Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 9

После того как я швырнул через бедро одного из богатейших людей Империи, Екатеринбург стал для меня не просто враждебным. Он стал раскаленной сковородой, на которой весело шкворчало мое репутационное масло. Сбежать в Волчий лог, спрятаться за каменной спиной домны и частоколом штуцеров казалось самой разумной мыслью. Но разумная мысль — это для тех, кто хочет просто выжить. А я хотел победить.

Чтобы победить, нужно было добить юридическую гидру.

— Андрей Петрович, вы понимаете, что мы ходим по краю? — Степан нервно ерошил волосы, сидя за столом в нашей временной конторе, которую мы сняли в доме глуховатой вдовы на окраине. — Губернатор в шоке. Заводчики в ярости. Демидов, говорят, пишет депешу самому Государю.

— Пусть пишет, — я стоял у окна, глядя на мокрую, серую от осенней мороси улицу. — Пока письмо доедет до Петербурга, пока вернется ответ… У нас есть время. Степан, мне нужны эти бумаги. Окончательные. С печатями такой гербовости, чтобы от одного их вида у жандармов глаза слезились.

— Я работаю, — вздохнул управляющий. — Писарь в Казенной палате наш, но ему нужно время, чтобы все оформить задним числом и подложить в реестры. Дня три, не меньше.

— Три дня, — эхом отозвался я. — Хорошо. Я остаюсь.

— Вы⁈ Здесь? Андрей Петрович, это безумие. Вас же каждый чиновник в лицо теперь знает как «того сумасшедшего, что Демидова уронил». Вам бы в тайгу…

— Если я сбегу сейчас, это будет выглядеть как трусость, — отрезал я. — Я должен показать, что мне не страшно. Что я здесь по праву. Занимайся, Степан. А я пойду… проветрюсь.

Я вышел на улицу, подняв воротник сюртука. Охрану я с собой не взял. Игнат, конечно, будет в бешенстве, но мне нужно было подумать в тишине. Без лязга оружия и сопения за спиной.

Ноги сами вынесли меня к городскому пруду. Серый гранит набережной блестел от дождя. Людей почти не было — погода разогнала праздных гуляк по теплым гостиным, где сейчас, я не сомневался, главной темой было моё «самбо» на паркете Дворянского собрания.

Я шел, вдыхая сырой воздух, пахнущий тиной и дымом. Мысли крутились вокруг Анны. Её лицо, когда она вышла вперед и закрыла меня собой… В этом было столько отчаянной смелости, столько жизни, что у меня до сих пор щемило где-то под ребрами.

И тут я увидел её.

Это было настолько кинематографично, что я невольно усмехнулся. Она стояла у чугунной решетки, глядя на воду. Одна. Без компаньонки, без лакея, без зонтика. Её пальто из темного сукна промокло на плечах, шляпка чуть сбилась набок.

Для девицы её круга это было не просто неприлично. Это был бунт.

Я подошел тихо, стараясь не напугать.

— Вы снова рассчитываете нагрузку на конструкции, Анна Сергеевна? — спросил я, становясь рядом. — Боюсь, плотина выдержит, даже если мы оба прыгнем.

Она не вздрогнула. Просто повернула голову. На её щеках заиграл нездоровый румянец, а глаза лихорадочно блестели.

— Андрей Петрович, — выдохнула она, и пар вырвался изо рта облачком. — Я надеялась, что встречу вас. Хотя статистика была против.

— Статистика — продажная девка империализма, — буркнул я (фраза из будущего вылетела сама собой, но она, кажется, не заметила странности). — Что вы здесь делаете? Одни? В такую погоду?

— Дышу, — она отвернулась к пруду. — В доме дяди дышать стало нечем. После вчерашнего… Павел запер меня. Сказал, что отправит в монастырь или выдаст замуж за первого встречного старика, лишь бы подальше от позора.

— Он мстительный ублюдок.

— Он испугался, Андрей Петрович. Впервые в жизни он почувствовал, что земля может уйти из-под ног. Вы его напугали. А страх делает людей жестокими.

Мы помолчали. Шум воды заполнял паузы.

— Пойдемте, — я тронул её за локоть. — Вы промокнете и заболеете чахоткой, а мне потом отвечать перед историей за гибель единственной женщины, которая понимает в паровых котлах.

— Куда?

— В кофейню. Тут за углом была, я видел. Там тепло и пахнет булками. И по слухам подают неплохой кофе.

Она посмотрела на меня с сомнением. Пойти с мужчиной в кофейню. Одной. Без ведома опекуна. Это было падение в бездну социальной смерти.

— Ведите, — просто сказала она. — Мне уже все равно.

Кофейня оказалась тихой, полутемной и почти пустой. Сонный официант, не признав во мне скандального «борца» (слава богу, газеты с портретами тут еще не печатали так оперативно), принес нам горячий кофе и сдобные булочки с корицей.

Мы сели в дальнем углу, за ширмой. Анна сняла мокрые перчатки. Её руки, тонкие, аристократичные, чуть дрожали, когда она обнимала горячую чашку.

— Это безумие, — прошептала она, глядя в кружку. — Я сижу с вами, пью кофе, а мой дядя, наверное, уже рассылает ищеек.

— Пусть ищет, — я отломил кусок булки. — Анна, скажите честно… Зачем вы вступились за меня? Вы же понимали, чем это грозит.

Она подняла глаза. В полумраке кофейни они казались огромными и темными, как омуты.

— Потому что вы настоящий, Андрей.

Она впервые назвала меня по имени, без отчества. Это прозвучало как выстрел.

— Вокруг меня — манекены, — её голос окреп, в нем зазвенели нотки той самой стали, что поразила меня на балу. — Они едят, спят, интригуют, женятся по расчету. Они пусты, Андрей. Дядя Павел, полковник фон Шлиппе, губернатор… Это декорации. Картон, раскрашенный под золото. А вы… вы пахнете железом. Вы делаете вещи. Реальные вещи.

Она подалась вперед, и аромат её духов, смешанный с запахом дождя, ударил мне в голову.

— Я задыхаюсь там, Андрей. Меня учат вышивать гладью и улыбаться, когда хочется кричать. Мне говорят: «Анна, твое дело — украшать гостиную». А я… я хочу строить. Я хочу понимать, как работает мир. Я читаю ваши статьи в технических журналах… простите, не ваши, а английских инженеров, но вы делаете то же самое! Вы меняете реальность.

Я смотрел на неё и видел не капризную барышню, уставшую от балов. Я видел родственную душу. Человека, которому тесно в рамках своего века, своего пола, своего сословия.

— Это не романтика, Анна, — сказал я жестко, чтобы сбить этот пафос, но не оттолкнуть. — Это грязь. Это пот. Это риск, что завтра твой завод сожгут, а тебя самого пристрелят из-за угла. У меня на руках мозоли не от игры на рояле, а от лома.

— Я знаю, — она кивнула. — Я видела ваши руки. И я завидую.

— Завидуете?

— У вас есть цель. У вас есть своё дело. А меня хотят продать, как племенную кобылу, какому-нибудь старику с титулом, чтобы поправить дела рода. Я не хочу быть вещью, Андрей. Я хочу быть… соратником.

Слово повисло в воздухе. Соратник. Не жена, не любовница. Соратник.

Я протянул руку через стол и накрыл её холодные пальцы своей ладонью. Она не отдернула.

— Вы понимаете, что я сейчас в состоянии войны с вашим родом? — спросил я тихо. — Если вы встанете на мою сторону, обратной дороги не будет. Вас проклянут. Лишат наследства.

— Наследство уже проиграно дядей в карты, — горько усмехнулась она. — А проклятия… Я их не боюсь. Я боюсь прожить жизнь впустую.

В этот момент я понял одну вещь. Я больше не могу её отпустить. Не потому, что она красивая. Не потому, что она Демидова. А потому, что в этом диком, чужом для меня мире я впервые встретил человека, который говорил на одном со мной языке. Языке действия.

— Анна, — сказал я, глядя ей в глаза. — Я не могу обещать вам балов и спокойной жизни. Но я могу обещать вам дым, грохот, чертежи паровых машин и возможность самой решать свою судьбу. И, возможно, пулю, если мы где-то ошибемся.

— Звучит как лучшее предложение руки и сердца, которое я получала, — она улыбнулась, и я увидел, как у неё на щеке появилась ямочка. — Хотя вы, конечно, не делали мне предложения.

— Пока нет, — серьезно ответил я. — Сейчас я предлагаю вам союз. Шпионский, если хотите. Вы ведь знаете планы дяди?

Её лицо стало серьезным.

— Знаю. Он собирает людей, Андрей. Таких, чтоб умели устраивать несчастные случаи так, что комар носа не подточит.

Я сжал её руку сильнее. Это уже серьезно. Профессионалы.

— Спасибо, Анна. Это ценная информация.

— Мне пора, — она с неохотой высвободила руку и начала надевать перчатку. — Если хватятся…

— Я провожу.

— Нет! — она испуганно вскинулась. — Если нас увидят вместе на улице…

— Мы выйдем через черный ход. И я посажу вас на извозчика за два квартала отсюда. Никто не увидит.

Мы вышли в сырые сумерки. Дождь усилился. Я нашел извозчика, заплатил ему вперед щедро, так, чтобы он забыл лица пассажиров.

Когда она уже сидела в пролетке, я задержал дверцу.

— Мы еще увидимся? — спросил я.

Она посмотрела на меня из темноты экипажа.

— Я найду способ, Андрей. Инженер всегда найдет решение, верно?

— Верно.

Она уехала, растворившись в дождливой мути Екатеринбурга. А я остался стоять на мостовой, чувствуя, как внутри разгорается новый пожар. И это было посильнее домны. Теперь у меня была не просто цель выжить и построить завод. Теперь у меня появился еще один повод сломать хребет Демидовской империи.

Нужно было забрать её оттуда. Любым способом.

Я развернулся и быстро зашагал к нашей конторе. Степан, наверное, уже с ума сходит. Пусть. У меня для него была новая задача. И она ему очень не понравится.

Степан ждал меня не в конторе, а прямо на улице, нервно расхаживая под козырьком крыльца. Он напоминал маятник старых часов, у которого сорвало пружину: шаг влево, шаг вправо, резкий поворот. Увидев меня, он не бросился навстречу, как обычно, а замер, словно гончая, учуявшая дичь.

— Андрей Петрович! — выдохнул он, едва я подошел ближе. Лицо его было серым, как екатеринбургское небо, и даже в сумерках я заметил, как мелко дрожит у него левое веко. — Слава Богу. Я уж думал, посылать Игната по всем кофейням.

— Что случилось? — спросил я, открывая дверь и пропуская его вперед, в тепло натопленной прихожей. — Жандармы постучались? Или губернатор решил отменить свой бал задним числом?

— Бал — это цветочки, — мрачно отозвался Степан, стряхивая капли дождя с плеч. Он прошел в мой временный кабинет, плотно прикрыл дверь и сразу же начал выкладывать на стол бумаги из старого кожаного портфеля. Руки у него тряслись так, что один лист спланировал на пол. — Тут ягодки поспели. Волчьи.

Я поднял упавший лист. Это была копия какого-то прошения, написанная быстрым, смазанным почерком писаря, который явно торопился.

— Читай, — кивнул Степан. В его голосе не было привычного чиновничьего подобострастия, только голая, звенящая тревога. — Это мне мой человек из губернской канцелярии полчаса назад передал. Рисковал головой, между прочим.

Я пробежал глазами по строкам. Канцелярит девятнадцатого века был зубодробительным, но суть я уловил мгновенно.

«…касательно незаконного удержания крепостных душ и заводских мастеровых… считать заключенные контракты ничтожными ввиду отсутствия правомочий… признать беглыми преступниками… подлежат немедленному возвращению законному владельцу под конвоем…»

— Они идут ва-банк, — констатировал я, бросая лист на стол. — Демидов решил не пачкать руки дуэлями. Он решил использовать самый страшный каток Империи — судебную машину.

— Именно, — Степан рухнул на стул и закрыл лицо руками. — Я этого боялся больше всего. Убийцу можно пристрелить. Бандита можно перекупить. А вот судью, которому уже занесли чемодан ассигнаций из Петербурга, не перешибешь ничем, кроме другого такого же чемодана.

— Что конкретно они задумали? — я сел напротив, чувствуя, как внутри снова собирается холодный ком, вытесняя недавнее тепло от встречи с Анной. Романтика закончилась, едва начавшись. Реальность ударила под дых.

— Все просто, как удар ломом, — глухо отозвался Степан, не отнимая рук от лица. — Демидов подал иск. Он утверждает, что все наши вольнонаемные — это беглые крепостные, которых он «временно» отпустил на оброк, а теперь требует назад. А те, кто действительно вольные… ну, их контракты якобы подписаны под давлением или являются подложными.

— Бред, — отрезал я. — У нас есть долговые расписки. Я их выкупил. Есть подписи каждого рабочего в присутствии свидетелей.

— Вы не понимаете, Андрей Петрович, — Степан наконец поднял голову. Глаза его были красными от бессонницы. — В суде не важна правда. Важно, на чьей стороне судья. А мой человек шепнул, что судье Неедову вчера доставили бочонок «французского вина» прямиком из демидовского погреба. И это только аванс.

Он потянулся к бумагам, выудил еще одну.

— Схема такая: на днях будет закрытое заседание. Без нас. Вынесут заочное решение о признании контрактов ничтожными. Объявят людей в розыск. И сразу же, в тот же день, выпишут предписание исправнику и жандармскому управлению: обеспечить возврат собственности.

— Силовики, — понял я.

— Да. К нам придут не приставы с бумажками. К нам придет рота солдат или казачья сотня. С официальным приказом: «Вернуть беглых». И если мы окажем сопротивление — это бунт. Каторга. Виселица.

Я встал и подошел к окну. Вид на мокрую улицу больше не успокаивал. Теперь каждый прохожий казался шпионом, каждый экипаж — вестником беды.

— Значит, они хотят забрать людей, — медленно проговорил я. — Обезглавить завод. Если заберут мастеров — Илью Петровича, Кузьму, литейщиков — домна встанет. Мы захлебнемся. Производство умрет, а меня посадят на цепь, как банкрота и мошенника.

— Или повесят, если кто-то из силовиков «случайно» погибнет при задержании, — добавил Степан. — Андрей Петрович, нам надо бежать.

Я резко обернулся.

— Бежать? Куда? В Сибирь? В Китай?

— На прииск, — Степан начал лихорадочно собирать документы в папку. — Здесь нам делать нечего. В городе мы как на ладони. Нас арестуют прямо в постелях, как только подпишут бумагу. Нужно возвращаться в Волчий лог. Немедленно.

— И что мы будем делать в логу? Отстреливаться от регулярной армии? Савельев, конечно, лих, но против пушек он не попрет.

— Бумажная оборона, — глаза Степана лихорадочно блестели. — Единственный шанс. Мы должны успеть подготовить встречный вал документов. Жалобы в Сенат, прошения на Высочайшее имя, свидетельские показания, заверенные не местным подкупленным нотариусом, а… придумаем кем. Мы должны завалить их бюрократией так, чтобы у жандармов руки опустились это разгребать.

— Собирайся, Степан, — скомандовал я, запихивая револьвер за пояс. — Времени на жалобы в Сенат сейчас нет. Если они перекроют выезды из города, мы окажемся крысами в бочке. Писать будешь в Волчьем логу, под охраной казаков.

Степан кивнул, лихорадочно сметая бумаги в портфель. Его руки тряслись, чернильница чуть не опрокинулась, но он удержал её в последний момент, оставив на столешнице черную кляксу, похожую на раздавленного паука.

— Экипаж? — спросил он, щелкая замком саквояжа.

— Игнат подготовит. Мы выйдем через задний двор, огородами.

Я накинул плащ, чувствуя, как холодная тяжесть оружия на боку придает уверенности. Бегство — это паршиво, но стратегическое отступление — это классика. Главное — вырваться на простор, в тайгу, где мои законы работают лучше, чем законы Российской Империи.

Мы уже шагнули к двери, когда в неё постучали.

Не робко, как просители, и не требовательно, как жандармы, готовые выбить косяк. Это был короткий, сухой, властный стук. Стук человека, который знает, что ему откроют.

Степан замер, побелев как полотно. Я жестом показал ему отойти в глубь комнаты, к тени от шкафа, а сам положил руку на рукоять револьвера под плащом.

— Кто?

— Курьер из канцелярии Его Превосходительства, — донеслось из-за двери. Голос был ровным, безэмоциональным, как скрип пера.

Я выждал секунду, прокручивая варианты. Стрелять? Глупо. Не открывать? Если это арест, то за дверью не один курьер, а взвод.

Я открыл.

На пороге стоял всего один человек. Молодой, подтянутый фельдъегерь в мундире, мокром от дождя. С его треуголки капала вода, стекая на блестящие пуговицы, но он стоял так прямо, словно был на параде. За его спиной, в темноте улицы, я не увидел ни солдат, ни жандармов. Только мокрая мостовая и тусклый фонарь.

— Господин Воронов? — спросил он, цепко оглядев меня.

— Допустим.

— Пакет. Срочный. Лично в руки.

Он протянул конверт из плотной бумаги, запечатанный красным сургучом с губернаторским гербом. Я взял его левой рукой, не убирая правую с револьвера.

— Распишитесь в получении.

Он протянул планшет и карандаш. Я черканул закорючку, чувствуя себя персонажем плохой пьесы, где в последнем акте вешают ружье, которое не выстрелило.

— Благодарю.

Фельдъегерь козырнул, развернулся через левое плечо и исчез в ночи так же внезапно, как появился. Я быстро захлопнул дверь и задвинул засов.

— Что там, Андрей Петрович? — прошептал Степан, выглядывая из-за шкафа.

Я подошел к лампе и сломал печать. Бумага хрустнула в тишине комнаты, как сухая ветка.

Текст был коротким. Никаких витиеватых приветствий, никаких светских реверансов, как в приглашении на бал. Только сухие, рубленые фразы, от которых веяло холодом казенного кабинета.

'Андрей Петрович!

Настоящим предписываю Вам явиться завтра, к девяти часам утра, в мою резиденцию для конфиденциальной и крайне важной беседы. Отлагательств дело не терпит.

Губернатор А. А. Есин'.

Я перечитал дважды. Это звучало не как приглашение на чай, а как приговор.

— Читай, — я протянул лист Степану.

Управляющий пробежал глазами по строкам и без сил опустился на стул, прямо поверх своего пальто.

— Всё, — выдохнул он. — Это ловушка. Если мы не явимся — нас объявят в розыск за неповиновение власти. Если явимся…

— … то нас могут арестовать прямо в приемной, — закончил я за него. — Или предложат сделку, от которой нельзя отказаться. Например, отдать всё Демидову и уехать в кандалах на Сахалин.

— Надо бежать, Андрей Петрович! Прямо сейчас! Плевать на письмо! Скажем, не получали! Курьер ошибся!

— Там моя подпись в реестре, Степан, — я устало потер переносицу. — Бюрократия нас поймала.

В этот момент дверь снова скрипнула. На этот раз — задняя, ведущая во двор. Мы оба дернулись, Степан схватился за сердце.

В комнату бесшумно скользнул Игнат.

С него текло ручьями. Он был в простой сермяге, похожий на обычного бродягу, но глаза его горели недобрым, цепким огнем. Быстро оглядел комнату, увидел бледного Степана, губернаторский конверт на столе…

— Плохо дело, Андрей Петрович, — сказал он вместо приветствия, стряхивая воду с шапки. — Гостиница обложена.

— Жандармы? — спросил я.

— Если бы, — Игнат фыркнул. — Люди Демидова вероятно. Я двоих срисовал у коновязи, еще трое трутся у черного хода, под видом нищих. Глазастые, сволочи. Пасут каждый выход.

— Они видели курьера?

— Видели. И очень обрадовались. Один сразу побежал докладывать — наверное, самому Павлу Николаевичу.

Игнат подошел ко мне, понизив голос:

— Но это полбеды. Я своих парней послал тракт проверить, на выезде. Там засада, Андрей Петрович.

— Подробности, — потребовал я, чувствуя, как внутри сжимается пружина.

— Верстах в пяти от заставы, где дорога через осинник идет. Дерево повалено свежее. И в кустах шевеление. Не разбойники лесные, нет. Уж больно грамотно сидят, сектора перекрывают. Человек десять, с ружьями. Это не грабеж, Андрей Петрович. Это ликвидация.

Тракт был единственной нормальной дорогой к Волчьему логу.

Картина складывалась ясная и страшная.

С одной стороны — губернатор с его «важным разговором», который мог закончиться казематом. С другой — наемные убийцы Демидова на дороге, которым плевать на законы и письма. Нас взяли в клещи.

— Значит, так, — медленно проговорил я, глядя на пляшущий огонек лампы. — Если мы сбежим сейчас, мы попадем в засаду. Ночью, под дождем, на чужой территории. Шансов прорваться — пятьдесят на пятьдесят, и то, если повезет. Но даже если повезет — домой всем составом не вернемся.

Степан вздрогнул.

— Если пойдем к губернатору — выиграем время, но можем потерять свободу, — продолжил я рассуждать вслух. — Но Демидов ждет, что мы побежим. Засада — это его главный козырь. Он хочет решить вопрос без суда, в лесочке, и списать всё на «лихих людей». А губернаторское письмо… губернатор хочет говорить.

Я поднял глаза на своих соратников. Игнат был спокоен, как удав, готовый к прыжку. Степан дрожал, но смотрел на меня с надеждой.

— Мы не побежим, — сказал я твердо.

— Андрей Петрович! — вскрикнул Степан. — Это самоубийство!

— Самоубийство — это ехать сейчас в лес под пули демидовских наемников, — отрезал я. — Игнат, твои люди смогут обеспечить безопасность здесь, в доме, до утра?

— Сможем, — кивнул он.

— Отлично. Мы остаемся.

Я взял губернаторское письмо и аккуратно сложил его.

— Демидов думает, что загнал меня в угол. Он думает, что я буду метаться между страхом перед властью и страхом смерти. Но он забыл одно: я не играю по его правилам.

Я подошел к Степану и положил руку ему на плечо.

— Разбирай портфель, Степан. Ночь будет длинной. Нам нужно подготовить такие аргументы для губернатора, чтобы завтра утром он понял: посадить меня в тюрьму ему будет дороже, чем отпустить.

— А как же… засада? — тихо спросил управляющий.

— А засада пусть мокнет, — усмехнулся я, чувствуя, как холодная ярость сменяется азартом игрока, идущего ва-банк. — Пусть ждут. Завтра я пойду к Есину. И я пойду туда не как обвиняемый. Я пойду туда как партнер, которого пытаются убить на вверенной ему территории. Посмотрим, что скажет Его Превосходительство, когда узнает, что на его дорогах хозяйничают частные армии. В конце концов, у нас с ним есть и свои договоренности.