Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 3

Письмо пришло с вечерним обозом, мятое, заляпанное дорожной грязью, но пахнущее городской пылью и чем-то неуловимо тревожным — безысходностью. Мне передал его Степан в моем кабинете, когда я заканчивал проверять ведомости по углю.

— От моих людей, Андрей Петрович, — сказал он, понизив голос, хотя мы были одни. — Почитайте. Любопытная оказия вырисовывается.

Я развернул плотную бумагу. Почерк был незнакомый, торопливый, но твердый. Речь шла о людях. О «бывших». О тех, кого жернова истории и имперской бюрократии перемололи и выплюнули на обочину жизни, но забыли добить.

Ссыльные офицеры, дворяне. Не декабристы, конечно, до тех еще история не дошла, а те, кто попал под раздачу при восстании Семёновского полка. В итоге — пять семей. Сидят в городе, проедают последние гроши, закладывают фамильные перстни ростовщикам, но гонор держат.

— «Ни туда, ни сюда», — процитировал я строчку из письма. — «Привычка быть дворянином осталась, а власти и ресурсов как таковых нет». И что ты предлагаешь, Степан?

Управляющий почесал лысину.

— Они грамотные, Андрей Петрович. Там учителя есть, инженеры недоучившиеся, даже один лекарь полковой, правда, старый уже. У нас в школе детей учить некому скоро будет — поток растет. Да и с бумагами вам помощь нужна, я один уже зашиваюсь. А эти… они сейчас, как вы говорите, как чемодан без ручки. Городу не нужны, сами ничего делать не умеют — руками, в смысле. А голод — не тетка.

Я задумался. Грамотные люди. Это был дефицит страшнее, чем уголь или железо. Мужика с лопатой найти можно, а вот человека, который отличит сложение от умножения и сможет вести складской учет — днем с огнем не сыщешь.

Но дворяне… Это гонор. Это «честь», которая часто идет вразрез со здравым смыслом. Это обиды и интриги.

— Рискованно, — сказал я. — Притащим сюда павлинов, а они начнут мужикам нос воротить. Работать они не привыкли.

— Так ведь и выбора у них нет, — возразил Степан. — Либо к нам, либо в петлю, либо по миру. Зима близко. Жрать захотят — спесь поубавят.

Я барабанил пальцами по столу. Пять семей. Если там есть хоть пара толковых голов — это того стоит. А спесь… Спесь лечится трудом и моей властью.

— Собирайся, Степан, — решил я, резко вставая. — Завтра выезжаем. Возьмем Игната, Савельева и десяток казаков.

— Зачем столько охраны? — удивился Степан. — Война вроде кончилась.

— Береженого Бог бережет. Да и впечатление произвести надо. Поедем не как просители, а как сила. Пусть видят, к кому на поклон идти придется.

Дорога до города заняла весь день. Ехали быстро, не жалея лошадей. Я смотрел на мелькающие деревья и думал о том, что строю странное государство. Беглые каторжники, староверы, казаки, теперь вот ссыльные дворяне. Ноев ковчег, честное слово. Только вместо потопа — уральская глушь и мои амбиции.

В город въехали уже в сумерках. Ефим Савельев, есаул, держал своих ребят в строгости: шли красиво, стремя в стремя, сабли не звякали, только храп лошадей да мерный стук копыт по мостовой. Прохожие шарахались, провожая нас настороженными взглядами. Воронов приехал. С силой приехал.

Я остановился у постоялого двора, бросил поводья подбежавшему мальчишке.

— Степан, — сказал я, отряхивая дорожную пыль с плаща. — Сними таверну на завтра. Целиком.

— Целиком? — переспросил он. — Дорого встанет, хозяин заломит…

— Плевать. Плати сколько скажет. Мне нужно, чтобы там не было ни одной лишней пары ушей. Ни пьяниц местных, ни шпионов купеческих. Только мы и эти… «благородные».

— Сделаю, Андрей Петрович.

— И приглашения разошли. Прямо сейчас. Напиши так, чтобы поняли: это их последний шанс.

Утро выдалось серым, промозглым. Таверна обычно гудела с самого рассвета, но сегодня там было тихо. Хозяин, получивший, видимо, двойную плату за простой, лично выставил за дверь всех завсегдатаев и теперь суетился, расставляя стулья в общем зале.

Я сидел во главе длинного стола. Справа — Степан с бумагами. Позади, у стены, замерли Игнат и Савельев. Руки на эфесах, лица каменные. Десяток казаков ожидал на улице, создавая недвусмысленный намек на серьезность намерений.

Они начали приходить к десяти. Степан шептал мне на ухо кто есть кто.

Первым явился высокий, сухой старик с безупречной осанкой и штопаным сюртуком — барон Корф, как шепнул мне Степан. За ним — семья Бельских: муж, одутловатый, с красным лицом, жена, кутающаяся в потертую шаль, и двое сыновей-подростков. Потом подтянулись остальные.

Всего набралось человек пятнадцать. Мужчины, женщины, несколько детей. Они рассаживались неохотно, косясь на меня, на казаков, друг на друга. В воздухе пахло нафталином, старым сукном и той особенной, кислой гордостью, которая свойственна людям, потерявшим всё, кроме фамилии.

Они ждали. Ждали, что я — купец, выскочка, «чумазый» — начну расшаркиваться, предлагать чаю, уговаривать.

Я молчал. Я просто смотрел на них, изучая. Кто сломлен, а кто еще барахтается. Кто зол на судьбу, а кто готов грызть землю.

Когда последний стул скрипнул, и тишина стала вязкой, я заговорил. Не вставая.

— Господа, — мой голос был ровным, без тени заискивания. — Я знаю, кто вы. И я знаю, в какой вы… ситуации.

Барон Корф дернулся, словно от пощечины.

— Для чего вы нас пригласили? — Начал он дребезжащим, но надменным баритоном, приподнимаясь. — Если вы собрали нас здесь, чтобы читать нотации о нашем положении, то смею заверить…

— Сядьте, — оборвал я его. Тихим голосом, но так, что старик осекся и медленно опустился обратно. — Я собрал вас не для нотаций. Времени у меня мало, а дел много. Поэтому буду краток и говорить как есть.

Я обвел взглядом зал. Бельский нервно теребил пуговицу, его жена смотрела в пол. Молодой парень с горящими глазами — кажется, из семьи Раевских — сжимал кулаки под столом.

— Вы здесь никто, — сказал я, чеканя каждое слово. — В этом городе, в этой губернии ваши титулы не стоят и ломаного гроша. Вы не нужны губернатору, вы смешны купцам, вы чужие для простого люда. Ваши поместья далеко или проданы, ваши связи оборваны. Что вас ждет? Долговая яма? Голодная смерть на чердаке? Или ваши дети пойдут просить милостыню на паперти?

Слова были как удары хлыста. Женщина в шали всхлипнула. Бельский побагровел, его шея налилась кровью.

— Да как вы смеете! — вскочил он, опрокинув стул. — Мы дворяне! Мы служили Империи! А вы… вы кто такой⁈ Купчишка!

Он двинулся ко мне, сжимая кулаки.

Игнат просто сделал полшага вперед и положил руку на рукоять револьвера. Щелчок взводимого курка в тишине прозвучал громче пушечного выстрела.

Бельский замер. Савельев, стоявший с другой стороны, лениво поправил портупею, глядя на «бунтовщика» как на пустое место.

— Сядьте, — повторил я, не повышая голоса. — Игнат не любит крика. Он его раздражает. Может и не сдержаться.

Бельский медленно, тяжело дыша, поднял стул и сел. В зале повисла мертвая тишина. Они поняли. Игры в благородство кончились. Здесь, в этой таверне, есть только одна власть — моя.

— А теперь слушайте, — продолжил я, словно ничего не произошло. — Я предлагаю вам сделку. Не милостыню, не подачку, а сделку.

Я положил ладони на стол.

— Мне не нужны ваши титулы. Мне плевать на ваши гербы. Мне абсолютно все равно, кто были ваши предки. Но мне нужны ваши знания.

Я посмотрел на Раевского-младшего.

— Вы учились в инженерном корпусе?

Парень вздрогнул.

— Да… Не закончил. Два курса.

— Чертежи читать умеете? Нивелиром пользоваться?

— Умею.

— Хорошо. А вы, сударыня? — я кивнул женщине рядом с Корфом. — Мне говорили, вы преподавали французский и арифметику?

— Да… — тихо ответила она.

— У меня в поселке школа. Дети рабочих. Они хотят учиться. Им неважно, баронесса вы или нет, главное — чтобы объясняли понятно.

Я перевел взгляд на Корфа.

— Мне нужны управленцы. Люди, которые умеют вести учет, писать бумаги так, чтобы чиновники не подкопались, следить за порядком. Мне нужны врачи, инженеры, учителя.

Я следил за их реакцией.

— Я предлагаю вам работу. Тяжелую. Грязную. В глуши. Там нет балов и театров. Там угольная пыль, стук машин и тайга на сотни верст. Но там вы будете сыты. У вас будет теплый дом. У ваших детей будет будущее. И, самое главное…

Я сделал паузу.

— Там вы снова станете уважаемыми людьми. Не за фамилию, а за дело.

Молчание стало другим. В нем больше не было только обиды. В нем появилась растерянность и… надежда. Слабая, робкая, но надежда.

— И что мы должны делать? — спросил Корф. В его голосе уже не было надменности, только усталость. — Стать вашими приказчиками?

— Стать моими соратниками, — поправил я. — Но на моих условиях. Забудьте, что вы баре. Там, на приисках, барин один — я. И закон один — мой. Будете нос воротить от мужиков — выгоню. Будете лениться — выгоню. Будете интриги плести — выгоню.

— Это… жестко, — пробормотал Раевский.

— Это честно. Я даю вам кров, защиту и деньги. Хорошие деньги, серебром. Вы даете мне свой ум и труд.

Я встал.

— Я не требую ответа прямо сейчас. Думайте. Совещайтесь. Но времени у вас мало. Завтра утром, с рассветом, мой отряд выезжает обратно.

Я кивнул на окно, где маячили папахи казаков.

— Дороги нынче неспокойные. Лихие люди по лесам шалят. Со мной ехать безопасно. Кто надумает — приходите к заставе в шесть утра.

Я пошел к выходу. Степан собрал бумаги и поспешил за мной. Игнат и Савельев замыкали шествие, прикрывая тылы.

Уже в дверях я обернулся.

— И помните, господа. Гордость — хорошая штука, когда живот полный. А на пустой желудок она только язву наживает.

Мы вышли на улицу, втянув сырой воздух.

— Ну ты им и выдал, Андрей Петрович, — выдохнул Степан, вытирая пот со лба. — Я думал, Бельский кинется. Здоровый бык.

— Не кинется. А вот парень молодой, Раевский… в нем стержень есть. Из него толк выйдет.

— Думаете, придут? — спросил Игнат.

— Придут, — уверенно сказал я. — Не все, может быть. Корф, старый пень, может и остаться, гордость свою нянчить. А те, у кого дети… придут. Куда им деваться?

— Ну, коли придут, — усмехнулся Савельев, — так мы их с ветерком домчим. Заодно поглядим, как благородные в седле держатся.

Туман над дорогой висел густым молоком, скрадывая очертания домов и деревьев. Мы стояли у городской заставы, кони нетерпеливо перебирали ногами, фыркая в сыром воздухе. Степан ходил кругами вокруг телеги, то и дело доставая карманные часы, щелкал крышкой и прятал обратно.

— Пять минут осталось, Андрей Петрович, — пробормотал он, поймав мой взгляд. — Пусто. Неужто не придут? Неужто гордость пересилила?

Игнат, сидевший в седле чуть в стороне, молча раскуривал трубку, всем своим видом показывая безразличие солдата к штатским метаниям. Савельев поправлял подпругу.

— Жди, Степан, — ответил я, не сводя глаз с темного зева ворот. — Голод — лучший будильник. А страх за будущее детей — лучший компас.

И они пришли.

Сначала из тумана вынырнула доверху груженная телега, которую тащила тощая, но жилистая кляча. На облучке сидел Раевский-младший, натянув картуз на самые глаза. За ним пешком шли люди.

Четыре семьи. Не пять, как было вчера в таверне. Барон Корф все-таки остался. Видимо, фамильный гонор и впрямь оказался дороже куска хлеба. Что ж, это его выбор. Естественный отбор, как сказал бы Дарвин, будь он уже широко известен.

Подошли Бельские. Глава семейства выглядел помятым, но смирившимся, его жена куталась в ту же шаль, а мальчишки угрюмо волокли узлы. Раевские — молодой инженер с матушкой и сестрой. Семья Арсеньевых — тот самый полковой лекарь с женой и дочерью на выданье. И, наконец, учительница французского, мадам Леблан (чудная фамилия для русской глубинки, но тут всякое бывает), с сыном-подростком.

Скраба у них было немного, но он был громоздкий и нелепый для тайги. Какие-то резные стулья, перевязанные бечевкой, стопки книг, сундук, обитый медью. Жалкие обломки прошлой жизни, которые они тащили с собой как якоря.

— Доброго утра, господа, — я кивнул им, не слезая с коня. — Рад, что разум возобладал. Грузитесь на наши телеги, если своего транспорта не хватает. Лошадей жалеть не надо, они крепкие.

Никто не ответил. Только лекарь, Иван Сидорович Арсеньев, устало приподнял шляпу.

— Благодарствуем, Андрей Петрович.

Они грузились молча, суетливо, стараясь не смотреть на казаков, которые с любопытством разглядывали «благородных». Бельский что-то бурчал жене, когда та неловко ставила корзину.

— Поехали, — скомандовал я, когда последний узел был увязан. — Путь неблизкий.

Дорога обратно заняла весь день, но теперь обоз шел медленнее. «Новые люди» к такой тряске не привыкли. На привалах они держались особняком, жевали свои припасы, пугливо озираясь на лес — тот самый лес, который для моих мужиков был домом и кормильцем, а для них казался дикой, враждебной чащобой, полной разбойников и медведей.

В «Лисий хвост» мы въехали уже затемно.

Ворота распахнулись, и обоз втянулся на вытоптанный двор. Здесь уже горели фонари — не лучины, а нормальные керосиновые лампы под стеклом, еще одна моя «роскошь», которая здесь стала нормой. Гудела паровая машина, отбивая ритм новой жизни. Пахло углем, дымком бани и ужином.

Встречал нас Архип. Он стоял у нового сруба — длинного, добротного, еще пахнущего свежей сосной. Я приказал построить его «на вырост», с четырьмя отдельными входами, словно чувствовал, что пригодится.

— Принимай пополнение, Архип, — сказал я, спешиваясь. — Это наши новые… специалисты. Заселяй в «длинный дом».

Дворяне вылезали из телег, озираясь. Они ожидали увидеть землянки или грязные бараки, но «Лисий хвост» встретил их порядком, чистыми дорожками, посыпанными галькой, и светом.

— Казармы? — брезгливо спросил Бельский, глядя на сруб.

— Квартиры, — жестко поправил я. — Печь в каждой секции своя. Дрова заготовлены. Вода в колодце. Ужинать идите в общую столовую, там сытно. Сегодня отдыхайте, завтра покажу хозяйство.

Они побрели к дому, волоча свои узлы. Я смотрел им вслед и думал: выживут ли? Приживутся ли эти комнатные растения на каменистой уральской почве? Или засохнут от тоски по балам и эполетам?

На следующее утро я лично повел их на экскурсию. Нужно было сразу показать масштаб, сбить спесь и дать понять, куда они попали.

День выдался ясным. Артель гудела, как растревоженный улей.

Мы шли по территории. Я указывал на шлюзы, на паровую машину, которая качала воду (Бельский при виде работающего «монстра» аж перекрестился, словно увидел черта), на кузницу, где Архип с учениками колдовал над новыми деталями.

— Здесь мы моем золото, — говорил я без пафоса. — А здесь, в механических мастерских, делаем то, что помогает его мыть.

Но больше всего их поразили не машины. Их поразили дети.

В школе как раз закончились уроки, и ребятня высыпала на улицу. Шумная, но не дикая ватага. Одеты чисто, в добротные рубахи и штаны, а не в рванье. Лица умытые, глаза живые, смышленые.

Они рассыпались по двору, и каждый занялся делом. Две девчонки-подростка побежали на кухню к Марфе — чистить картошку, таскать воду. Мальчишки постарше деловито направились к поленнице, взялись за колуны.

— Кто это? — спросила мадам Леблан, глядя на вихрастого паренька, который ловко управлялся с поленом. — Это дети рабочих?

— В том числе, — ответил я. — А вот те, — я кивнул на группу, бегущую к лечебнице, — сироты. Из города.

Дворяне переглянулись.

— Сироты? — переспросил Арсеньев, старый лекарь. — И что они здесь делают? Милостыню просят?

— Работают, — отрезал я. — И учатся. У нас здесь никто не просит милостыню. Видите вон ту девочку, что бинты стирает? Она будущая сиделка. А тот парень, что уголь тащит — ученик кочегара. У каждого есть дело по душе и по силам. Они сами зарабатывают свой хлеб и свое будущее.

Бельский хмыкнул, но промолчал. Раевский смотрел на все это с нескрываемым интересом. В его инженерных мозгах явно происходил какой-то сдвиг. Он видел систему.

Мы зашли в школу. Пустые классы пахли мелом и деревом. На доске остались формулы — простые, арифметические, но аккуратно выведенные.

— Здесь будете преподавать вы, сударыня, — я обратился к Леблан. — И вы, мадам Раевская. Арифметику, письмо, географию.

Потом повел их в лечебницу. Тимофей, наш фельдшер, как раз перевязывал руку горняку. Арсеньев профессионально принюхался — пахло карболкой и чистотой. Никакого гнилостного духа, привычного для лазаретов.

— Инструмент есть, медикаменты закупаем, — сказал я лекарю. — Но рук не хватает. Тимофей справляется с порезами и ушибами, но нужен врач. Настоящий. Это теперь ваша вотчина, Иван Сидорович.

Старик подошел к шкафу с инструментами, потрогал блестящий ланцет. Руки у него, я заметил, не дрожали.

— Недурно… — пробормотал он. — Весьма недурно для тайги.

Кульминацией экскурсии стала баня.

Я загнал туда мужчин, пока женщины обустраивались в новом доме. Банька у нас была знатная, по-черному уже не топили, поставили каменку с дымоходом, полки из липы.

После дороги, после вчерашнего нервного напряжения, горячий пар и березовый веник сделали свое дело. Спесь выходила вместе с потом.

Вечером я пригласил глав семейств к себе в контору. Стол накрыли не богатый, но достойный: соленые грибочки, сало, картошка с укропом, пироги с капустой и графинчик моей фирменной настойки на кедровых орешках.

Сели. Сначала молчали, чувствуя неловкость. Я разлил по стопкам.

— Ну, господа, — поднял я свою. — С новосельем. Пусть земля эта будет к вам добра, а вы — к ней.

Выпили. Закусили. Потом по второй, третьей. Тепло пошло по жилам, языки начали развязываться.

— А знаете, Андрей Петрович, — вдруг сказал Арсеньев, вертя в пальцах пустую стопку. — Я ведь думал, вы нас в каторгу заманили. А у вас тут… Порядок. Странный, непривычный, но порядок.

— Порядок — это то, чего не хватает России, — ответил я. — А скажите мне, Иван Сидорович, как так вышло, что вы, боевой лекарь, оказались не у дел?

— А то вы не знаете, Андрей Петрович, почему мы на самом деле здесь? — ответил Арсеньев, продолжая рассматривать пустую стопку.

— Почему?

— Потому что нас предали. Не солдаты. Солдаты у нас золотые были, герои двенадцатого года. Нас свои же и предали.

Раевский ударил кулаком по столу.

— Я в тот день был в карауле, — глухо сказал он. — Когда Шварц приказал пороть фельдфебелей… за то, что у них мундиры «не так сидят». Старые солдаты, с Георгиями на груди! Я видел, как у них скулы ходили. Я пытался доложить командиру бригады… Меня вышвырнули из кабинета. Сказали: «Молокосос, не лезь, это дисциплина». Дисциплина! Издевательство это, а не дисциплина!

— А я рапорты о хищениях писал, — мрачно добавил Бельский. — Шварц урезал пайку, экономил на сукне, а разницу — себе в карман. А когда бунт начался, он первым делом на нас, квартирмейстеров, всё свалил. Мол, из-за плохой каши солдаты взбунтовались, а не из-за его жестокости. Сделали меня крайним. В растратчики записали, хотя я ни копейки не взял.

Арсеньев кивнул.

— Я освидетельствовал тех, кого он порол. Писал в журнале: «Вред здоровью, не годен к строю». А он рвал листы и орал, что я щенок и потакаю черни. Когда полк раскассировали, мне предложили остаться… если подпишу бумагу, что солдаты были пьяны и буйны. Я не подписал.

Он поднял глаза на меня.

— Я честь не продал, Андрей Петрович. Но у меня дочь на выданье. И жена больная. А меня лишили права практики в столицах. Я думал — конец.

Я налил им еще.

— Не конец, господа. Начало. Здесь, в тайге, Шварца нет. И Петербурга нет. Здесь правда простая: сделал дело — молодец. Ошибся — исправляй.

Я чокнулся с ними.

— Поручик Раевский, завтра идете к Архипу. Золотниковый механизм на паровике барахлит, посмотрите своим инженерным глазом. И мост через Виширу надо пересчитать, хлипковат он.

— Есть, — выдохнул Раевский, и я увидел в его глазах тот самый огонь, который гаснет в затхлых канцеляриях, но разгорается на передовой.

— Штабс-капитан Бельский, принимаете склады. Ревизия полная. Каждый гвоздь на счет. Если увижу недостачу — не взыщите, трибунал у нас скорый. Но если наведете прусский порядок — озолочу. Степан вам в помощь.

— Рад стараться, — буркнул Бельский, расправляя плечи.

— А вы, Иван Сидорович… У меня там Тимофей-фельдшер толковый, но знаний маловато. Сделайте из лазарета госпиталь. Чтоб как в Гвардии было. Чистота, уход, наука.

Лекарь выпрямился, словно сбросил лет десять.

— Будет исполнено, Андрей Петрович. Будет госпиталь.

Мы выпили.

За окном гудела паровая машина, стучали колеса вагонеток. Моя маленькая армия получала свой офицерский корпус. Обиженный, битый, озлобленный на Империю, но верный тому, кто дал им второй шанс. И эти люди, прошедшие через унижение Семёновского плаца, теперь будут грызть землю зубами, чтобы доказать всему миру — и в первую очередь самим себе — что их рано списали в утиль.