Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 13

— Удивите меня, Воронов, — повторил Николай Павлович, и его слова повисли в воздухе тяжелее свинцовых туч.

— Сюда, Ваше Высочество, — я жестом пригласил его следовать дальше, уводя от плаца к более утилитарным постройкам.

Есин семенил сзади, стараясь не отставать, но при этом держаться на почтительном расстоянии от августейшей спины. Мы покинули идеально выметенный плац и направились к бревенчатому срубу, над которым вилась струйка дыма. Но это был не дым кузницы и не пар от машины. Это был запах печеного хлеба и… щей.

— Школа? — Николай приподнял бровь, увидев вывеску над крыльцом. Буквы были вырезаны старательно, но немного кривовато, явно детской рукой.

— И столовая при ней, — пояснил я, распахивая дверь.

Внутри пахло теплом, мелом и той особенной смесью запахов, которая есть только в местах, где много детей. Ученики — человек двадцать, от семи до двенадцати лет — замерли за партами. Учительница, Анна Григорьевна, побледнела так, что стала сливаться со своей белой блузкой, но нашла в себе силы сделать книксен.

Николай прошел между рядами. Его сапоги гулко стучали по дощатому полу. Он остановился возле вихрастого мальчишки, который судорожно сжимал грифель.

— Что решаем? — спросил Великий Князь, склоняясь над доской.

Мальчишка сглотнул, но ответил звонко:

— Задачу, Ваше Императорское Высочество! Ежели насос качает три ведра в минуту, а в зумпф прибывает два, то через сколько времени осушится яма объемом в сто ведер?

Николай хмыкнул.

— И каков ответ?

— Сто минут, Ваше Высочество! — отчеканил паренек.

— А если насос сломается через полчаса? — каверзно спросил Князь.

Пацан на секунду задумался, наморщив лоб.

— Тоды беда, Ваше Высочество. Нужно второй насос ставить, резервный! Андрей Петрович сказывал: без резерву в шахту не лезь!

Николай расхохотался. Громко, искренне. Он выпрямился и посмотрел на меня с нескрываемым интересом.

— Прикладная арифметика? Умно. Готовите смену?

— Кадры нужно растить, — кивнул я. — Эти дети через пять лет станут мастерами, машинистами, учетчиками. Они будут знать грамоту и механику лучше, чем многие столичные инженеры.

Мы вышли из класса и прошли в соседнее помещение. Столовая. Длинные столы, чисто выскобленные. На стене — грифельная доска с расписанием: «Понедельник — щи с говядиной, каша гречневая. Вторник — гороховый суп, рыба…».

— Меню? — Николай подошел к доске. — На неделю?

— Так точно. Чтобы не было воровства на кухне и чтобы рабочие знали, что их ждет. Прозрачность, Ваше Высочество.

Он ничего не сказал, но я видел, как в его глазах меняется выражение. Из образа «бунтовщика» и «шарлатана» я медленно перетекал в категорию «полезного чудака».

Следующий пункт — больница. Сруб стоял чуть на отшибе. Внутри — стерильная (насколько это возможно в тайге) белизна. Свежеоструганные стены побелены известью. Запах карболки перебивал запах хвои.

Тимофей, мой главный фельдшер, стоял навытяжку в чистом фартуке. На столе лежали инструменты — блестящие, вычищенные до зеркального блеска речным песком и золой. Рядом — стопки кипенно-белых бинтов. Не серых тряпок, которые обычно используют на заводах, а настоящей, вываренной ткани.

— Операционная? — Николай провел пальцем по краю стола. — Здесь?

— Здесь, Ваше Высочество. Шьем, вправляем, лечим грыжи. У нас смертность от травм упала в пять раз. Любая царапина обрабатывается немедленно. Спирт, прижигание.

— Бинты… — он взял в руки скатку. — Откуда такая роскошь?

— Своя прачечная. Вывариваем в щелоке.

Николай покачал головой.

— Воронов, вы понимаете, что в иных губернских лазаретах грязнее, чем у вас в таежном срубе?

— В иных губерниях не добывают золото и металл стратегического назначения, — парировал я. — А здесь люди — это капитал. Больной рабочий — убыток.

— Опять цинизм, — усмехнулся он, но уже без злобы. — Ладно. Больницы и школы — это похвально. Но я приехал смотреть железо. Ведите к домне.

Это был мой козырный туз.

Мы подошли к огромному сооружению, возвышающемуся над лагерем. Домна дышала жаром. Гул стоял такой, что приходилось повышать голос. Но это был не хаотичный шум, а мощная симфония индустрии.

Архип стоял у летки, готовый к выпуску. Я дал знак.

Рабочие, слаженно, как единый механизм, пробили глиняную пробку.

Огненная река хлынула в желоба. Искры взметнулись фонтаном, освещая лица людей красноватым отсветом. Жар ударил в лицо, заставляя отшатнуться даже гвардейцев свиты. Но Николай не отступил ни на шаг. Он смотрел на льющийся металл завороженно.

— Сталь? — крикнул он сквозь гул.

— Чугун высокого передела! — прокричал я в ответ. — Сейчас идет в пудлинговую печь, там пережигаем в сталь!

Мы прошли дальше, в цех, где стояли паровые молоты. Земля дрожала под ногами.

БАМ! БАМ! БАМ!

Огромная болванка под ударами молота превращалась в аккуратный брус. Пар вырывался из цилиндров ритмичными клубами.

Николай подошел к станку так близко, что адъютант попытался его удержать за локоть, но получил такой взгляд, что тут же отпрянул.

— Чья система? — спросил Великий Князь, указывая на механизм парораспределения. — Уатт?

— Нет! Своя! — я подошел к нему. — Золотник сбалансированный. Меньше трения, быстрее ход! Посмотрите сюда!

Я, забыв о субординации, увлек его к насосной станции. Там, в полумраке, работала моя гордость — насос для поддува. Огромное колесо вращалось с пугающей скоростью, нагнетая воздух в домну.

— Как решили проблему с уплотнением штока? — Николай моментально переключился на технический язык. Он снял перчатку и коснулся масленки.

— Сальниковая набивка с графитом и животным жиром, — пояснил я. — Держит три атмосферы. А вот здесь… — я показал на кривошип, — двойной подшипник скольжения. Бронза по стали. Износ минимальный.

— Бронза своя?

— Своя. Медь нашли в верховьях, олово привозное, но плавим сами.

Николай обошел машину кругом. Он присел на корточки, заглядывая под станину. Его мундир рисковал быть испачканным маслом, но, казалось, ему было все равно. Он видел не просто железо. Он видел инженерную мысль, воплощенную в металле посреди дикой тайги.

Он выпрямился, вытирая руки платком.

— Воронов… — он покачал головой. — У меня в Туле мастера бьются над клапанами год. А вы тут… из палок и глины собрали машину, которая работает ровнее швейцарских часов.

— Не из палок, Ваше Высочество. Из воли и русского ума.

— И где вы взяли чертежи?

— В голове, — я постучал пальцем по виску. — И в книгах. Немного английских, немного французских, а остальное — методом проб и ошибок.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Лед в его глазах окончательно треснул и растаял.

— Вы опасный человек, Андрей Петрович, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — С таким талантом можно либо Империю поднять, либо… перевернуть.

— Я предпочитаю поднимать, — твердо ответил я.

— Вижу, — он кивнул на работающий молот. — Вижу. Ладно. Железо вы мне показали. Школу показали. Но остался главный вопрос.

Он повернулся к мачте, торчащей над крышами.

— Тот самый «телеграф». Есин говорил о десяти верстах. Я вижу мачту здесь. Видел на заставе. Но где доказательство, что это не просто флагштоки?

Я глубоко вздохнул. Настало время фокуса, который мог стоить мне головы.

— Пройдемте в радиорубку, Ваше Высочество.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж конторы. Там, в небольшой комнатке, заставленной приборами, сидела Аня. Перед ней стоял ящик с катушками, конденсаторами (лейденскими банками) и когерером.

Николай оглядел аппаратуру с подозрением.

— И как это работает?

— Аня, вызывай заставу, — скомандовал я.

Девочка нажал на ключ.

Тр-р-р-р!

Искра с сухим треском проскочила между шарами разрядника. Запахло озоном.

Николай вздрогнул, но не отступил.

— И что сейчас происходит? — спросил он.

— Мы отправили волну. Невидимую. Она летит сквозь лес, сквозь дождь, сквозь горы. Сейчас на заставе зазвенит звонок.

Тишина. Секунды тянулись мучительно долго. Николай смотрел на меня, и в его взгляде снова начал зарождаться скепсис.

Вдруг молоточек на приемнике дрогнул и ударил по чашечке звонка.

Дзинь!

Потом еще раз. И еще. Четкая серия ударов.

Аня схватила карандаш и начала быстро записывать точки и тире на бумаге.

— Что там? — Николай подался вперед.

— Сигнал от Ивана с заставы «Глаз», — Аня подняла голову, протягивая листок. — Пишет: «Слышимость отличная. Гроза прошла стороной. На посту все спокойно».

Николай взял листок. Посмотрел на прибор. Посмотрел на меня.

— Вы хотите сказать, что человек за десять верст отсюда только что передал эти слова? Мгновенно?

— Так точно, Ваше Высочество. Без проводов.

Великий Князь медленно опустился на стул. Он был потрясен. Железо, домны, школы — это он мог понять. Но это…

— Если это правда, Воронов… — прошептал он. — Если это можно поставить на корабль… В крепость…

— Можно, — сказал я. — И нужно.

Николай задумался.

— Если это фокус, я не стану в нем участвовать как ассистент. Я стану судьей.

Он обернулся к свите. Есин все еще топтался у входа, боясь дышать. Адъютант Князя, стоял у окна с каменным лицом, но глаза его бегали по комнате, выискивая скрытые провода или зеркала.

— Барон, — позвал Князь ротмистра. — Вы пишете быстро?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество.

— Напишите записку. Текст произвольный. Короткий, но сложный. Такой, чтобы его нельзя было угадать.

Ротмистр выхватил из планшета блокнот и карандаш. Скрип грифеля в тишине радиорубки показался оглушительным. Он вырвал листок, сложил его вдвое и протянул Николаю.

Князь развернул, прочитал, усмехнулся краешком губ и снова сложил.

— Отлично. Теперь, барон, берите самого быстрого коня. Возьмите в проводники кого-то из… местных следопытов.

Я кивнул Фоме, который стоял у двери, сливаясь с бревенчатой стеной. Сын Елизара, молчаливый и быстрый, как рысь, понял без слов.

— Скачите на вашу дальнюю заставу, — приказал Николай, глядя на адъютанта свинцовым взглядом. — Туда, откуда была послана прошлая депеша. Отдайте этот текст радисту там. Пусть передаст. А вы… вы будете стоять над душой и смотреть, чтобы он не подавал никаких сигналов дымом, флагами или выстрелами. Только этот… ключ.

— Слушаюсь, — щелкнул каблуками ротмистр.

Адъютант кивнул, бросил на меня короткий, злой взгляд и вышел, сопровождаемый бесшумным Фомой. Вскоре со двора донесся топот копыт, быстро удаляющийся в сторону леса.

В комнате повисла тишина. Тягучая, плотная, наэлектризованная ожиданием. Я слышал, как сопит Есин, вжимая голову в плечи, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе.

— Десять верст, говорите? — Николай подошел к окну, заложив руки за спину. — Час пути галопом. Значит, у нас есть время.

— Меньше, Ваше Высочество, — ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все вибрировало от напряжения. — Фома знает короткие тропы. Минут сорок.

Николай обернулся.

— Вы так уверены в своих людях? И в своей… физике?

— Я уверен в законах природы, Ваше Высочество. Им все равно, кто на престоле и кто пишет записки. Они просто работают.

— Дерзко, — он снова усмехнулся. — Ну что ж. Подождем.

Эти сорок минут стали самыми длинными в моей жизни. Длиннее, чем переход по Полярному Уралу. Длиннее, чем ожидание демидовских наемников в засаде. Мы спустились вниз, я показывал Князю чертежи паровых котлов, объяснял принцип действия пудлинговой печи, но видел, что мысли его далеко. Он слушал вполуха, все время поглядывая на часы.

Есин пытался вклиниваться с какими-то подобострастными репликами о «процветании края», но Николай обрывал его одним взглядом. Свита перешептывалась в углах, бросая на меня взгляды как на смертника, который заигрался с огнем.

Наконец, мы вернулись в радиорубку.

Аня сидела за аппаратом, не шевелясь.

— Внимание, — вдруг сказала она, подняв руку.

Николай дернулся, мгновенно оказавшись рядом со столом. Я встал за спиной Ани.

В эфире зашипело. Аппарат Морзе, стоявший на столе — еще грубый, собранный Архипом из латунных полос и часовых пружин — вдруг ожил.

Рычажок дрогнул.

Щелк.

Пауза.

Щелк-щелк-щелк.

Аппарат начал выстукивать ритм. Сухой, четкий металлический стук, разрезающий тишину комнаты. Аня схватила карандаш.

Точка. Тире. Точка.

Николай Павлович наклонился над столом так низко, что его эполет почти касался плеча девочки-радистки. Он смотрел на карандаш, бегущий по бумаге, с жадностью человека, наблюдающего за рождением новой вселенной.

— Р… — прошептала Аня, выводя букву.

Снова треск.

Тире. Тире. Тире.

— О…

Тире. Точка. Точка.

— Д…

Я видел, как бледнеет Николай. Он знал текст. Он помнил, что написал барон. И сейчас, буква за буквой, этот текст проступал из небытия, из пустоты, принесенный невидимой волной сквозь километры тайги.

Аня писала быстро, не задумываясь. Для неё это была рутина.

«…и… н… а…»

Она поставила точку и отложила карандаш. Подняла глаза на меня, потом на Князя.

— Сообщение принято, Ваше Высочество. Текст: «РОДИНА СЛЫШИТ».

В комнате стало так тихо, что я услышал, как скрипнул сапог жандарма в коридоре.

Николай Павлович медленно выпрямился. Он взял листок со стола. Рука его, до этого твердая как камень, едва заметно дрожала. Он смотрел на два слова, написанных детским почерком.

— «Родина слышит», — произнес он глухо. — Это то, что написал барон. Я видел.

Он поднял глаза на меня. В них больше не было ни льда, ни стали. В них был шок. Чистый, незамутненный шок человека, столкнувшегося с чудом, которое нельзя объяснить, но невозможно отрицать.

— Воронов… — голос его дал петуха, и он откашлялся. — Вы понимаете, что вы сделали?

— Передал информацию посредством электромагнитных колебаний, Ваше Высочество.

— К черту колебания! — рявкнул он, и в этом крике было больше эмоций, чем он позволял себе за весь визит. — Вы уничтожили пространство! Вы стерли время!

Он начал ходить по комнате, размахивая листком.

— Десять верст… Мгновенно… А если сто? А если тысяча? Петербург и Москва… Варшава и Владивосток… Армия в походе и Генеральный штаб…

Он остановился перед картой Империи, висевшей на стене, ткнул пальцем в Крым, потом — на Кавказ.

— Приказы, донесения, снабжение… Больше никаких курьеров, загнанных лошадей, потерянных недель! Я могу управлять полками, сидя в Зимнем дворце, как за шахматной доской!

Он обернулся ко мне. Лицо его раскраснелось, глаза горели фанатичным огнем. Восторг сменил недоверие, и этот восторг был страшен в своей силе.

— Это не просто «ящички», Воронов. Это власть. Абсолютная власть над пространством.

Есин, почувствовав момент, вынырнул из угла:

— Ваше Высочество! Я же говорил! Андрей Петрович — гений! Мы тут, в глуши, радеем…

— Замолчите, Есин! — отмахнулся Николай, не глядя на него. — Вы тут ни при чем.

Он подошел ко мне вплотную, положив тяжелую руку мне на плечо.

— Вы выиграли, инженер. Вы не просто удивили меня. Вы меня напугали. И обрадовали.

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял ротмистер. Он был весь в мыле, мундир забрызган грязью, лицо красное. Он загнал коня, чтобы вернуться и разоблачить «шарлатана».

— Ваше Высочество! — выпалил он, тяжело дыша. — Я прибыл! Я передал записку! Этот… их человек… он просто пощелкал ключом! Никаких сигнальных огней, я следил! Невозможно, чтобы они узнали…

Он осекся, увидев лицо Великого Князя. И листок в его руке.

Николай протянул ему бумагу.

— Читайте, барон.

Ротмистр взял листок. Пробежал глазами. Губы его беззвучно шевельнулись.

— «Родина слышит»… — прошептал он. — Но как? Я же только что… Я скакал галопом…

— А мысль летит быстрее галопа, барон, — жестко сказал Николай. — Вы только что проиграли скачки электричеству.

Князь повернулся ко мне.

— Собирайтесь, Андрей Петрович.

— Куда, Ваше Высочество?

— Вы едете со мной. Для начала в Екатеринбург. А потом — в Петербург.