Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 17

Игра началась с самого утра.

Я сидел за столом, растирая виски, а напротив, на краешке стула, ссутулившись, сидел Лука Потапыч. Руки его, черные от въевшейся металлической пыли, нервно теребили засаленную шапку. Он смотрел на меня как на икону, которая вдруг заговорила человеческим голосом и предложила сделку с дьяволом.

— Запоминай, Лука, — я говорил тихо, чеканя каждое слово. — Врать надо умело. Демидовские прихвостни не дураки, они в железе тоже смыслят. Если скажешь просто «сломалось», не поверят. Нужны детали.

— Какие детали, Андрей Петрович? — голос старика дрожал.

— Скажешь про футеровку. Что кирпич, тот самый, самодельный, начал крошиться в нижней части горна. Скажешь, что мы заметили трещину в кожухе, там, где лещадь. Что дутье уходит, давление падает. Понял?

Он закивал, шевеля губами, заучивая.

— Дальше. Руда. Скажи, что жила в «Волчьем» пошла пустая. Что мы гоним породу, выход металла упал на треть. Чугун идет серый, ломкий, с серой. Что я бегаю по цеху и ору, срывая голос, а Архип почернел от горя.

— Так ведь… — Потапыч поднял на меня влажные глаза. — Архип Игнатьич и так чернее тучи ходит из-за подшипника-то.

— Вот и отлично. Пусть его настроение работает на нашу легенду. И последнее, самое главное. Люди. Скажешь, что народ ропщет. Что пайки урезали. Что вчера в бараке подрались за лишнюю корку хлеба. Что шепчутся по углам: мол, барин проклят, и надо бежать, пока снегом не завалило.

Я подвинул к нему лист бумаги и огрызок карандаша.

— Напишешь это все. Своими словами, без заумностей. Как чувствуешь. Плачься им в письме. Пиши, что боишься бунта, что тебя самого тут пришибут. Чем больше страха, тем охотнее они поверят.

Потапыч взял карандаш. Рука его дрожала, но он вывел первую букву.

— А про чертеж тот… про пушку-то?

— Про чертеж напишешь, что видел, как его в сейф прячут, но добраться пока не можешь — охрана лютует. Скажи: «Жду момента, как караул ослабнет». Это даст нам время. Им нужна пушка, но еще больше им нужно знать, что я тону.

Когда дверь за стариком закрылась, я подошел к окну. Скоро эта весточка ляжет на стол кому-то из людей Демидова.

И Демидов должен улыбнуться. Люди всегда охотнее верят в то, чего страстно желают. Он хочет моей смерти, моего краха. Я подам ему этот крах на серебряном блюде. Пусть подавится.

Следующие пять дней тянулись очень медленно.

Мы играли спектакль для одного зрителя — незримого наблюдателя, который, я был уверен, все еще ошивался где-то поблизости, собирая крохи информации для хозяина.

Я приказал снизить темп работы домны. Мы стравливали пар в пустоту, создавая видимость аварийных остановок. Архип, посвященный в план, орал на рабочих так натурально, что даже лошади прижимали уши.

— Куда прешь, криворукий⁈ — разносилось над плацем. — Шлак идет! Опять летку забили!

На самом деле плавка шла штатно, но металл мы складировали внутри цехов, не вывозя на открытые площадки, чтобы не показывать реальные объемы.

Но самым трудным было изображать голод. Хотя изображать особо и не требовалось. Запасы таяли. Реально таяли. Я распорядился немного урезать норму выдачи мяса и масла, увеличив крупы и хлеб. В глазах людей появилось напряжение. Разговоры стали тише и злее.

— Что, барин, совсем худо? — спросил меня Петруха, когда я проходил мимо котельной. Он вытирал лицо грязной тряпкой, и я видел, как заострились его скулы.

— Худо, Петро, — честно ответил я, не сбавляя шага. — Но не смертельно. Потерпи. Скоро будет праздник.

— Да мы-то потерпим, — буркнул он. — Лишь бы совсем зубы на полку не положить.

Я шел в контору, чувствуя спиной взгляды сотен людей. Они верили мне. Пока верили. Но вера — ресурс исчерпаемый, как и уголь. Если обоз не вернется… если Савельев не прорвется…

Аня в эти дни почти не выходила из радиорубки. Она ловила каждый шорох в эфире, надеясь услышать условный сигнал от наших постов. Но эфир молчал.

На пятый день, ближе к вечеру, небо затянула сизая муть. Пошел первый настоящий снег — не крупа, а тяжелые, мокрые хлопья, которые залепляли глаза и тут же таяли, превращая грязь под ногами в ледяное месиво.

Я стоял на вышке у северных ворот, вглядываясь в стену леса. Рядом переминался с ноги на ногу Игнат.

— Должны быть, — сказал он, вытирая мокрый ус. — Ефим Григорьевич слово держит. Если сказал пять дней — значит, пять.

— А если их перехватили? — вслух озвучил я свой главный страх. — Если демидовские кордоны оказались плотнее?

— Ефим не дурак. Он по тракту не пошел бы. Да и Фома же с ними — выведет.

Вдруг Игнат напрягся, подавшись вперед.

— Андрей Петрович… Гляньте. Вон там, где ельник густой, у старой просеки.

Я прищурился. Сквозь пелену снега что-то темнело. Движение. Не на дороге, нет. Прямо из чащи, ломая кусты, выползало что-то большое, темное.

Лошадь. Морда в пене, бока ходят ходуном.

За ней — телега. Колеса облеплены грязью по самые оси.

Потом еще одна. И еще.

— Наши! — выдохнул Игнат и, забыв про субординацию, засвистел в два пальца.

Я скатился по лестнице вниз, чуть не пересчитав ступеньки копчиком.

Ворота распахнулись. Обоз втягивался на территорию лагеря тяжело, с натужным скрипом и хрипом лошадей. Десять подвод. Десять! Груженые так, что рессоры выгнулись в обратную сторону. Рогожа, укрывавшая груз, промокла и потемнела, но под ней угадывались округлые бока мешков и ящиков.

Савельев ехал на головной телеге, рядом с возницей. Есаул был страшен: тулуп порван, папаха сбита на затылок, лицо серое от усталости, но глаза горели торжеством.

Рядом, верхом на маленькой, мохнатой лошадке, ехал Фома. Он как всегда, был невозмутим, словно только что вернулся с лесной прогулки, а не из рейда по тылам врага.

— Принимай, Андрей Петрович! — хрипло гаркнул Савельев, спрыгивая в грязь. Ноги его подогнулись, но он устоял, хлопнув ладонью по борту телеги. — Доставили! До зернышка!

Вокруг уже собирались люди. Рабочие бежали с цехов, побросав инструменты. Запахло не только мокрой шерстью, но и хлебом — тем особым, сытным духом, который исходит даже от сырой муки.

— Как прошли? — спросил я, пожимая руку есаулу. Ладонь у него была ледяная и жесткая, как кора. — Мы думали, там стена.

Савельев кивнул на Фому.

— Ему кланяйся. Я таких троп отродясь не видел. Мы ж не дорогой шли. Мы, почитай, звериными лазами ползли. Через гари, через болота старые, в обход всех кордонов.

Фома степенно слез с лошади, поправил ружье за спиной.

— Демидовские люди на большаке стоят, — сказал он тихо, своим привычным спокойным голосом. — Жгут костры, водку пьют. Ждут, когда мы сами к ним выйдем. А мы волчьей тропой, по кряжу. Там телега с трудом, конечно, но прошла. Пришлось, гать мостить дважды, да деревья валить…

— Двух коней загнали насмерть, перепрягать пришлось. Туши забрали. — добавил Савельев, мрачнея. — Но груз весь здесь. Мука, крупа, солонина. Сало. Овес для коней. На месяц хватит, если экономить. А там и зимник встанет, по льду легче будет.

Я смотрел на подводы. Десять телег. Это была не просто еда. Это была жизнь. Это была победа.

— Разгружать! — скомандовал я, и голос мой зазвенел от облегчения. — Живо! Все на разгрузку! Муку в сухой амбар! Мясо на ледник! Сегодня полная пайка всем! И по чашке водки мужикам — за здоровье есаула и Фомы!

Лагерь взорвался криками «Ура!». Люди кинулись к телегам. Усталость, злость, страх — все смыло волной радости.

Я нашел глазами Игната. Тот стоял чуть в стороне, улыбаясь в усы.

— Видишь? — сказал я ему. — Воевать можно не только пушками. Логистика, брат. И знание местности.

— И мозги, — добавил подошедший Степан.

Управляющий, который все эти дни ходил серым от ужаса, теперь сиял, как новый самовар. Он держал в руках пухлый пакет.

— Андрей Петрович, тут Савельев еще и почту прихватил. От наших людей в городе. Через старосту передали.

Мы прошли в контору. Там было тепло, Марфа уже растопила печь.

Я разорвал пакет. Внутри лежало несколько донесений, написанных торопливым почерком агентов Степана — тех самых, которых он завербовал в Ирбите приглядывать за ситуацией.

Я пробежал глазами по строчкам и почувствовал, как напряжение последних дней отпускает, стекает с плеч тяжелой водой.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила Анна.

Я поднял голову и улыбнулся — впервые за неделю искренне, зло и весело.

— Клюнуло, — сказал я, бросая письмо на стол. — Демидов отозвал своих скупщиков.

— Как отозвал? — не поверил Степан.

— А вот так. Пишут, что Павел Николаевич пребывает в прекрасном расположении духа. Устроил попойку для своих приказчиков в тех краях. Сказал, что «Воронов спекся».

Я ткнул пальцем в бумагу.

— Он получил донесение от Потапыча. Про треснувшую домну, про голод, про бунт. И поверил. Агент пишет, что Демидов решил прекратить тратить деньги на блокаду. Зачем платить втридорога за овес, если, по его мнению, мы и так передохнем через неделю? Он решил просто сидеть на берегу и ждать, когда мой труп проплывет мимо.

Степан рухнул на стул и расхохотался — нервно, с икотой.

— Ай да Потапыч! Ай да старый лис! Обманул! Самого Демидова обманул!

— Не Потапыч обманул, — покачала головой Анна. — Это ты его обманул, Андрей. Ты сыграл на его гордыне. Он так хотел твоей смерти, что поверил в первую же сказку, которая это подтверждала.

— Демидов снял посты с дальних деревень, — продолжил я читать. — Закупки прекращены. Цены на фураж поползли вниз. Блокада снята, господа. Он думает, что мы в агонии, а мы…

Я подошел к окну. Снег валил все гуще, скрывая следы обоза, скрывая заводские трубы, скрывая нашу маленькую крепость от всего мира.

— А мы только что получили шанс не просто выжить, — закончил я. — Мы получили время, чтобы ударить в ответ.

Тишина, опустившаяся на дороги вокруг моих приисков после снятия демидовской блокады, была обманчивой. Это была не тишина мира, а то напряженное затишье, когда хищник, уверенный, что жертва уже бьется в агонии, лениво отходит в сторону, чтобы не пачкать лапы в крови.

Демидов поверил. Старый лис проглотил наживку Потапыча, как голодная щука — блесну. В его кабинетах, должно быть, уже пили шампанское, празднуя кончину выскочки Воронова.

Я стоял у окна конторы, глядя на то, как густой, пушистый снег засыпает плац. Зима вступала в свои права, укрывая тайгу белым саваном. Красиво. И смертельно опасно, если твои амбары пусты. Обоз Савельева привез нам передышку на месяц, но зима на Урале длится полгода.

Дверь распахнулась, впуская клуб морозного пара и Степана. Мой управляющий выглядел не так, как обычно. Исчезла его привычная суетливость, страх в глазах сменился хищным блеском, какой бывает у каталы, увидевшего в рукаве козырного туза. Он сбросил тулуп прямо на лавку, даже не отряхнув снег, и с грохотом опустил на мой стол толстую, распухшую от закладок учетную книгу.

— Андрей Петрович, — выдохнул он, и голос его дрожал не от холода, а от азарта. — Вы не поверите. Рынок… он сошел с ума.

— Что случилось? — я оторвался от окна. — Цены снова взлетели?

— Наоборот! — Степан почти выкрикнул это слово. Он раскрыл книгу, тыча пальцем в колонки цифр. — Рухнули! Обвалились! Как подкошенные!

Я нахмурился, подходя ближе.

— Объясни.

Степан перевел дух, налил себе воды из графина, выпил залпом и затараторил, глотая окончания слов:

— Смотрите сами. Демидов ведь как действовал? Скупал всё подчистую. Овес, муку, крупы, солонину. Скупал по тройной, по четверной цене! Создавал дефицит. А куда он это всё девал?

— На склады, вестимо. Не жрал же он это в одно горло.

— Верно! — Степан ударил ладонью по столу. — На склады! Он забил амбары в Нижнем Тагиле, в Невьянске, даже в Ирбите арендовал лабазы. Думал, что мы продержимся до весны, что душить нас придется долго. А тут — бац! Потапыч доносит, что мы всё, «спеклись». Что завод стоит, печь треснула, а я, то есть вы, бегаете тут и волосы на себе рвете.

Я начал понимать, к чему он клонит.

— Демидов решил, что война окончена?

— Да! — глаза Степана горели. — Он решил, что мы — трупы. А зачем тратить деньги на войну с трупами? И главное — зачем платить за хранение огромных запасов зерна, которое гниет и которое ему самому не нужно? У него свои заводы снабжены, а этот излишек — мертвый груз.

Степан перевернул страницу.

— Сегодня утром мои люди вернулись с ярмарки в Верхотурье. Там паника, Андрей Петрович. Приказчики Демидова выбросили на рынок всё, что скупили за последний месяц. Всё сразу! Огромными партиями! Они хотят вернуть хоть часть денег, обналичить товар перед зимой, чтобы не тратиться на охрану и отопление складов.

Я усмехнулся. Экономика — жестокая дама. Если вывалить на рынок гору зерна, цена на него упадет ниже плинтуса.

— И почем нынче овес? — спросил я тихо.

— За бесценок, — прошептал Степан благоговейно. — Дешевле, чем до блокады было. Купцы в шоке, перекупщики воют, цены летят вниз каждый час. Мука — пятак за пуд, если оптом. Овес — вообще копейки. Демидовские торопятся, им велено сбросить балласт до Рождества.

Я сел в кресло, чувствуя, как внутри разгорается то самое чувство, которое было у меня, когда мы запускали первую паровую машину. Чувство правильности момента.

Враг хотел уморить нас голодом, скупив всю еду. Теперь он вышвырнул эту еду обратно, думая, что мы уже не можем её купить.

— Степан, — сказал я, глядя ему в глаза. — Сколько у нас золота в свободных средствах?

— В кассе? — он быстро прикинул в уме. — После продажи последней партии металла и того, что привезли с собой… Тысяч пятнадцать ассигнациями наберется. И векселя еще на пять. Серебром есть семь тысяч.

— Хватит, — кивнул я. — Слушай мою команду. Поднимай всех. Всех своих знакомых, кумовьев, стряпчих, мелких торгашей, которых ты прикормил в городе. Всех, кто может держать лицо и торговаться.

Я подался вперед.

— Мы скупаем это. Всё.

Степан побледнел.

— Андрей Петрович, там объемы… Нам столько не съесть даже за год!

— Съедим, — жестко сказал я. — Зима долгая. Людей у нас прибавляется. А что не съедим — весной продадим втридорога, когда распутица начнется. Но главное не в этом. Главное в том, чьё это зерно.

— Мы не можем покупать напрямую. Если демидовские приказчики узнают, что зерно идет к нам, они сожгут его прямо на торгах, но нам не отдадут. Нужна схема.

— Строй цепочку, — приказал я. — Пусть покупают староверы, пусть берут купчишки второй гильдии «для перепродажи в Сибирь», пусть берут якобы для казенных нужд или на винокурни. Дроби партии. Не бери всё одним куском. Сотня пудов там, две сотни здесь.

— Понял, — Степан уже строчил что-то в блокноте. — А везти как? Если пойдут обозы к нам — сразу вскроется.

— Везти кругами. Сначала на нейтральные склады. Арендуй сараи в глухих деревнях, на мельницах. Пусть полежит там неделю. А потом, ночами, малыми группами перетаскивать сюда.

— Это будет стоить денег, — предупредил управляющий. — Посредники свой процент возьмут.

— Плевать, — отмахнулся я. — Мы покупаем это зерно по бросовой цене. Даже с накруткой посредников это будет дешевле, чем мы могли мечтать. Действуй, Степан. Опустоши его склады. Пусть он финансирует наше выживание.

Следующая неделя превратилась в безумную карусель.

Степан исчез. Он мотался между Екатеринбургом, Ирбитом и Верхотурьем, меняя лошадей и внешность. Он плел паутину.

Я остался на хозяйстве, но мысли мои были там, на торгах. Мы ходили по лезвию ножа. Если бы хоть один болтливый перекупщик проговорился демидовскому приказчику, что «мука идет Воронову», вся схема рухнула бы. Мы бы потеряли деньги и, что хуже, потеряли бы шанс.

В лагере мы всё-таки, понемногу продолжали ломать комедию. Домны периодически дымили вполсилы. Рабочие, уже посвященные в курс дела бригадирами, ходили с унылыми лицами, но глаза их смеялись. Потапыч исправно строчил свои «донесения», расписывая ужасы голода и тоску, царящую в бараках.

— «…Нынче утром Архип подрался с интендантом из-за мешка пшена, — диктовал я старику очередной опус. — Кричал, что детей кормить нечем. Барин заперся в конторе и пьет горькую третий день, никого не пускает…»

Потапыч скрипел карандашом, старательно выводя каракули.

— Андрей Петрович, а про пьянку не перебор? — робко спросил он. — Вы ж в рот не берете.

— Пиши, — усмехнулся я. — Враг любит верить в пороки соперника. Пьющий Воронов им понятнее и приятнее, чем Воронов трезвый и злой.

А потом начали приходить обозы.

Первый появился в ночь на вторник. Не главный караван, а пробный шар. Пять саней, груженных мешками с овсом. Возница, кряжистый мужик-старообрядец, молча передал накладную Игнату.

Я вышел к саням. Вскрыл один мешок ножом. Золотистое, чистое зерно потекло на ладонь.

— Отборное, — оценил Игнат, пробуя зерно на зуб. — И сухое.

Я посмотрел на мешковину. Там стояло чернильное клеймо: «Н. Т. З.» — Нижне-Тагильские Заводы. И чуть ниже дата упаковки — месяц назад.

Я сжал зерно в кулаке. Это был овес, который Демидов купил, чтобы уморить моих лошадей. Теперь мои лошади будут жрать его и жиреть, готовясь таскать руду для моих печей.

— В амбар, — скомандовал я. — И клейма спороть. Нечего народ смущать.

Настоящий поток хлынул через три дня.

Степан вернулся, черный от бессонницы, но сияющий. За его спиной, растянувшись по зимнику на целую версту, ползла змея из подвод.

Это было величественное зрелище. Десятки, сотни саней. Лошади, покрытые инеем, фыркали, выпуская пар. Полозья скрипели на морозе, перемалывая снег.

Весь лагерь высыпал встречать этот караван. Люди стояли молча, не веря своим глазам.

Сани въезжали в ворота одни за другими. Мука. Крупа. Сахарные головы, завернутые в синюю бумагу. Бочки с солониной. Тюки с сукном (Степан и одежду прихватил, пользуясь случаем). Коробки с гвоздями, маслом, дегтем.

— Принимайте! — заорал Степан, спрыгивая с передних саней. — Принимайте гостинцы от Павла Николаевича!

Толпа взорвалась хохотом. Шутка дошла мгновенно.

Мы разгружали обоз до самого утра. Никто не ушел спать. Даже Анна, закутавшись в пуховый платок, стояла с учетной книгой, отмечая каждую позицию.

— Мука ржаная… Двести пудов… — бормотала она, и пар шел изо рта. — Пшеничная… Сто пятьдесят… Греча… Андрей, тут гречи на роту солдат на полгода!

— Бери выше, — я подтащил очередной мешок к весам. — На дивизию.

В разгар разгрузки одна бочка упала с телеги и раскололась. Архип тут же подскочил, спасая содержимое и, спустя мгновение, повернулся держа в руках огромный, окорок, извлеченный из треснувшей бочки с рассолом.

— Андрей Петрович, — прогудел он, и в его голосе слышалось благоговение. — Это ж мы его… того? Обмишурили?

— Мы его разорили, Архип, — поправил я, вытирая пот со лба. — Мы купили все это за треть цены. За те деньги, которые мы выручили, продав ему же наше первое золото. Круговорот капитала в природе.

Архип хмыкнул, взвешивая окорок на руке.

— Выходит, он сам нам зиму оплатил?

— Выходит так.

Я смотрел, как мои люди таскают мешки. Спины их распрямились. Исчез страх голода, который подтачивал дисциплину хуже любой диверсии. Амбары наполнялись под завязку. Мы забивали едой каждый свободный угол, каждый сухой подвал.

— Степан, — позвал я, когда последний воз въехал на двор.

Управляющий подошел, шатаясь от усталости.

— Сколько? — спросил я. — В итоге?

— Потратили шесть тысяч, — прохрипел он. — Но товару здесь, Андрей Петрович, тысяч на сорок по рыночной цене. Если б мы это сами покупали осенью, без этой демидовской «помощи»… мы бы по миру пошли.

— Шесть тысяч за спокойную зиму, — улыбнулся я. — Хорошая сделка.

Я поднял взгляд на небо. Светало. Бледное зимнее солнце вставало над тайгой, освещая горы провизии, лежащие посреди двора.

Где-то там, в Екатеринбурге, Павел Демидов, возможно, сейчас просыпался в своей шелковой постели, довольный собой. Он думал, что избавился от лишнего груза и заодно добил врага. Он не знал, что только что собственноручно зарядил мою пушку.

— Аня, — окликнул я девочку.

— Да?

— Передай по радио на «Глаз» и другие посты и прииски. Отбой режиму экономии. Восстановить полные пайки. И пусть… — я на секунду задумался. — Пусть передадут своим сменщикам, чтобы прислали кого-нибудь за провизией. Сало, табак, сахар. Людей надо побаловать.

Она улыбнулась — устало, но счастливо.

— Будет сделано, товарищ главный… Андрей Петрович!

Я оглядел свой, теперь уже по-настоящему неприступный, бастион. Мы были сыты. Мы были одеты. У нас был уголь, металл и машины.

— Потапыч! — гаркнул я.

Старик, помогавший скатывать пустые бочки, вздрогнул и подбежал.

— Я здесь, Андрей Петрович!

— Садись писать новое письмо.

— Опять про голод?

— Нет, — я зло усмехнулся. — Про голод хватит. Напиши, что… напиши, что барин совсем с катушек слетел. Что ходит по лагерю и смеется. А рабочие… рабочие с горя начали песни петь. Пусть Демидов думает, что это агония разума. Пусть расслабится еще сильнее. Нам нужно еще недели две тишины, чтобы запустить новый цех.

— Понял, барин! Сделаем в лучшем виде!

Я повернулся к Степану.

— Спать иди. Сутки спи. Заслужил.

Степан кивнул и побрел к конторе, волоча ноги.

Война пушками и война голодом закончились. Начиналась война инженеров.

Я сидел в конторе, сдвинув на край стола недопитый чай, который уже подернулся плёнкой. Передо мной лежал чистый лист ватмана. Свет лампы выхватывал из полумрака начерченные линии, которые я наносил уже третий час, стирал хлебным мякишем и наносил снова.

— Андрей, ты бы поспал, — тихо сказала Анна, заглядывая через плечо. Она неслышно вошла в комнату, принеся с собой запах мороза и свежего снега. — Третьи сутки над бумагой чахнешь.

— Нельзя спать, Аня, — пробормотал я, не отрываясь от чертежа. — Мы выиграли время, но мы не выиграли будущее. Пока мы льем чушки — мы просто сырьевой придаток. Богатый, зубастый, но придаток. Чтобы стать империей, нам нужно менять форму.

Я ткнул карандашом в центр листа.

— Нам нужен прокат.

— Прокат? — она подошла ближе, вглядываясь в схему. — Это… вальцы?

— Это прокатный стан, — поправил я. — Смотри. Сейчас как делают лист? Кузнецы молотами плющат. Долго, криво, дорого. А рельс? Рельс молотом не выкуешь, чтобы ровный был, на версты тянулся.

Я быстро набросал сбоку схему двух массивных цилиндров, вращающихся навстречу друг другу.

— Мы пропустим раскаленный блюм — болванку — через эту мясорубку. Металл потечет, как тесто под скалкой. За один проход мы получим то, над чем артель кузнецов будет потеть неделю. Листовое железо. Уголок. Швеллер. И, главное, рельс.

— Рельс… — повторила Анна задумчиво. — Ты все-таки хочешь тянуть дорогу в Екатеринбург? Железную?

— Хочу. Но не сразу. Сначала мы сделаем внутризаводские пути. От шахты до домны, от домны до склада. От прииска к прииску. Вагонетки катать — не тачки на горбу таскать. Производительность вырастет втрое.

Дверь скрипнула, и в контору, пригибая голову, вошел Архип. За ним, протирая очки, семенил Раевский. Мой «технический совет» был в сборе.

— Звали, Андрей Петрович? — прогудел кузнец, отряхиваясь от угольной пыли.

— Звал. Смотрите.

Я развернул ватман к ним.

— Архип, мне нужны валки. Чугунные, с отбеленным поверхностным слоем. Твердые, как алмаз, чтоб не крошились. Сможешь отлить?

Архип склонился над столом, шевеля губами. Его палец, толстый и черный, прочертил линию профиля.

— Форму-то я сделаю… — протянул он с сомнением. — Кокиль чугунный надобен, чтоб быстро остывало и корку дало. Но вес… Андрей Петрович, эта ж дура пудов на пятьдесят потянет каждая! Чем крутить будем?

— Машина, — ответил за меня Раевский, поправляя очки. Он уже схватил суть. — Наша паровая машина. Та, что на молоте стоит, имеет избыток мощности. Если сделать передачу…

— Не потянет напрямую, — отрезал я. — Металл сопротивляться будет. Ударная нагрузка порвет шатуны. Нам нужен маховик. Огромный, тяжелый маховик-накопитель инерции. И редуктор. Злые шестерни, Архип. Зуб в руку толщиной.

Кузнец почесал затылок, оставляя на лбу черную полосу.

— Шестерни… Это ж вытачивать надо. Или лить точно.

— Отливаем в землю, потом доводим напильником и притиркой. Ты же мастер.

— Мастер-то мастер, да задача… — он хмыкнул, но в глазах уже загорелся тот самый огонек, который я в нем так ценил. — А ежели сдюжим… Это ж мы листовое железо гнать сможем? Тонкое?

— Сможем, — кивнул я. — И не только листовое. Котлы клепать из него потом. Трубы сворачивать. Броню, если понадобится. Мы перестанем зависеть от кузнечного молота. Мы станем заводом полного цикла.

Раевский возбужденно заходил по комнате.

— Я рассчитаю передаточные числа! — бормотал он. — Андрей Петрович, нужна клеть. Жесткая станина, чтобы валки не разжало. Чугун тут не пойдет, лопнет. Нужны стяжки стальные.

— Возьмете оси от старых демидовских подвод, перекуем, — распорядился я. — Металл там дрянь, но если науглеродить — пойдет. Начинайте завтра же. Архип — формы и валки. Александр — расчет редуктора и станины. Анна — чертежи в чистовик.

— А вы? — спросил Архип.

— А я займусь политикой. Металлической политикой.

Обеспечив технический тыл, я перешел к реализации второй части плана. Нам нужны были союзники. Не Князь, где-то далеко в Петербурге, чье покровительство грело душу, но не спасало от ножа в спину, а соседи. Те самые мужики окрестных деревень, которых Демидов обирал десятилетиями.

Степан ждал меня на складе готовой продукции. Там, в холодных сумерках амбара, лежали штабели свежих чугунных чушек, отлитых уже после «блокады», и первая партия прутка, прокованного вручную под молотом.

— Местные пришли, — доложил Степан, кивая на приоткрытые ворота. — Кузнецы из Верхотурья, из Алапаевска двое, даже из-под Тагила один пробрался. Боятся, озираются, но жадность сильнее страха.

— Цену знают?

— Объявил, как велели. На тридцать процентов ниже, чем на заводах Яковлевых или Демидовых. Но только за наличные или за продукты по твердому курсу.

— Веди.

Мы вышли во двор. У весовой толпилось десятка полтора мужиков. Одеты кто во что горазд — тулупы, армяки, но руки у всех одинаковые: черные, узловатые клешни людей, всю жизнь гнущих железо.

Увидев меня, они стянули шапки.

— Здорово, мужики, — я подошел к ним. — За железом?

Вперед выступил коренастый бородач с прожженным фартуком, торчащим из-под зипуна.

— За ним, родимым, Андрей Петрович. Сказывают, у вас металл… чистый. Без серы. И мягок в ковке.

— Не врут, — кивнул я. — Моя домна на древесном угле работает, технология особая, дутье горячее. Сера выгорает. А то, что в пудлинговой печи доводим — так то почти сталь.

Я взял пруток, бросил его на наковальню, стоявшую тут же.

— Архип! Дай молот!

Кузнец подал мне кувалду. Я, не снимая сюртука, размахнулся и ударил по холодному концу прутка. Он согнулся, но не треснул.

— Видите? — я показал место сгиба. — Не ломается. Тянется. Подкову гнуть — одно удовольствие. Ось ковать — навека.

По толпе прошел одобрительный гул. Демидовский «свинский» чугун часто был хрупок, лопался на морозе.

— Почем отдашь, барин? — спросил бородач, прищуриваясь.

— Степан цену сказал.

Мужики переглянулись. Это было дешево. Неприлично дешево по нынешним временам.

— В чем подвох? — мрачно спросил кто-то из задних рядов. — Душу продать надо? Или в кабалу пойти?

— Подвох один, — я оперся на рукоять молота, глядя им в глаза. — Вы берете у меня. Постоянно. И никому другому этот металл не перепродаете, только изделия. Мне нужны сильные соседи. Мне нужно, чтобы в каждой кузнице от Соликамска до Тюмени знали: Воронов дает лучший металл и не дерет три шкуры.

— А ежели демидовские приказчики прижмут? — спросил бородач. — Они ж грозились: кто у Воронова купит — тому кислород перекроют. Угля не дадут, заказы казенные отберут.

— А вы им скажите, — я улыбнулся, хищно и зло, — что у Воронова не только цена добрая. У Воронова еще и память хорошая. И друзья есть… в Петербурге. И казаки есть.

Я подошел к бородачу вплотную.

— Слушай меня, Кузьма (я вспомнил, как называл его Степан). Вы всю жизнь на монополистов горбатились. Они цены взвинчивают — вы платите. Они качество роняют — вы молчите. Я вам даю волю. Экономическую волю. Вы на моем железе подниметесь. Косы, серпы, топоры, гвозди — все ваше будет дешевле и лучше. Люди к вам потянутся. Вы обрастете жирком.

Я обвел рукой горизонт.

— Я строю здесь не завод. Я строю крепость. Если вы со мной — вы под моей защитой. Если кто тронет вашу кузню за то, что вы мой металл берете — присылайте весточку. Мои люди приедут и очень вежливо объяснят обидчику, что он не прав.

Кузьма помолчал, теребя бороду. Потом полез за пазуху и достал потертый кошель.

— Взвешивай, барин. Тридцать пудов возьму. На пробу.

— Степан, отпускай! — скомандовал я.

Очередь зашевелилась. Кошели развязывались, монеты звонко сыпались на чашу весов.

Я отошел в сторону, наблюдая, как грузят железо. Это была не просто торговля. Я вязал узлы. Каждый этот мужик, вернувшись в свою деревню с моим дешевым железом, станет моим агитатором. Весь район поймет: Воронов — это выгодно. Когда (не если, а когда) Демидов попытается снова ударить, он увязнет в этой вязкой среде лояльности. Местные мужики вилами заколют любого чужака, который захочет спалить завод, дающий им хлеб.

Это был мой экономический пояс безопасности. Надежнее любого частокола.

— Андрей Петрович, — окликнул меня подошедший Игнат. — Там Елизар с Фомой вернулись с дальнего ручья. Зовут тепляки смотреть.

— Иду.

Мы вышли за территорию основного лагеря и углубились в лес. Снег здесь лежал по колено, но тропа была натоптана тысячами ног.

Зимняя добыча. «Безумие», как говорил Степан вначале. «Никто зимой золото не моет, вода стынет, грунт — камень».

Но я был из другого времени. Я знал, что простой — это смерть. А еще я знал термодинамику.

Мы вышли на поляну, и картина, открывшаяся мне, напоминала преисподнюю наизнанку. Среди белых сугробов стояли, прижавшись к склону оврага, низкие, приземистые строения из горбыля, засыпанные сверху землей и снегом. Из крыш торчали трубы, из которых валил густой дым.

Вокруг «тепляков» снег стаял, обнажив черную землю. Пар поднимался от грунта, создавая призрачную завесу.

Мы вошли в первый тепляк. Удар тепла в лицо был почти физическим. Внутри горели печи-буржуйки, сваренные Архипом из старых труб. Вдоль стен тянулись желоба.

— Работает? — спросил я Елизара.

Старовер огладил бороду, в которой запутались капли конденсата.

— Работает, Андрей Петрович. Огонь землю греет, она отходит. Мы шурфы бьем прямо изнутри. Грунт мягкий, как масло. Воду греем в котлах, подаем на промывку теплой.

Он подвел меня к колоде, где двое парней промывали песок в бутаре.

— Золотишко берем, — шепнул Елизар. — Жила здесь добрая. Летом до нее руки не дошли, вода стояла. А сейчас река встала, уровень упал, самое то выбирать со дна.

Я взял лоток. На дне, среди черного шлиха, тускло блеснули желтые искры.

— И много такого?

— На этой неделе два фунта взяли, — ответил Фома.

Два фунта зимой. Когда остальные прииски спят, а старатели пьют горькую, проедая летний заработок. Мы же снова превратили зиму в союзника.

— Людей меняйте чаще, — распорядился я. — Тут влажность высокая, потом на мороз выходят — так и до чахотки недалеко. Смены по четыре часа, не больше. И горячий сбитень всем на выходе, обязательно. Марфе скажу.

— Сделаем, — кивнул Елизар. — Мужики довольны. Сидеть в бараке тоскливо, а тут — и тепло, и копейка падает.

Я вышел наружу, вдыхая морозный воздух.

Где-то там, в конторе, лежали чертежи прокатного стана. Здесь, под землей, плавилась мерзлота, отдавая золото. На дороге скрипели сани, развозя мое железо по всему Уралу.

Я сжал кулак в перчатке.

Мы не просто выжили. Мы пустили корни. Железные, золотые, людские корни. И вырвать их теперь будет очень непросто.