Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 7

Триумф — это не фанфары и не золотой дождь с небес. Триумф пахнет серой, горелым мясом и раскаленным железом.

Я стоял, оглушенный ревом толпы и гулом остывающего металла, глядя, как серая корка затягивает багровое зеркало в формах. Люди кричали. Архип что-то орал мне в ухо, тряс за плечо, его лицо, похожее на маску черта, скалилось в безумной улыбке. Кузьма, забыв про усталость, плясал какой-то дикий танец вокруг канавы, размахивая шапкой.

— Есть! Есть чугун! Живой! — доносилось со всех сторон.

Это была истерика облегчения. Мы выжили. Мы пробили блокаду. Мы сделали то, что считалось невозможным для кучки каторжников и беглых крестьян в глухой тайге. В этих серых слитках, еще дышащих убийственным жаром, была наша жизнь. Наши лопаты, наши рельсы, наши пушки, если придется.

— Осторожней там! — крикнул я, заметив, как один из новеньких, молодой парень с испуганными глазами, слишком близко подошел к краю литейной канавы, пытаясь рассмотреть чудо поближе.

Но мой голос потонул в общем ликовании.

И тогда это случилось.

Всегда есть этот момент. Секунда, когда удача, устав улыбаться, скалит зубы. Жидкий чугун — субстанция коварная. В одной из форм, видимо, осталась влага.

Пш-ш-Бах!

Звук был резким, хлестким, словно выстрел из пистолета прямо над ухом. Из середины остывающей формы вырвался пузырь пара, разрывая вязкую пленку металла. Фонтан ослепительно-белых брызг взметнулся вверх.

Крик разрезал воздух, мгновенно оборвав радостный гул.

Тот самый парень, Володька, кажется, схватился за лицо и рухнул на колени, воя нечеловеческим голосом.

— ВРАЧА!!! — заорал я, срываясь с места быстрее, чем осознал происходящее.

Толпа шарахнулась в стороны, освобождая место. Я подлетел к парню. Он катался по земле, пытаясь содрать с лица невидимую маску боли. Запах паленой кожи и волос ударил в нос, смешиваясь с серным духом домны.

— Руки! Держите ему руки! — скомандовал я, падая рядом на колени.

Игнат и Архип навалились на парня, прижимая его к земле. Он бился в конвульсиях, хрипел, из горла вырывались булькающие звуки.

Я склонился над ним. Брызги металла попали на щеку и шею. Мелкие, с булавочную головку капли уже остыли, превратившись в черные оспины, вплавленные в плоть. Но самая страшная рана была на плече — там прогорела рубаха, и металл въелся глубоко.

Слава Богу, глаза целы. Парень успел зажмуриться или отвернуться.

— Тимофей! Чего встал⁈ Сумку давай! — рявкнул я на подбежавшего фельдшера, который застыл столбом при виде орущего парня.

Тимофей суетливо протянул мне кожаный саквояж. Мои руки работали сами по себе, включая рефлексы «Скорой», вбитые годами практики в прошлой жизни. Там, в двадцать первом веке, я видел и похуже. ДТП, ножевые, ожоги… Здесь всё было грубее, но принцип тот же.

— Спирт! — я выхватил ту самую фляжку, что Игнат приготовил из остатков запаса. — Лей на бинт, не жалей!

Парень дернулся, когда я начал обрабатывать края ожогов.

— Терпи, казак, атаманом будешь! — приговаривал я, хотя знал, что боль сейчас адская. — Глаза целы, жить будешь. Шрамы украшают мужчину, девки любить будут пуще прежнего.

Я говорил всякую чушь, зубы заговаривал, пока мои пальцы быстро срезали пригоревшую ткань и накладывали повязки. Пинцетом я осторожно удалил застывшие капли металла с кожи. Крови было немного — ожог сразу прижег сосуды.

— Всё, всё, отпускайте, — выдохнул я через пару минут, вытирая руки окровавленной тряпкой. — Тимофей, вколи ему морфий… тьфу, лауданум дай, капель двадцать. И в лазарет. Следить, чтоб нагноения не было. Повязки каждый день менять.

Игнат и Архип подняли обмякшего парня. Толпа стояла молча, подавленная. Праздник кончился. Реальность снова напомнила о себе запахом боли.

Я встал, отряхивая колени. Ноги гудели, руки тряслись — отходняк после напряжения. Я обвел взглядом людей. Они смотрели на меня испуганно, виновато, ожидая разноса или слов утешения.

Но утешать я не собирался. Жалость здесь — плохой советчик.

— Видели⁈ — мой голос сорвался, но я заставил себя говорить жестко, рублено. — Видели, как это бывает?

Я подошел к Архипу, который всё еще держал окровавленную тряпку.

— Железо ошибок не прощает. Оно не злое, не доброе. Оно горячее. Ему плевать, кто вы — герой, мастер или дурак, подошедший поглазеть. Одно неверное движение — и вы калеки.

Я ткнул пальцем в сторону дымящихся форм.

— Володьке повезло. Глаза остались. А мог бы слепым до конца дней ходить, милостыню просить. Вы этого хотите? Чтобы ваши дети вас поводырями водили?

Толпа молчала. Мужики прятали глаза, переминались с ноги на ногу.

— С сегодняшнего дня, — я чеканил каждое слово, — к домне в рубахах не подходить. Запрещаю.

Я повернулся к Степану, который стоял бледный как полотно.

— Степан!

— Да, Андрей Петрович…

— На складах есть кожа? Сыромятина, выбраковка, хоть старые седла?

— Найдем, Андрей Петрович. Бычьи шкуры были, что с города привезли…

— Всё собрать. Войлок, сукно самое толстое, что есть. Шкуры. Завтра же посадить баб шить.

Я начал загибать пальцы, глядя на Илью Петровича, мастера плавки:

— Фартуки — до земли, из толстой кожи. Нарукавники — чтоб до локтя закрывали. Гетры на сапоги — искры в голенища летят, я сам видел, как вы пляшете. Шапки войлочные, с полями. И очки.

— Очки? — переспросил Илья Петрович. — Где ж мы стекла столько возьмем, барин? Дорого это.

— Сетки! — отрезал я. — Мелкую латунную сетку сделайте. Или насверлите в жести дырок мелких, как в дуршлаге. Пусть видно хуже, зато глаза целы будут. Без этой сбруи к летке никого не пускать. Увижу кого голым — выпорю лично, а потом выгоню. Мне здесь живые мастера нужны, а не обгорелые головешки. Понятно?

— Понятно, Андрей Петрович, — глухо отозвался мастер. — Дело говорите.

Напряжение спало. Люди поняли: барин не просто орет, он дело делает. Заботится, по-своему, по-звериному, но заботится.

Я подошел к остывающим формам. Жар уже не обжигал, а грел. Серый, ноздреватый металл лежал в песке тяжелыми брусками.

— Архип, — позвал я. — Дай клещи.

Кузнец протянул мне длинные кузнечные клещи. Я ухватил крайний слиток — штык, как его называли. Он был тяжелым, килограммов десять. От него всё еще шло тепло, пробивавшее даже через расстояние.

Я поднял его. Руки дрогнули от веса, но я удержал.

Черный, шершавый, некрасивый кусок чугуна.

— Вот оно, — сказал я тихо, но в тишине меня слышали все. — Наша свобода.

Я повернулся к Игнату, к Степану, к Раевскому.

— Демидовы перекрыли нам кислород. Они думали, мы задохнемся без их железа. Они думали, мы приползем на коленях, вымаливая лопату или гвоздь.

Я поднял слиток выше, чувствуя, как его тяжесть наливает мышцы силой.

— Вот ответ. Это наш металл. Мы его сварили из грязи и упрямства. Теперь мы сами себе хозяева.

Я бросил слиток обратно в песок. Глухой удар прозвучал как точка в конце предложения.

— Архип!

— Аюшки?

— С Ильей Петровичем, — я кивнул на мастера. — Готовьтесь ко второй плавке. Печь не глушить. Теперь она должна работать как часы. Посменно. С кормёжкой, с отдыхом, но без остановок.

— Будет исполнено.

Я развернулся и побрел к конторе. Адреналин отпускал, и наваливалась свинцовая усталость. Рука, которую я обжег при пробивке летки, начинала немилосердно ныть.

Сзади снова поднимался шум. Но теперь это был не радостный рев и не крики ужаса. Это был деловой гул. Стук молотков, скрежет лопат, команды десятников. Звук маховика, который начал раскручиваться, и остановить его теперь не сможет ни одна сила на Урале.

Я зашел в кабинет, рухнул в кресло, не раздеваясь. Завтра мы начнем ковать нашу новую реальность. И пусть Демидовы подавятся своей злобой. У нас теперь есть железо. А у кого железо — у того и правда.

Курьер выглядел здесь, в Волчьем логу, так же неуместно, как балерина в забое.

Я стоял на крыльце своей конторы, вытирая промасленной ветошью руки, черные от графитовой смазки. Вокруг гудел поселок: ритмично ухала паровая машина, звякали цепи подъемников, а от домны тянуло тяжелым, сернистым духом «большой металлургии». Жизнь здесь пахла потом, железом и углем.

А от этого надушенного хлыща на породистом жеребце пахло хорошим сукном и дорогим табаком.

— Господин Воронов? — брезгливо спросил он, не спешиваясь. Его взгляд скользнул по моей грязной куртке, по сапогам, облепленным глиной, и остановился на лице.

— Он самый, — ответил я. — С чем пожаловали?

Курьер поморщился. Он выудил из кожаной сумки плотный конверт с сургучной печатью.

— Пакет от Его Превосходительства, господина губернатора Есина. Лично в руки.

Он протянул конверт, стараясь не коснуться моей грязной руки. Я усмехнулся и нарочито медленно забрал послание. Бумага была плотной, дорогой, шершавой на ощупь. Герб губернии, вдавленный в красный сургуч, смотрел на меня с немым укором.

— Ответ нужен будет? — спросил я, вертя конверт.

— Не велено, — процедил курьер, разворачивая коня. — Велено лишь доставить.

Он дал шпоры, и его жеребец, всхрапнув, рванул прочь от этого «ада», поднимая фонтаны пыли. Курьер спешил покинуть место, где люди работают руками, а не перекладывают бумажки.

Я проводил его взглядом, затем сломал печать.

Внутри лежал лист с золотым тиснением. Каллиграфический почерк, завитушки, высокий слог.

«Андрей Петрович… Имею честь пригласить Вас на ежегодный Осенний бал… Общество лучших людей губернии… Надеюсь на приятную беседу о судьбах нашего края…»

Я хмыкнул. Бал. Танцы, шампанское, декольте и эполеты.

— Степан! — крикнул я, не оборачиваясь.

Управляющий, который, словно тень, уже материализовался в дверях конторы, подошел ближе.

— Что там, Андрей Петрович? Неужто ревизия опять? Или жандармы?

— Хуже, Степан. Гораздо хуже. Танцевать зовут.

Я протянул ему приглашение. Степан пробежал глазами по строчкам, и лицо его, до этого озабоченное текучкой, стало серым и серьезным. Он понимал язык этой бумаги лучше, чем я — язык домны.

— Это не бал, Андрей Петрович, — тихо сказал он, опуская лист. — Это вызов, как вы говорите — «на ковер».

— Догадываюсь, — я зашел в кабинет, бросив приглашение на стол, заваленный чертежами. — «О судьбах края» он поговорить хочет. Читается как: «Какого черта, Воронов, ты сманил половину рабочих с заводов Демидовых и устроил у себя республику?»

— Именно так, — кивнул Степан, закрывая дверь. — Слухи дошли до верха. То, что мы мастеров с Невьянского перетянули, да еще с такой помпой, Есина напугало. Демидовы, поди, уже все пороги ему обили с жалобами на «разбойника Воронова». Теперь губернатор хочет лично послушать вашу версию.

— Явка с повинной, значит, — констатировал я, наливая себе воды из графина. — Хочет понять: правду ли ему нашептали про беженцев от Демидовых или же брехня всё это. Если я там опозорюсь или покажу слабину — сожрут. Если буду слишком наглым — испугаются и тоже сожрут, но уже со страху.

Степан подошел к окну, заложив руки за спину. В его позе появилось что-то от того старого чиновника, которым он когда-то был.

— Вам придется ехать, Андрей Петрович. Отказ будет воспринят как оскорбление и признание вины.

— Я поеду. Вопрос в том, как.

— Как равный, — жестко сказал Степан, поворачиваясь ко мне. — Вы должны быть там не «лапотником», которому повезло найти жилу. Не выскочкой из грязи. Вы должны показать им, что вы — фигура. Что за вами не просто железо и золото, а… порода.

Я посмотрел на свои руки. Мозоли, въевшаяся копоть, шрам от ожога.

— Порода, говоришь? Степан, я забыл, когда последний раз вилку держал не как лопату. Я здесь живу в ритме «три смены через одну». Какой к черту этикет?

— Вот этим мы и займемся, — безапелляционно заявил Степан. В его глазах загорелся огонек. — До бала две недели. За это время, Андрей Петрович, я выбью из вас прораба и сделаю, если не дворянина, то человека, которого не стыдно посадить за один стол с губернатором.

— Ты? — я удивленно поднял бровь.

— Я, — с достоинством подтвердил он. — Вы забыли, Андрей Петрович? Я двадцать лет в канцелярии просидел. Я видел, как люди карьеры делали одним поклоном. И как рушили их одной неверно сказанной фразой. Я знаю этот террариум изнутри.

Начался ад. Только теперь это был не ад физического труда, а пытка хорошими манерами.

Степан взялся за дело с той же дотошностью, с какой я строил домну. Он превратил мой вечерний час отдыха в муштру.

— Спину! — командовал он, расхаживая по моему кабинету с линейкой в руках. — Андрей Петрович, вы входите в залу, а не в забой! Плечи развернуть! Подбородок выше! Вы не ищете под ногами самородки, вы смотрите поверх голов! Взгляд должен быть… скучающим, но внимательным. Как у сытого волка.

Я стоял посреди комнаты, чувствуя себя идиотом.

— Степан, это цирк. Мои деньги говорят громче моей осанки.

— Ваши деньги там есть у каждого второго, — парировал он. — А вот манеры… Если вы войдете туда, шаркая ногами и сутулясь, они решат, что вы — случайность. Калиф на час. И начнут вас клевать. Они акулы, Андрей Петрович. Они чуют запах «мужика» за версту. Вы должны пахнуть властью.

Он заставлял меня ходить. Кланяться. Представляться.

— Нет! — морщился Степан. — Не «здрасьте». И не руку тяните первым! Вы ждете. Если губернатор протянет — пожимаете. Коротко, твердо, но не ломаете ему пальцы, как вы это с Архипом делаете! Это рукопожатие, а не соревнование кто кому кисть сломает!

Мы репетировали диалоги. Степан играл роль то ехидной купчихи, то надменного жандармского полковника.

— «Андрей Петрович, ходят слухи, что у вас на приисках укрываются беглые каторжники…» — елейным голосом спрашивал он, изображая воображаемого собеседника.

— Да пошли они… — начинал я.

— Нет! — Степан хлопал линейкой по столу. — Ответ неверный! Вы улыбаетесь. Лишь уголками губ. И говорите: «Ваше Превосходительство, слухи — это удел праздных умов. На моих предприятиях трудятся исключительно вольные люди по контракту. Порядок и законность — мои главные принципы». Повторите.

— Степан, меня стошнит от этого елея.

— Тошнить будете потом, в кустах. А там — улыбаться и показывать уверенность.

Помимо «дрессуры», мы занялись разведкой и экипировкой.

Вопрос костюма встал ребром. Мой «походно-полевой» стиль годился для тайги, но в Дворянском собрании меня бы приняли за лакея. Тот, в котором я был прошлый раз — Степан забраковал, сказав, что это будет неуважение появиться в одном и том же одеянии второй раз подряд.

— Фрака у вас нет, и сшить не успеем — портного такого уровня в округе нет, — рассуждал Степан, перебирая ткани, которые мы извлекли из сундуков «пришлых» дворян (мадам Леблан любезно пожертвовала отрезы английского сукна, которые берегла на черный день). — Сюртук — слишком просто. Купеческий кафтан — сразу запишут в старообрядцы или в «темное царство».

— И что тогда?

— Мундир, — решил Степан. — Вернее, его подобие. Сюртук военного кроя, но без знаков различия. Темно-синее сукно, стоячий воротник, строгий покрой. Это, во-первых, скроет тот факт, что вы не умеете носить фрачную пару, а во-вторых, придаст вам вид человека дела. Инженера или офицера в отставке. Это вызывает уважение.

Шить посадили мадам Леблан и еще пару женщин из бывших городских. Они колдовали три дня. Примерки меня выматывали больше, чем плавка чугуна.

— Не вертитесь, Андрей Петрович! — шипела француженка, ползая вокруг меня с булавками во рту. — Здесь должна быть талия!

— У меня там револьвер обычно висит, мадам, — бурчал я.

— На балу револьверы не носят, мон шер. Там убивают словами.

Параллельно шла работа с информацией. Степан, задействовав свои старые связи (у него, как оказалось, остался знакомый переписчик в губернаторской канцелярии), добыл списки гостей.

Мы сидели вечерами, и я зубрил досье, как студент перед экзаменом.

— Та-ак… — я брал очередной листок. — Полковник Жандармерии фон Шлиппе. Любит карты, ненавидит либералов. В долгах.

— Верно, — кивал Степан. — С ним говорить о порядке, о том, как вы боретесь с пьянством. Намекнуть, что поддерживаете «твердую руку». Денег в долг не давать — не вернет, но и врагом станет, если откажете грубо. Лучше проиграть ему рублей пять за столом. Это будет взятка, которую он примет с честью.

— Купец первой гильдии Харитонов.

— О, это старый лис. Владеет мельницами и винокурнями. Будет щупать насчет поставок хлеба. С ним — только о цифрах. Уважает тех, кто умеет считать. Сами не предлагайте ничего, ждите.

— Представитель Демидовых… некто Азанчеев. Управляющий округом.

Я посмотрел на Степана. Тот помрачнел.

— Это главный враг. Будет провоцировать. Пытаться выставить вас дикарем и вором. Скорее всего, поднимет тему «украденных» мастеров громко, при всех.

— И что мне делать?

— Держать удар. Спокойно. С документами в руках. У нас будут копии контрактов, долговых расписок. Вы не вор, Андрей Петрович. Вы — спаситель. Вы выкупили долги, вы дали работу. Поверните это так: «Я спас губернию от голодного бунта бывших демидовских рабочих». Губернатор это оценит. Для него бунт страшнее, чем гнев Демидова.

Мы прорабатывали каждый сценарий. Степан не жалел меня. Он тыкал в мои слабые места: в незнание французского (выучили пять дежурных фраз, чтобы вежливо отказаться от беседы на языке), в резкость суждений, в привычку смотреть собеседнику в переносицу, как перед ударом.

— Взгляд мягче, Андрей Петрович! — стонал он. — Вы не прицеливаетесь! Вы светский лев!

В день отъезда я стоял перед зеркалом в своей спальне. Из стекла на меня смотрел чужой человек.

Темно-синий, почти черный сюртук сидел идеально, подчеркивая ширину плеч, но не сковывая движений. Белоснежная сорочка (Марфа крахмалила ее, кажется, до состояния фанеры) слепила глаза. Высокий воротник подпирал подбородок, не давая опустить голову. Сапоги — не мои рабочие говнодавы, а новые, из тонкой кожи, надраенные до зеркального блеска.

Волосы мне подстригли по-модному, убрав привычную лохматость. Даже бороду, которой я успел обрасти, привели в аккуратный, «европейский» вид.

— Ну, барин… — выдохнул Игнат, стоявший в дверях. — Прям генерал. Только эполет не хватает.

— Не люблю я это, Игнат, — я поправил манжеты. — Чувствую себя как в броне, только эта броня от пули не защитит.

— Зато от дурного глаза убережет, — усмехнулся казак. — Красиво. Внушительно. Видно, что не с горы свалился.

Степан вошел следом, неся папку с бумагами. Он оглядел меня критическим взглядом ментора, выпускающего ученика на сцену. Поправил складку на плече, смахнул несуществующую пылинку.

— Годно, — вердикт был кратким. — Вы готовы, Андрей Петрович.

— Напомни мне еще раз, Степан. Главное правило.

— Не суетиться, — отчеканил он. — Пауза — ваше оружие. Чем дольше вы молчите перед ответом, тем весомее он звучит. И помните: вы едете туда не просить. Вы едете показать, что с вами выгоднее дружить, чем воевать.

Я взял со стола перчатки.

— Игнат, охрана готова?

— Так точно. Десяток лучших. Савельев лично поведет конвой. Оружие скрытое, чтоб гостей не пугать, но под рукой.

— Хорошо. Едем.

Я вышел на крыльцо. Осенний воздух был чист и прохладен. Моя «империя» работала: гул завода, стук колес, далекие крики рабочих — все это звучало мощным аккордом за моей спиной.

А я ехал в логово волков. В самое сердце губернской интриги. Но теперь я знал: я не овца на заклание. Я такой же волк, только пришедший из другого леса. И зубы у меня стальные.

— Трогай! — скомандовал я, забираясь в экипаж.

Колеса зашуршали по гравию. Я уселся на сиденье, чувствуя, как тугой воротник давит на шею. Степан устроился рядом. Битва за легализацию моих мастеров началась. И проиграть её было страшнее, чем проиграть перестрелку в лесу. В лесу убивают быстро, а в свете — медленно, с улыбкой и под музыку.