Машина сложная, ошибки не прощает.

Николай Павлович остановился, застегивая перчатку. На его лице больше не было того мальчишеского восторга, который промелькнул у телеграфа. Вернулась маска государственного деятеля — холодная, непроницаемая.

— Полчаса, Воронов. Не минутой больше. Кортеж будет ждать у ворот.

Он кивнул свите и быстрым шагом направился к своей карете. Есин, бросив на меня взгляд побитой собаки, потрусил следом.

Я остался один. Вокруг царила оглушительная тишина, словно само время замерло перед прыжком. Я знал, что эти тридцать минут определят судьбу моей маленькой империи на ближайшие месяцы.

— Степан! Игнат! Архип! Раевский! — гаркнул я, сбегая по лестнице.

Они уже ждали внизу, сгрудившись у крыльца конторы. Лица у всех были вытянутые, тревожные. Они понимали: хозяина увозят. И увозят не на прогулку.

— Слушайте внимательно, — я говорил быстро, рубя воздух ладонью. — Меня забирают. Уеду вместе с Князем. Когда вернусь — не знаю. Надеюсь, скоро, но в России «скоро» может растянуться на годы.

Степан побледнел и схватился за сердце.

— Андрей Петрович, как же так? Документы, отчеты… А Демидов?

— Демидова Николай Павлович берет на себя. Пока я с Князем, Павел Николаевич не пикнет. Но расслабляться нельзя. Степан, на тебе вся юридическая и финансовая часть. Деньги есть, счета в порядке. Плати людям вовремя, как часы. Если задержишь хоть на копейку — спрошу шкурой.

Управляющий судорожно закивал.

— Архип! — я повернулся к кузнецу. Тот стоял, насупившись, сжимая в огромных ручищах шапку. — Домна — твоя забота. Ты знаешь: остановка печи — это её смерть. «Козла» заморозим — придется взрывать и строить новую.

— Не допустим, Андрей Петрович, — прогудел Архип. — Костьми ляжем, а огонь сбережем.

— Костьми ложиться не надо. Надо головой работать. Следи за футеровкой, следи за дутьем. Раевский поможет с расчетами.

Я посмотрел на бывшего поручика. Раевский стоял прямо, по-военному, но в глазах читалась растерянность.

— Александр, — я впервые назвал его по имени. — Вы теперь за старшего по инженерной части. Паровые машины, насосы, телеграф — всё на вас. Игнат прикроет спину, Степан даст денег, Архип выкует, что нужно. Но мозг — это вы.

— Я не подведу, — тихо ответил Раевский.

— Я знаю. Игнат…

Унтер шагнул вперед. Он был спокоен, как гранитная скала, но взгляд его был тяжелым.

— Порядок, дисциплина, охрана, — перечислил я. — Зимой начинайте добычу в тепляках. Золото нужно как воздух. Каждая крупинка на счету. Но главное — люди. Не дай им спиться от тоски или перегрызть друг другу глотки. Держи их в кулаке, но не души.

— Всё сделаем, Андрей Петрович, — глухо отозвался Игнат. — Только одно скажу. Я с вами еду.

— Игнат… — начал было я.

— Нет, — перебил он. Твердо, безапелляционно. — Не спорьте. Там, в городе, или куда вас повезет этот… Высочество, охраны много, да толку мало. Гвардейцы красивые, но они паркет топчут. А вам спина надежная нужна. Здесь Савельев справится, казаки у нас тертые. А я с вами. Хоть тушкой, хоть чучелом.

Я посмотрел ему в глаза. Спорить было бесполезно. Да и, честно говоря, страшно мне было ехать одному в логово зверя, пусть и коронованного.

— Добро, — кивнул я. — Собирайся. Пять минут. И Савельеву расскажи что и как.

Екатеринбург встретил нас вечерними огнями и сыростью. Возвращение было триумфальным и тревожным одновременно. Кортеж Великого Князя промчался по улицам, распугивая редких прохожих, и остановился у особняка, отведенного под временную резиденцию.

Меня поселили не в подвале каземата, как я опасался в глубине души, а в гостевом флигеле. Причем охрану выставили двойную: снаружи гвардейцы, внутри — коридорные лакеи с глазами шпиков. Игнат, которого никто не посмел остановить, занял позицию в моей прихожей, положив на колени заряженный револьвер и всем своим видом показывая, что живым меня не отдаст даже Господу Богу.

Ужин был формальным. Тосты за здоровье Государя, звон хрусталя, натянутые улыбки местной знати, которую допустили к столу. Есин сиял, как начищенный пятак, всем своим видом демонстрируя: «Смотрите, я привел гения!». Демидова не было. Сказался больным. Умный ход.

Я едва притронулся к еде. Кусок не лез в горло. Я ждал главного блюда этого вечера — разговора, ради которого всё и затевалось.

И он состоялся.

Ближе к полуночи за мной пришел тот самый барон-адъютант.

— Его Высочество примет вас в кабинете. Одного.

Игнат дернулся было встать, но я положил руку ему на плечо.

— Жди здесь. Всё будет нормально.

Кабинет, в который меня ввели, был обставлен скромнее губернаторского, но чувствовалась в нем какая-то особая, имперская тяжесть. Николай Павлович сидел за столом.

Он не встал, когда я вошел. Жестом указал на кресло напротив.

— Садитесь, Воронов. Разговор будет долгим.

Я сел, стараясь держать спину прямо.

Николай долго смотрел на меня, постукивая пальцами по столешнице. В свете ламп его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Я много думал, пока мы ехали назад, — начал он, и голос его звучал глухо, без светских интонаций. — О вас. О вашей машине. О том, что я увидел.

Он резко подался вперед.

— Вы понимаете, что держите в руках, Воронов?

— Технологию связи, Ваше Высочество.

— Чушь! — отрезал он. — Вы держите в руках оружие. Страшное оружие. Представьте, что этот ваш «телеграф» окажется у турок? Или у англичан? Или, не приведи Господь, у бунтовщиков где-нибудь в Польше? Скоординированное восстание, удары, о которых мы узнаем, когда будет уже поздно…

Я молчал. Он был прав. Абсолютно прав. Я принес в этот мир спички, и теперь каждый ребенок мог поджечь дом.

— Слушайте меня внимательно, — Николай понизил голос почти до шепота. — То, что вы сделали — это государственная тайна высшего приоритета. С этой минуты никаких «опытов» для посторонних. Никаких демонстраций губернатору или купцам.

— Я понимаю, Ваше Высочество.

— Мало понимать. Нужно делать. Я требую, — он выделил это слово интонацией, — немедленно подготовить полное описание вашей технологии. Чертежи, схемы, принципы, расчеты. Всё. Мы оформим патент. Но это будет закрытый патент. Эксклюзивные права на использование «воздушного телеграфа» переходят Военному ведомству. И лично мне в подчинение.

Это было ожидаемо. Государство забирает игрушку себе.

— Я готов передать все бумаги, — кивнул я. — Но есть нюанс. Технология сырая. Когереры капризны, батареи садятся на морозе, настройка требует ювелирной точности. Чтобы это работало в войсках, нужна доработка. Годы доработки.

— Вот именно! — Николай ударил ладонью по столу. — Именно поэтому вы не можете оставаться в этой дыре.

Он встал и начал ходить по кабинету, заложив руки за спину.

— Вы зарываете свой талант в землю, Воронов. Возитесь с чугуном, с печами, с какими-то полуграмотными мужиками… Это масштаб лавочника, а не государственного ума. Я предлагаю вам другое.

Он остановился напротив меня.

— Вы поедете со мной. В Петербург. Я дам вам лабораторию. Настоящую, при Академии или при Артиллерийском училище. Дам людей — лучших инженеров, образованных, знающих языки. Дам средства. Вы возглавите особое бюро по разработке средств связи для армии и флота. Чины, звания, жалованье — всё будет. Вы станете отцом новой эры, Воронов.

Предложение было царским. В прямом и переносном смысле. Легализация, статус, деньги, наука… Любой на моем месте упал бы в ноги и целовал паркет.

Но я вспомнил лица своих людей. Архипа у домны. Анюту за телеграфным ключом. Ваньку у котла. Вспомнил дым над «Лисьим хвостом» и ощущение свободы, которого не будет в золоченой клетке Петербурга.

Я вспомнил Анну Демидову. Если я уеду сейчас, я потеряю её навсегда. Демидов выдаст её замуж или сгноит в монастыре, пока я буду чертить схемы в столице.

— Нет, — сказал я тихо.

Брови Николая поползли вверх.

— Что вы сказали?

— Нет, Ваше Высочество. Я не могу поехать в Петербург. По крайней мере, сейчас.

В кабинете повисла тишина, от которой, казалось, задребезжали стекла. Отказывать Романовым — это вид спорта для самоубийц.

— Вы в своем уме, Воронов? — ледяным тоном спросил Николай. — Я не приглашаю вас на бал. Я делаю предложение, от которого не отказываются. Или вы думаете, что без вас мы не разберемся в ваших чертежах?

— Разберетесь, — согласился я, глядя ему прямо в глаза. — Лет через пять. Или десять. Ваши академики будут искать теорию, писать трактаты, спорить о природе эфира. А я — практик. Я знаю, как заставить железку работать в грязи, в холоде, под дождем.

Я встал, потому что разговаривать с будущим императором сидя, когда он стоит, было уже совсем неприлично.

— Ваше Высочество, лаборатория в Петербурге — это теплица. А связь нужна в поле. Здесь, на Урале, у меня идеальный полигон. Горы, леса, рудные аномалии, морозы под сорок. Если телеграф будет работать здесь — он будет работать везде.

— Вы торгуетесь? — прищурился он.

— Я радею за дело. И еще… У меня здесь обязательства. Люди. Завод, который я поднимал с нуля. Домна, которая дает металл, лучший в империи. Если я брошу всё сейчас — оно рухнет. Люди разбегутся, машины встанут. Демидов сожрет мои труды и выплюнет кости.

— Демидов… — Николай поморщился. — Снова этот Демидов.

— Он — часть проблемы. Но моя промышленная база — это тоже ресурс для страны. Здесь, на Урале, я могу создать полный цикл. Металл — свой. Медь для проводов — своя. Химия для батарей — своя. В Петербурге я буду просителем, обивающим пороги интендантов за каждый пуд проволоки. Здесь я сам себе интендант.

Я набрал в грудь воздуха для последнего аргумента.

— Ваше Высочество, я не хочу быть придворным ученым, который развлекает свет фокусами с искрами. Я хочу строить промышленность. Дайте мне время. Год. Два. Я останусь здесь, доведу телеграф до ума, налажу производство аппаратов — серийное, а не штучное. А потом… потом я привезу вам не чертежи, а готовые полковые комплекты.

Николай молчал долго. Он сверлил меня взглядом, пытаясь найти второе дно, скрытый умысел, гордыню или глупость.

— Вы рискуете, Воронов, — наконец произнес он. — Очень сильно рискуете. Я не люблю, когда мне отказывают.

— Я не отказываю служить России. Я прошу дать мне возможность служить там, где я наиболее эффективен. Не как «комнатная собачка» при дворе, а как волкодав на границе.

Сравнение с собакой было на грани фола, но оно сработало. Уголки губ Николая дрогнули в едва заметной усмешке.

— Волкодав… Что ж. Красиво сказано.

Он вернулся к столу и сел.

— Хорошо. Я вас услышал. Вы остаетесь на Урале. Но условия меняются.

Он взял перо и быстро написал что-то на листе бумаги.

— Первое. Патент оформляем немедленно. Второе. Вы ежемесячно шлете мне отчеты. Лично мне. Без цензуры Есина и прочих. Третье. Никаких продаж телеграфов частным лицам. Только по моему прямому приказу. И четвертое…

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— Если через год я не увижу результата… Если выяснится, что вы просто тянули время, чтобы набивать карманы золотом… Я сотру вас в лагерную пыль. И никакие заслуги вас не спасут.

— Договорились, Ваше Высочество.

— Идите, Воронов. — Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Идите, пока я не передумал. И молитесь, чтобы ваш «полигон» выдержал. Потому что спрос будет жестоким.

Я поклонился потянул ручку двери на себя. Спина была мокрой. Но я знал одно: я отстоял свою свободу. Пусть временно, пусть под дамокловым мечом, но я остался хозяином на своей земле. И у меня был шанс вытащить отсюда Анну.

Моя рука уже легла на холодную латунь дверной ручки. Гладкая, тяжелая, она обещала свободу — по ту сторону двери меня ждал промозглый воздух Екатеринбурга, мои люди и иллюзорное чувство безопасности. Я выиграл. Я отбился от Петербурга, я сохранил за собой завод и получил год отсрочки.

Любой нормальный человек в моем положении выскочил бы за дверь, перекрестился и бежал бы до самого Волчьего лога, не оглядываясь.

Но я не был нормальным человеком. Я был человеком из двадцать первого века, который знал: кадры решают всё. И я знал, что такое дедлайн.

Год. Триста шестьдесят пять дней, чтобы превратить лабораторный эксперимент в серийное производство, способное обеспечить армию самой большой страны мира. С кем? С Архипом, который, при всём своем таланте, читает по слогам? С Раевским, который один зарывается в чертежи? С Анютой, которая только вчера выучила азбуку Морзе?

Я замер. Латунь нагрелась под пальцами.

— Ва-банк, — прошептал я себе под нос.

Я отпустил ручку. Сделал глубокий вдох, загоняя страх куда-то под диафрагму, и медленно повернулся.

Николай Павлович уже снова склонился над бумагами. Услышав мои шаги, он поднял голову. В его глазах метнулась молния — смесь удивления и раздражения государя, которого дерзнули побеспокоить после аудиенции.

— Вы что-то забыли, Воронов? — спросил он тихо, но от этого тона у меня по спине пробежали мурашки. — Или дорогу к выходу не можете найти?

— Люди, Ваше Высочество, — выпалил я, глядя ему в глаза. — Мне нужны люди.

Его брови сошлись на переносице, образовав жесткую складку.

— Я, кажется, ясно выразился: лаборатория в Петербурге…

— Я не про лабораторию, — перебил я, чувствуя, как холодеют ладони. Перебивать Романова — это уже статья. — Вы дали мне год. Срок жесткий. Я не хочу его нарушить. Я боюсь подвести вас, Ваше Высочество.

— И? — он откинулся на спинку кресла, постукивая пером по столу. Ритмичный, нервный звук.

— А что один человек, пусть даже с десятком талантливых, но полуграмотных мужиков, может успеть за год? — продолжил я, стараясь говорить твердо. — Мы утонем в рутине. Мне нужны инженеры. Механики. Химики. Те, кто знает сопромат и гальванику не по наитию, а по науке. Ссыльные, разжалованные, те, кто гниет сейчас без дела в канцеляриях или на задворках гарнизонов. Дайте мне право собрать команду.

На несколько секунд в кабинете повисла звенящая тишина. Я слышал, как тикают напольные часы в углу, отмеряя время моей дерзости. Николай Павлович смотрел на меня так, словно решал: вызвать конвой немедленно или выслушать до конца. Его лицо пошло красными пятнами — дурной знак. Гнев в нем вспыхивал мгновенно, как порох.

— Вы торгуетесь, — процедил он сквозь зубы. — Я оставил вам свободу, оставил завод, даю патент. А вы смеете требовать еще?

— Я прошу инструмент, чтобы выполнить ваш приказ, — парировал я. — Вы хотите чудо через год? Так дайте мне руки, чтобы его сотворить. Иначе через двенадцать месяцев я принесу вам не телеграф, а свои извинения. А они Империи не помогут.

Он резко встал. Я невольно напрягся, ожидая окрика. Но Николай лишь с силой швырнул перо на стол. Чернильные брызги разлетелись черными звездами по сукну.

— Наглость, Воронов! — рявкнул он. — Какая же у вас наглость! Второе счастье, говорят?

Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину, словно тигр в клетке. Потом резко остановился передо мной.

— Будут вам люди.

Я едва не выдохнул вслух.

— Пишите списки, — бросил он отрывисто. — Кто нужен, каких специальностей. Передадите через губернатора. Я дам распоряжение. Если где-то в Сибири или на заводах есть нужные вам головы — заберете. Но учтите…

Он навис надо мной, и его лицо оказалось совсем близко. Я видел каждую пору на его коже, видел ледяной холод в серых глазах.

— Если с этими людьми что-то случится… Или если они начнут мутить воду под вашим началом… Спрос будет вдвойне. Идите уже! Вон! Не испытывайте моего терпения, оно не безгранично!

Я поклонился — низко, поспешно, но с чувством глубокого удовлетворения — и вылетел из кабинета, пока он действительно не передумал. В коридоре я привалился спиной к прохладной стене и вытер пот со лба.

Игнат, дремавший на стуле в приемной, мгновенно вскочил, положив руку на рукоять револьвера.

— Живой? — одними губами спросил он.

— Живой, — выдохнул я. — И даже с прибылью.

Утро выдалось серым, с тяжелым свинцовым небом, нависшим над Екатеринбургом, но для меня оно сияло ярче любого солнца.

Площадь перед временной резиденцией Великого Князя была забита экипажами, лошадьми и людьми. Вся местная знать, чиновники, купцы первой гильдии, офицеры гарнизона — все собрались, чтобы проводить высокого гостя. В воздухе висело напряжение, смешанное с подобострастием. Есин суетился, как курица-наседка, проверяя, ровно ли выстроены солдаты почетного караула. Где-то в толпе, я был уверен, были и «глаза» Демидова, а может, и он сам, если решил прервать свою дипломатическую болезнь.

Мы с Игнатом стояли чуть в стороне, у своей пролетки. Я чувствовал на себе десятки взглядов — завистливых, любопытных, враждебных. «Выскочка», «шарлатан», «фаворит на час» — я буквально слышал эти мысли.

Двери особняка распахнулись. Гвардейцы взяли на караул. На крыльцо вышел Николай Павлович. В дорожном мундире, в шинели, наброшенной на плечи, он выглядел монументально.

Свита замерла. Гул толпы стих.

Николай медленно спустился по ступеням, натягивая перчатку. Он окинул взглядом собравшихся — холодным, оценивающим взглядом хозяина. Есин рванулся было к нему с прощальной речью, но Князь жестом остановил его.

Его глаза нашли меня в толпе.

— Андрей Петрович! — его голос, привыкший командовать полками на плацу, разрезал тишину.

Толпа расступилась передо мной, как Красное море перед Моисеем. Я вышел вперед, чувствуя себя неуютно под прицелом сотен глаз.

Николай сделал шаг мне навстречу. Это было нарушение протокола, и толпа ахнула. Член императорской фамилии не подходит к купцам. Купцы ползут к нему.

— Я покидаю ваш край, — произнес он громко, так, чтобы слышал каждый, от губернатора до последнего кучера. — Я увидел здесь многое. Безалаберность. Леность. Воровство.

По рядам чиновников прошел шелест ужаса. Есин посерел.

— Но я увидел и другое, — продолжил Николай, глядя мне в глаза. — Я увидел дело. Я увидел русскую смекалку и усердие.

Он снял правую перчатку. Медленно, демонстративно. На безымянном пальце блеснул тяжелый золотой перстень с крупным темным сапфиром. Гербовая печатка. Личная вещь.

Он снял кольцо.

Я замер. Что он делает?

— Господин Воронов, — произнес Великий Князь торжественно. — В знак моего благоволения и признания ваших заслуг перед Отечеством.

Он протянул мне перстень.

— Примите этот дар. И знайте: с сего дня вы находитесь под моим личным покровительством. Ваше дело — это мое дело. Ваша польза — это польза Империи.

Я принял тяжелый, теплый от чужого тепла металл. Руки, к счастью, не дрожали.

— Служу Отечеству, Ваше Императорское Высочество, — ответил я, сжав кольцо в кулаке.

Но Николай не закончил. Он поднял голову и обвел взглядом притихшую толпу. Теперь он смотрел не на меня. Он смотрел поверх голов, туда, где за спинами зевак могли прятаться те, кому предназначались его следующие слова.

— Я слышал, — его голос стал жестким, лязгающим, — о некоторой… дерзости местных заводчиков. О том, что некоторые забывают: недра Урала принадлежат Короне, а не частным лицам.

Тишина стала мертвой.

— Я крайне не одобряю междоусобиц, — чеканил он каждое слово. — Вредить тем, кто работает на благо государства — значит вредить мне. Вредить Императору. Я надеюсь, мои слова будут услышаны. И поняты правильно. Кем бы этот «кто-то» ни был и какой бы фамилией ни кичился.

Это был не намек. Это был прямой удар хлыстом по лицу Демидова, даже если его здесь не было физически. Это был «волчий билет» для любого, кто посмеет тронуть меня или мой завод.

Николай снова посмотрел на меня. В его глазах на секунду мелькнуло что-то человеческое — тень сообщничества.

— Работайте, Андрей Петрович. Я жду результатов. Не подведите.

— Не подведу.

Он резко развернулся, набросил перчатку, которую так и не надел, на руку лакею и шагнул к карете. Дверца захлопнулась.

— Трогай!

Кортеж двинулся с места, набирая скорость.

Я остался стоять посреди площади, сжимая в руке золотой перстень с сапфиром. Есин подбежал ко мне первым, тряся мою руку так, словно я был его потерянным братом. Вокруг начали смыкаться кольца поздравляющих, льстиво улыбающихся людей, которые еще вчера готовы были сдать меня жандармам.

— Поздравляю, Андрей Петрович! Какая честь!

— Андрей Петрович, душенька, вы непременно должны отужинать у нас!

— Поставщик Его Высочества! Неслыханно!

Я смотрел на них и не видел лиц. Я чувствовал тяжесть перстня на ладони. Это был не подарок. Это был самый мощный оберег, какой только можно найти в России. Демидов теперь не посмеет использовать против меня чиновников, суды или явный террор. Ударить по мне — значит плюнуть в лицо брату Царя.

Но вместе с золотом мне на плечи легла гранитная плита ответственности. Теперь я не просто выживал. Теперь я был должен. И этот долг был страшнее любой долговой ямы.

— Игнат, — тихо позвал я, пробиваясь сквозь толпу лизоблюдов.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Заводи коней. Мы возвращаемся домой. Скоро к нам поедут не только ревизоры, но и инженеры. Работы будет — задохнемся. Но сначала, нам нужно заехать в одно место.

Я надел перстень на палец. Он сел плотно, как влитой. Как кандалы. Или как обручальное кольцо с самой Историей.

Теперь я могу забрать Анну официально. Ни одна демидовская собака не тявкнет.