Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 16

Прибытие на «Лисий хвост» вышло будничным в своей суете, но торжественным по внутренней сути. Лошади, отфыркиваясь, втянули пролетку на последний подъем. Лагерь встретил нас не парадным строем, как Князя, а привычным рабочим гулом. Дым из труб стелился низко, смешиваясь с ранними сумерками, в воздухе пахло углем и тем особым, резким запахом мокрой хвои, который бывает только на Урале поздней осенью.

Анна сжала мою руку. Я чувствовал, как она напряжена. Для неё это был шаг в неизвестность, прыжок из золоченой клетки прямо в медвежью берлогу.

— Не бойся, — шепнул я. — Здесь не кусаются. По крайней мере, свои.

Мы подкатили к главному срубу — моей резиденции, конторе и общежитию в одном лице. На крыльцо выскочил Степан. Завидев меня, он расплылся в улыбке, но когда я помог выбраться из экипажа барышне в дорогой, хоть и запыленной одежде, улыбка управляющего сползла, сменившись выражением священного ужаса. Он узнал её.

— Андрей Петрович… — просипел он, теребя пуговицу на жилетке. — Это же… Это же…

— Анна Сергеевна Демидова, — представил я её громко, отсекая все вопросы. — С сегодняшнего дня — наш главный инженер-консультант и моя правая рука по научной части. Прошу любить и жаловать.

Степан так и застыл с открытым ртом. Его чиновничий мозг, привыкший к табели о рангах, дал сбой. Демидова. На прииске. В роли работника. Это не укладывалось ни в какие параграфы.

— Рот закрой, Степан Ильич, — усмехнулся я, проходя мимо него. — Муха залетит. Распорядись насчет ужина. И позови Марфу.

Внутри было тепло и пахло квашеной капустой. Марфа возилась у печи в общей горнице. Увидев нас, она вытерла руки о передник и подошла, щурясь подслеповатыми глазами. В отличие от Степана, её фамилия гостьи волновала мало. Она видела другое.

— Худущая-то какая, господи, — всплеснула руками староверка, бесцеремонно оглядывая Анну. — Кожа да кости. В чем только душа держится? В городе, поди, одними пирожными кормили, а силы в них нет.

Анна растерялась. Она привыкла, что прислуга кланяется, а не оценивает её упитанность.

— Здравствуйте, — тихо сказала она. — Я… я мало ем.

— Это мы поправим, — отрезала Марфа. — У нас тут не бальный зал, тут работать надо. А без каши работник — тьфу, одно недоразумение. Садись, милая, к огню. Сейчас щей налью, горячих, суточных.

Ужин прошел в странной атмосфере. За длинным столом собрался мой «ближний круг»: Степан, все еще косящийся на Анну как на бомбу с часовым механизмом, Марфа, подкладывающая ей лучшие куски, молчаливый Елизар, пришедший с обхода, и Игнат. Анна держалась с достоинством, но я видел, как ей неловко. Она старательно работала деревянной ложкой, не морщилась от простой еды, и за это я её уважал еще больше. Она пыталась стать своей.

Когда стемнело окончательно, я отвел её в свою комнату. Это было единственное помещение в срубе, где можно было хоть как-то уединиться — крохотная каморка, отгороженная от общей залы дощатой перегородкой.

— Вот, — я обвел рукой свои владения: лавка, застеленная грубым сукном, стол, заваленный чертежами. — Будуар не императорский, извини.

— Здесь… пахнет тобой, — сказала она, проводя пальцем по столу.

— Я переберусь за стенку, там еще одно помещение и топчан там тоже есть. А ты располагайся здесь. Дверь запирается изнутри на засов. Никто не войдет.

Она посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом. В свете лампы её лицо казалось особенно бледным и уставшим.

— Спасибо, Андрей. За всё.

— Спи, — я коснулся её плеча, сдерживая желание обнять. Сейчас не время. Она измотана, напугана, вырвана с корнем из привычной жизни. — Завтра будет новый день.

Я вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Слышал, как щелкнул засов. Лег на жесткий топчан в соседней комнате, слушая её шаги за тонкой стеной. Скрипнула лавка. Шуршание платья. Тишина.

Сон не шел. Я лежал и думал о том, что привез на пороховой склад горящий факел.

Утро началось еще до рассвета. Липкий туман окутывал тайгу, когда на плацу захрапели кони и заскрипела кожа упряжи.

Игнат и есаул Савельев готовили обоз. Это была не просто поездка за хлебом — это была войсковая операция. Десяток подвод, запряженных самыми крепкими лошадьми. Возницы — из проверенных мужиков, при оружии. По бокам — конный конвой казаков с винтовками наперевес.

Я вышел на крыльцо, кутаясь в тулуп. Пар валил изо рта.

— Готовы? — спросил я Савельева.

Есаул, подтягивая подпругу своего жеребца, кивнул. Лицо его было серьезным.

— Так точно, Андрей Петрович. Маршрут продумали. Пойдем не трактом, а старой просекой до Ирбита. Там у меня кум есть, староста. Обещал помочь с зерном и фуражом, да так, чтобы демидовские ищейки не пронюхали.

— Берегите людей, Ефим Григорьевич. Зерно — дело наживное, а головы новые не пришьешь. Но и пустыми не возвращайтесь. Склады надо пополнять.

— Прорвемся, — коротко бросил Кремень, залезая на козлы передовой телеги. — Мы пустыми не ездим.

Обоз тронулся, растворяясь в утренней мгле. Скрип колес и фырканье лошадей стихли. Лагерь просыпался, вступая в новый день.

Проблемы начались к обеду.

Я был в конторе, показывал Анне (которая, к моему удивлению, вышла к завтраку уже в рабочей одежде, которую прихватила с собой) схему паровой машины, которую мы скопировали с Архипом с тульских агрегатов, когда с улицы донесся пронзительный, скрежещущий визг. Такой звук издает металл, когда ему больно.

Потом что-то гулко хлопнуло, и ритмичное дыхание главной паровой машины, качавшей воду из нижней штольни, оборвалось.

Я тут же выскочил на улицу, Анна не отставала ни на шаг.

У навеса толпились рабочие. Пар валил клубами из лопнувшего предохранительного клапана. Архип, черный от копоти и ярости, бегал вокруг маховика, размахивая гаечным ключом и кроя матом так, что вороны падали с веток.

— Что случилось⁈ — рявкнул я, расталкивая толпу.

— Встала! Стерва, встала! — Архип чуть не плакал. — Андрей Петрович, гляди!

Он ткнул пальцем в главный подшипник кривошипа. Бронзовая втулка дымилась. От неё шел едкий запах горелого масла и перегретого металла.

— Заклинило? — я присел, касаясь корпуса. Горячий, как утюг.

— Намертво! — Архип сплюнул. — Смазка была! Я сам утром проверял! Масленки полные!

— Разбирай, — скомандовал я. — Живо. Надо понять причину.

Полчаса мы возились с горячими гайками, обжигая пальцы. Когда крышку подшипника наконец сняли, я увидел это.

Масло внутри превратилось в черную, густую пасту. Я зачерпнул её пальцем, растер. Пальцы ощутили мелкую, острую крошку.

— Песок… — прошептала Анна, стоящая рядом. Лицо её побелело. — Кварцевый песок.

— В закрытом картере? — Архип побелел сквозь сажу. — Откуда⁈

Я медленно вытер руку о ветошь. Внутри поднималась холодная ярость.

— Сам он туда насыпаться не мог, Архип. Кто-то открыл крышку, сыпанул горсть и закрыл.

Не успели мы переварить это, как прибежал вестовой с лесопилки.

— Андрей Петрович! Беда! Главный ремень лопнул!

— Как лопнул? — я обернулся. — Он новый! Бычья кожа в три слоя!

— Не сам лопнул… Подрезан был. Изнутри, с исподу. Как запустили нагрузку — он и рванул. Чуть Сеньку не пришиб.

Я переглянулся с Анной.

Песок в подшипнике. Подрезанный ремень. Две аварии за один час.

— Нормальные такие совпадения… — глухо сказал я. — Это диверсия.

Я оглядел толпу рабочих. Лица. Десятки лиц. Семён, Ванька, Петруха — мои «старики», с которыми мы начинали. Они смотрели с тревогой и непониманием. А за ними — сотни других. Те, кого мы приняли во время голода. Те, кто бежал от Демидова. Те, кого я спас, накормил, одел.

Но, кого-то из них я спас… зря.

— Всем стоять! — мой голос перекрыл шум ветра. — Никому не расходиться! Архип, собери десятников!

К обеду атмосфера в лагере изменилась. Исчезло ощущение большой семьи, которым я так гордился перед Князем. Теперь люди ходили, озираясь. Разговоры смолкли. Каждый смотрел на соседа: не ты ли?

Мы собрались в моем кабинете «военным советом».

— Кто имел доступ к машине? — спросил я, разглядывая список дежурных.

— Да почитай все, — буркнул Архип. — Навес открытый. Вокруг народ ходит. Но к масленкам лезть… это знать надо. Дурак не додумается.

— Значит, кто-то, кто понимает в механике, — сказала Анна. Она сидела за столом, просматривая табели. — Андрей, посмотри. Новая смена смазчиков. Приняты месяц назад. Из демидовских беглых.

— Гаврила? Прокопий? — я вспомнил эти лица. Обычные мужики, старательные вроде.

— Мы проверили их вещи, — доложил Игнат. — Пусто. Ни денег лишних, ни писем. Обычная рвань.

— Умный враг расписку от Демидова в кармане не носит, — зло бросил я. — Мы пропустили удар, господа. Когда к нам хлынула толпа голодных, мы фильтровали их на предмет болезней, оружия и умений. Но мы не могли заглянуть им в души.

Я подошел к окну. Там мерцали огни плавильных печей. Мое детище. Моя империя. И где-то там, среди этих огней, ходила крыса. Или несколько.

— Демидов понял, что блокадой нас не взять сразу, — продолжил я. — Поэтому он решил ломать нас еще и изнутри. Ломать машины. Портить работу. Сеять страх. «Спящие агенты». Он заслал их вместе с беженцами, и они ждали сигнала.

— Что делать будем, Андрей Петрович? — спросил Игнат. — Всех новых под замок? Работать некому будет.

— Нет, — я покачал головой. — Если начнем хватать без разбора — будет бунт. Этого Демидов и ждет. Нужно найти конкретную гниду.

— Мы ловим черную кошку в темной комнате, — глухо сказал я, глядя в окно, за которым уже сгущались сумерки. — И эта кошка, похоже, знает планировку комнаты лучше нас.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Игнат стоял у двери. Архип сидел на лавке, черный от горя и копоти, словно это он лично подсыпал песок в свою любимую машину. Степан нервно перебирал бумаги, боясь поднять глаза.

— У вас три сотни новых людей, Андрей, — тихо произнесла Анна. Она сидела за моим столом, что было нарушением субординации, но сейчас на эти мелочи всем было плевать. — Проверить каждого невозможно. Игнат проверил вещи, но вы не можете проверить мысли. Засланный может спать месяцами.

— Он не спит, — буркнул Архип. — Он гадит. И гадит умело. Ремень подрезал так, что снаружи не увидишь. Только когда натяжение пошло, он и лопнул. Знающий резал.

— Знающий… — я повернулся к ним. — Значит, это не простой чернорабочий. Это кто-то, кто имеет доступ к механизмам. Кто-то, на кого не подумаешь.

— Мастеров проверять? — ужаснулся Степан. — Андрей Петрович, так ведь обидятся! Люди с нами делят хлеб и труд… Если мы начнем обыскивать стариков, дух в артели рухнет окончательно.

Я понимал, что он прав. Атмосфера доверия — это тот цемент, на котором держался «Лисий хвост». Если я начну паранойю, Демидов победит без единого выстрела. Я сам разрушу все изнутри.

— Нельзя обыскивать всех, — вдруг сказала Анна. Ее голос прозвучал жестко и холодно, совсем не по-девичьи. — Нужно, чтобы крыса сама себя показала.

— Как? — спросил Игнат. — Табличку повесить: «Шпионам просьба зайти в контору»?

— Нет, — ответила она, пропустив подколку. — Нужно дать ему то, чего он хочет. То, за чем его послали.

Анна встала и прошлась туда-сюда по комнате.

— Демидов боится не наших станков. Он боится вашей связи с Великим Князем. Боится того, что вы реально можете дать Империи новое оружие или технологии. Крыса здесь не только для того, чтобы ломать. Она здесь, чтобы украсть секрет.

— Какой секрет? — не понял Архип. — Домну он уже видел…

— Тот, которого нет, — Анна обернулась ко мне, и в ее глазах блеснул азарт игрока. — Андрей, помнишь, Николай Павлович говорил об артиллерии? О том, что ему нужны пушки?

Я кивнул.

— Давай создадим «секрет». Наживку. Документ такой важности, что шпион не сможет пройти мимо. Он рискнет всем, чтобы его заполучить.

Я посмотрел на нее с уважением. Дворянская кровь, интриги впитаны с молоком матери.

— План-капкан… — задумчиво протянул я. — Чертеж. Скажем… новой скорострельной пушки. Или усовершенствованного затвора.

— Именно, — кивнул Анна. — Мы пустим слух. Тихо, аккуратно. Что вы ночью работали над чертежами по личному заданию Князя. Что документы лежат в сейфе и завтра отправятся с фельдъегерем в Екатеринбург и оттуда уже Князю.

— А в сейф положим «куклу», — подхватил я мысль. — И оставим «окно». Сделаем вид, что усилили охрану, но оставим крошечную лазейку. Такую, которую заметит только тот, кто ищет.

Игнат хмыкнул, поглаживая бороду.

— Рискованно, Андрей Петрович. Если он клюнет, он может прийти не один. Может и дружков привести.

— Пусть приводит, — оскалился я. — Нам нужна вся сеть.

Мы готовили спектакль весь следующий день. Я заперся в кабинете и демонстративно жег свет до полуночи, время от времени выходя и громко требуя у Степана «особую бумагу» и сургуч. Анна рисовала на ватмане какую-то адскую машину, которая выглядела внушительно, но с инженерной точки зрения была полным бредом — гибрид парового котла и мортиры. Мы свернули этот «шедевр» в тугой рулон, запечатали в тубус с гербовыми печатями (благо, Степан знал толк в бюрокартии) и торжественно убрали в несгораемый шкаф — массивный ящик, с толстыми стенками, засыпанными песком.

— Степан, — сказал я громко, стоя в открытых дверях конторы, так, чтобы меня слышало как можно больше народа. — Этот тубус — голова моя. И твоя тоже. Завтра утром прибудет конвой от Есина, передадим лично в руки. Это для Его Высочества. Артиллерия нового строя. Если хоть тень на него упадет — оба на каторгу загремим.

Степан, бледный и потеющий (играл он отменно, потому что боялся по-настоящему), закивал:

— Понял, Андрей Петрович! Глаз не сомкну! Ключ у меня, второй — у вас!

— Игнат! — гаркнул я.

Начальник охраны вырос как из-под земли.

— Выставить пост у дверей. Двоих, самых надежных. Внутрь никого не пускать, даже если пожар начнется. Смена караула — только в моем присутствии.

— Будет сделано, — рявкнул Игнат.

Мы создали идеальную иллюзию неприступности. Но в этой броне была одна трещина. Мы знали, что заднее окно в моем кабинете, выходящее к глухой стене склада, имеет слабую задвижку. Я лично подпилил ее накануне так, чтобы снаружи ее можно было отжать ножом. И чтоб наверняка — «случайно» оставил ставни незапертыми, лишь прикрытыми.

Наступила ночь. Лагерь утих, только пыхтела дежурная машина на водоотливе да перекликались часовые на вышках.

Мы с Игнатом сидели внутри кабинета. В полной темноте. Я — за портьерой у окна, Игнат — за шкафом с бумагами. Мы не шевелились, стараясь даже дышать через раз.

Часы пробили два. Тишина давила на уши.

— Не придет, — едва слышно шепнул Игнат. — Испугался.

— Жди, — одними губами ответил я.

В три часа ночи я услышал шорох.

Едва уловимый скрип дерева о дерево. Снаружи. Прямо за моей спиной.

Потом тихо звякнуло лезвие ножа, просунутое в щель между рамами. Задвижка, которую я подпилил, податливо щелкнула.

Рама медленно поползла внутрь. Потянуло холодным ночным воздухом.

В проеме показался темный силуэт. Человек двигался мягко, стараясь не издавать ни звука. Он перетек через подоконник, тихо опустившись на пол. Замер. Прислушался.

Я видел его смутные очертания. Он был невысок, коренаст.

Незнакомец подошел к несгораемому шкафу. Достал из кармана что-то звякнувшее — отмычки⁈

Я удивился. Обычный работяга ломом бы действовал. Этот работал тонко. Щелчок, еще один. Замок шкафа, старый и не самый сложный, поддался опытным рукам.

Дверца скрипнула. Человек протянул руку, хватая заветный тубус с «чертежом».

В этот момент я чиркнул кресалом.

Вспышка ослепила привыкшие к темноте глаза.

— Не дергайся! — рявкнул я, наводя револьвер в грудь вора.

Одновременно с этим из-за шкафа выпрыгнул Игнат, сбивая человека с ног мощным ударом плеча. Тубус покатился по полу. Вор хрипнул, пытаясь вырваться, но Игнат заломил ему руки за спину так, что суставы захрустели.

— Лампу! — крикнул я.

В кабинет ворвался Степан. Желтый свет залил помещение, выхватывая из темноты перевернутый стул, рассыпанные бумаги и фигуру на полу, придавленную коленом Игната.

— Ну, давай посмотрим, кто у нас такой любопытный, — зло сказал я, подходя ближе.

Игнат рывком поднял голову пленника.

Я замер. Рука с револьвером опустилась сама собой.

На меня смотрели полные ужаса и слез глаза. Седая борода тряслась.

Это был не беглый каторжник. И не наемный убийца.

Это был Потапыч. Лука Потапыч. Мастер-слесарь. Человек, который своими руками выточил клапана для моей первой паровой машины. Дед, которого уважала вся артель, к которому я сам ходил за советом, когда мы ставили водяное колесо. Старообрядец, не пивший ни капли, честнейший мужик.

— Ты⁈ — выдохнул я. Мир качнулся. — Потапыч… Как⁈

Старик заскулил, уткнувшись лицом в половицы.

— Не губи, Андрей Петрович… Христом-Богом молю… Не губи…

— Подними его, — сказал я Игнату. Голос мой был ледяным, чужим.

Игнат вздернул старика на ноги и швырнул на стул. Потапыч сидел, ссутулившись, пряча глаза. Его руки, натруженные, в масле и въевшейся металлической пыли, дрожали.

— Говори, — я сел напротив, положив револьвер на стол. — Зачем? Песок в машину — твоя работа?

Он кивнул, всхлипнув.

— Ремень подрезал?

— Я…

— Зачем⁈ — я ударил кулаком по столу. — Я тебе золотом платил! Я тебя лечил, когда ты спину сорвал! Ты же мастер, Потапыч! Ты же железо чувствуешь, как живое! Как ты мог песок… в свое детище⁈

Старик поднял на меня глаза. В них было столько боли, что моя ярость запнулась.

— Дуняша… — прошептал он. — Внучка моя. И дочь, Марья.

— Что с ними?

— Они там… В деревне остались. Ну куда бабам на прииск. А неделю назад… человек пришел. От приказчика тамошнего. Письмо принес.

Он трясущейся рукой полез за пазуху. Игнат дернулся было перехватить, но я жестом остановил его.

Потапыч достал мятый, засаленный листок.

— На, читай, барин…

Я развернул бумагу. Кривые буквы, дешевые чернила.

«Ежели хочешь внучку живой видеть, да чтоб дочь по рукам не пошла в солдатских казармах, делай, что велено. Машины у Воронова ломай. Тихо ломай, чтоб на износ походило. А как случай будет — чертежи его новые выкради. Сделаешь — отпустим твоих баб. Не сделаешь — Дуняшу в бордель продадим, а Марью в шахте сгноим».

Я сжал бумагу в кулаке. Сволочи. Демидовские псы. Они знали, куда бить. Нашли самое слабое место. Не жадность, не страх за свою шкуру, а любовь.

— Я не хотел, Андрей Петрович… — старик плакал, слезы текли по морщинам, оставляя светлые дорожки на грязном лице. — Мне тот песок, что в масленку сыпал, как ножом по сердцу был. Но Дуняша… Ей же двенадцать годков всего… Они же звери…

В кабинете повисла тишина. Игнат тяжело дышал, глядя в сторону. Он тоже знал Потапыча.

Я встал и подошел к окну. За стеклом была тьма.

Что мне делать?

По законам военного времени — а мы были на войне — диверсанта полагалось расстрелять. Или повесить на воротах в назидание другим. Если я прощу его — это слабость. Завтра каждый второй начнет ломать станки, оправдываясь шантажом. Дисциплина рухнет.

Но если я убью его… Я убью мастера. Я убью деда, которого сломали. Я стану таким же зверем, как Демидов.

И что это даст? Демидов найдет другого. У многих здесь семьи остались «за ленточкой». Всех не перевешаешь.

Анна была права. Мертвый враг бесполезен. Живой враг — это проблема. А вот сломленный враг, которому дали надежду… это оружие.

Я резко повернулся.

— Игнат, выйди.

— Андрей Петрович, опасно… — начал начальник охраны.

— Выйди! — повторил я. — Жди за дверью.

Игнат вышел, недовольно зыркнув на старика.

Я остался с Потапычем один на один.

— Слушай меня, Лука, — сказал я тихо. — Я могу тебя сейчас пристрелить. И буду прав. Ты предал артель. Ты предал меня. Ты предал свой труд.

Старик опустил голову еще ниже.

— Стреляй, барин. Все одно — жизни нет. Если узнают, что я попался — внучку убьют. А если не сделаю — тоже убьют. Тупик.

— Тупик — это когда крышка гроба заколочена, — жестко сказал я. — А пока мы дышим — выход есть.

Я взял со стола тубус с «чертежом».

— Ты должен был передать это?

— Да. Сказали — в дупло старого дуба положить, что у развилки на Чертовом логу. Завтра к ночи.

— Хорошо. Ты положишь.

Потапыч поднял голову, глядя на меня с недоумением.

— Барин?

— Ты продолжишь работать на них, Лука. Но делать будешь то, что скажу я. Мы будем кормить их дезой. Ложью. Они получат этот чертеж. Пусть ломают голову над этой галиматьей. Пусть тратят время и деньги, пытаясь отлить пушку, которая взорвется при первом выстреле.

Я наклонился к нему, глядя в глаза.

— А насчет твоих девочек… Я не Господь Бог, обещать чудо не могу. Но у меня есть люди. Такие люди, которые могут достать черта из преисподней. Пластуны. Казаки. Мы вытащим их, Лука. Слышишь? Я сделаю всё для этого.

В глазах старика затеплилась надежда. Робкая, дрожащая, как огонек свечи на ветру.

— Правда, Андрей Петрович? Неужто… можно?

— Можно. Но ты должен стать моим оружием. Ты будешь докладывать им о поломках, которых не было. О бунтах, которые мы придумаем. Ты станешь их глазами и ушами… слепыми и глухими.

— Я все сделаю, — зашептал он, хватая мою руку и пытаясь поцеловать. Я отдернул ладонь. — Я зубами землю грызть буду! Только спаси их!

— Вставай, — сказал я устало. — Иди умойся. И чтобы никто не знал. Для всех — мы спугнули вора и он сбежал. Понял?

— Понял, барин.

— Иди, Потапыч. Игнат проводит.

Когда старик, шатаясь, вышел, я рухнул в кресло. Сил не было. Было мерзкое, липкое чувство внутри. Игры шпионом, шантаж, двойные агенты…

Во что я превращаюсь?

Дверь приоткрылась. Вошла Анна. Она не спала, ждала развязки.

— Этот человек… я так понимаю, он был хорошим? — спросил она. Она видела, как Игнат выводил его.

— Да.

— Ты его отпустил?

— Я его завербовал, — поправил я. — Теперь он наш двойной агент. Он передаст «чертеж». Демидов успокоится на время, думая, что у него есть человек внутри. А мы получим время.

Анна подошла и положила руку мне на плечо.

— Это хитрый ход, Андрей. Но правильный.

— Правильный… — усмехнулся я горько. — Знаешь, Аня, я начинаю понимать Николая Павловича. Власть — это не только парады. Это умение копаться в грязи и не терять лица.

— Главное — потом отмыться, — тихо сказала она.