Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 15

Перстень с сапфиром жег палец даже сквозь перчатку. Я чувствовал его тяжесть не как украшение, а как заряженный пистолет, который наконец-то оказался в моей руке именно в том момент, когда враг решил, что я безоружен.

Есин, увидев, как я направляюсь к нему, попытался было изобразить самую радушную из своих улыбок, но уголки его губ дрожали. Он все еще не отошел от стресса визита Великого Князя, а я уже собирался добавить ему седых волос.

— Алексей Андреевич, — я подошел вплотную, не давая ему времени на пустые поздравления. — Мне нужен десяток жандармов. Прямо сейчас. В полной амуниции.

Губернатор поперхнулся воздухом. Его глаза округлились, напоминая две чайные тарелки.

— Андрей Петрович… помилуйте… Зачем⁈ Князь только уехал! Вы хотите устроить в городе войну⁈ Ваш конфликт сейчас по сути был решен, а вы… жандармов…

Я посмотрел на него сверху вниз. Тяжело, давяще, так, как смотрел на меня сам Николай полчаса назад.

— Войны не будет, если вы дадите мне людей. Это не для арестов, Алексей Андреевич. Это эскорт. Для безопасности… одного важного лица. Вы же не хотите, чтобы в городе, где вы отвечаете за порядок, случилось похищение или насилие над дворянкой, за которое потом спросит Петербург?

Есин побледнел еще сильнее, хотя казалось, куда уж больше. Он понял, куда я собрался.

— К Демидовым… — прошелестел он. — Господи, Андрей Петрович… Павел Николаевич сейчас явно будет не в духе. Я уверен, что его люди уже всё ему передали…

— Вот поэтому мне и нужны жандармы. Я еду успокоить буйного. Дайте людей, Алексей Андреевич. И я забуду упомянуть в своем первом отчете Князю о том, как плохо в Екатеринбурге организована охрана частных лиц.

Аргумент с отчетом сработал безотказно. Через десять минут у моей пролетки стоял десяток рослых жандармов во главе с унтером, который смотрел на меня с нескрываемым уважением — слухи о перстне уже разлетелись.

— Едем, — бросил я Игнату, запрыгивая в экипаж. — К особняку Демидова.

Унтер, гарцевавший рядом, отдал команду, и мы тронулись. Игнат сидел рядом со мной, молчаливый и собранный, как пружина. Он не задавал вопросов. Он просто проверил, легко ли выходит револьвер из кобуры.

Подъезд к дому Демидовых встретил нас закрытыми воротами и какой-то гнетущей, напряженной тишиной. Особняк вдалеке казался спящим хищником, затаившимся перед прыжком. Жандармский унтер постучал в ворота эфесом сабли — гулко, властно.

Створки приоткрылись, и в щель высунулась перепуганная физиономия привратника. Увидев мундиры, он попытался захлопнуть ворота, но жандарм ловко всунул сапог в проем.

— Отворяй! — рявкнул он. — Именем закона!

Ворота распахнулись. Мы въехали во двор.

В доме было шумно. Даже через закрытые двери парадного подъезда доносились приглушенные крики, грохот падающей мебели и звон разбитого стекла. Казалось, там идет штурм, хотя мы еще даже не спешились.

На крыльцо выскочил лакей в ливрее, сбившейся набок. Лицо его было красным, парик съехал на ухо. Он увидел меня, увидел жандармов за моей спиной и замер, глотая воздух.

— Доложите хозяину, — сказал я спокойно, поднимаясь по ступеням. — Прибыл Андрей Петрович Воронов.

— Барин не велели… Барин в гневе… — залепетал лакей, пятясь назад. — Они сейчас убить могут…

— Доложи, — я положил руку ему на плечо и слегка сжал. — И позови Анну Сергеевну. Скажи, за ней приехали.

Лакей охнул и исчез в дверях.

Я вошел в холл. Жандармы остались на крыльце, но дверь я оставил распахнутой настежь, чтобы их силуэты были хорошо видны изнутри. Психологическое давление — великая вещь.

Из глубины дома, со второго этажа, донесся рев раненого медведя:

— Кто⁈ Воронов⁈ Гнать его в шею! Спустить собак! Я его уничтожу! Я его в порошок сотру!

Грохот усилился. Судя по звукам, кто-то перевернул тяжелый дубовый стол.

В холл выбежала горничная, прижимая к груди передник, за ней еще какая-то прислуга. Все жались по углам, со страхом глядя на лестницу.

А потом на верху лестницы появился он. Павел Николаевич Демидов.

Он выглядел страшно. Сюртук расстегнут, шейный платок сбился, лицо багровое, волосы всклокочены. В руке он сжимал тяжелый бронзовый канделябр со сломанной ножкой. Очевидно, именно им он крушил мебель.

— Ты! — прохрипел он, увидев меня. — Ты посмел явиться в мой дом⁈ После всего⁈ Вон отсюда, выскочка! Я прикажу стрелять!

Он замахнулся канделябром, словно собирался метнуть его в меня через весь пролет.

— Павел Николаевич, — голос мой прозвучал сухо и холодно в гулкой тишине холла. — Опустите железку. Вы не в кузнице. И не на базаре.

В этот момент за его спиной открылась дверь, и вышла Анна.

Она была бледна, тонка, как струна, но держалась прямо. На ней было простое дорожное платье, словно она ждала этого момента. Увидев меня, она на мгновение замерла, а потом в ее глазах вспыхнул такой свет, что мне стало жарко.

Демидов обернулся к ней, и его лицо перекосило.

— Куда⁈ — взревел он, хватая ее за руку. — В комнату! Я сказал — в комнату! Ты никуда не выйдешь, мерзавка! Ты опозорила род! Ты снюхалась с этим… с этим безродным псом!

Анна попыталась вырваться, но он держал крепко, до синяков.

— Отпустите ее, — сказал я, делая шаг к лестнице.

— Не твое собачье дело! — заорал Демидов, брызгая слюной. — Это моя племянница! Моя кровь! Я сам решаю, что с ней делать! Захочу — в монастырь сошлю, захочу — розгами высеку!

— Анна Сергеевна, — я игнорировал его истерику, глядя только на девушку. — Я обещал показать вам свою промышленность. Сейчас самое время это сделать. Экипаж ждет.

Демидов задохнулся от ярости. Он дернул Анну так, что она едва устояла на ногах.

— Ты что, оглох⁈ — взвизгнул он. — Какая промышленность⁈ Она никуда не поедет! Стража! Сюда! Запереть двери! Этого выгнать! Никого не выпускать!

В глубине коридора загрохотали сапоги. Показались двое дюжих охранников из личной свиты Демидова. Вид у них был весьма решительный.

Анна вдруг перестала вырываться. Она выпрямилась, глядя дяде прямо в налитые кровью глаза.

— Я сама решаю, что мне делать, дядя Павел, — произнесла она ледяным тоном, в котором отчетливо звякнула демидовская сталь. — Я не вещь. И не ваша собственность.

Она резко дернула рукой, освобождаясь от захвата. Демидов от неожиданности разжал пальцы.

— Дайте мне полчаса, Андрей Петрович, — сказала она, глядя на меня поверх головы дяди. — Мне нужно собрать вещи.

— Никаких полчаса! — заорал Демидов, приходя в себя. — Взять ее! В подвал!

Охранники двинулись к ней.

Я медленно, демонстративно толкнул створку входной двери до упора и кивнул.

В холл, грохоча сапогами и звеня амуницией, ввалился десяток жандармов. Они моментально выстроились полукругом, перекрывая выход, и положили руки на эфесы сабель. Унтер шагнул вперед, глядя на демидовских охранников тяжелым, казенным взглядом.

— Господа, — пробасил он. — Нарушаем общественный порядок? Жалобы, крики, угрозы насилием?

Эффект был мгновенным. Охранники замерли, переглядываясь. Одно дело — вышвырнуть купчишку, и совсем другое — переть буром на государственную власть в мундирах. Это уже бунт. Каторга.

Демидов побледнел. Багровый цвет сошел с его лица, сменившись мертвенной серостью. Он выронил канделябр. Тот с громким звоном ударился о паркет и покатился по ступеням.

Я посмотрел на него. На его трясущиеся руки, на бессильную злобу в глазах. Он понял. Он всё понял. Жандармы здесь не просто так. Это был привет от Великого Князя. Знак того, что мое слово теперь весит больше, чем всё его золото.

Я ничего не приказывал жандармам. Мне не нужно было говорить «арестуйте его» или «освободите ее». Их молчаливого присутствия за моей спиной хватило, чтобы Павел Николаевич Демидов, некоронованный король Урала, понял всё без слов.

— Полчаса, Анна, — повторил я. — Я жду здесь, внизу.

Демидов молчал. Он просто стоял, опираясь рукой о перила, и тяжело дышал, глядя, как Анна проходит мимо него в свою комнату. Охранники попятились и растворились в тенях коридора.

Через тридцать минут она спустилась. За ней слуга нес два небольших чемодана. Демидов так и не сдвинулся с места, словно превратился в соляной столб. Когда она проходила мимо него, он прохрипел:

— Ты пожалеешь, Анна. Ты сдохнешь в грязи с этим мужиком.

— Лучше в грязи, но живой, чем в золоте, но мертвой, — ответила она, не глядя на него.

Мы вышли на крыльцо. Воздух показался необычайно свежим после спертого духа ненависти, царившего в особняке.

Я помог ей сесть в пролетку. Жандармы взяли нас в коробочку. Мы тронулись.

Когда ворота особняка остались позади, Анна расслабленно выдохнула и закрыла глаза. Я видел, как дрожат ее руки.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что. Я просто забрал то, что мне дорого.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В ее взгляде была тревога.

— Андрей, он этого не оставит. Вы не знаете дядю.

— Знаю. Он в бешенстве. Но сейчас он связан по рукам и ногам. Князь уехал, но его тень осталась. Если со мной или с тобой что-то случится, Демидова порвут.

— Вы не понимаете, — она покачала головой, и в голосе ее зазвучала та самая техническая жесткость, которая так поразила меня при первой встрече. — Он не дурак. Он понимает, что прямая война с протеже Николая — это самоубийство. Револьверы, наемники, суды — это теперь закрыто.

— И что же он сделает? Наймет колдуна вуду?

Она не улыбнулась.

— Он уже сделал, Андрей. Пока вы были у губернатора, пока Князь уезжал… в доме с утра были люди. Купцы, приказчики, скупщики. Я слышала их разговоры через дверь кабинета, когда дядя крушил мебель.

— И что ты слышала?

— Он меняет тактику. Он решил ударить не по вам лично. Он бьет по… кровеносной системе. По ресурсам. По логистике.

Я напрягся.

— Продолжай.

— Дядя знает, что ваш завод растет. Знает, что вам нужно кормить рабочих — вы сами говорили о мясе и каше. Знает, что вам нужен уголь для домны и паровых машин. Что вам нужны лошади, овес, фураж.

Она сделала паузу, сжимая кулаки.

— Он открыл свои сундуки, Андрей. По-настоящему открыл, не скупясь. Его агенты с утра разъехались по всем окрестным деревням, ярмаркам и станциям в радиусе ста верст от Волчьего лога.

— И что они делают?

— Скупают всё. На корню. По тройной цене. Муку, мясо, крупу, сено, овес. Уголь у частных углежогов перекупают, даже если были договоренности. Платят неустойки, лишь бы не везли вам. А то, что нельзя купить — блокируют. Угрожают возчикам, подкупают старост, чтобы те не пускали ваши обозы через свои земли.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Это было грамотно. Страшно грамотно.

— Голодная блокада, — процедил я. — Он хочет задушить нас.

— Да. Он хочет создать вокруг вас пустыню. Искусственный дефицит. Чтобы вашим рабочим стало нечего есть. Чтобы машины встали без топлива. Чтобы лошади пали без овса. Он хочет, чтобы люди сами сбежали от вас, проклиная «голодного барина», или чтобы вы сами приползли к нему, когда нечем будет топить печь.

Анна посмотрела на меня с мольбой.

— Андрей, у него денег хватит, чтобы кормить всю губернию полгода, просто сжигая припасы, лишь бы они не достались вам. У нас… у вас есть запасы?

Я вспомнил полные амбары, которыми я гордился перед Князем. Да, они полны. Но на сколько их хватит при нынешнем потреблении? На месяц? На полтора? Зима близко. Если поставки прекратятся…

Слова Великого Князя в ушах зазвучали совсем по-другому: «Если через год я не увижу результата…».

Год. А я могу не продержаться и зиму, если Демидов перекроет кислород.

Я накрыл ее руку своей ладонью.

— Мы прорвемся, Аня. У нас есть то, чего нет у него. И дело не только в деньгах.

— В чем же?

— У нас есть мозги. И у нас есть связь.

Я повернулся к Игнату, который слышал наш разговор, не поворачивая головы.

— Игнат.

— Слышу, Андрей Петрович.

— Как приедем — сразу гони на телеграф. Анюта пусть отстучит «молнию» всем постам и в Волчий лог. Код «Зима». Ввести режим жесткой экономии. Срочная инвентаризация всех складов — до последнего зернышка. И пусть Архип готовит обоз. Тяжелый, охраняемый.

— Куда пошлем? — коротко спросил унтер.

— Не в деревни. В деревнях ловить нечего, там Демидов уже всё вымел. Пойдем дальше. На Ирбит. Или в Пермь. Плевать на расстояние. Построим свою логистику.

Я посмотрел на Анну.

— Ты знаешь, кто именно приезжал к нему? Имена скупщиков? Направления?

— Я запомнила пару фамилий. И название деревень, где у них склады.

— Отлично. Это уже не слепой бой. Это карта.

Я сжал кулак, чувствуя тяжесть сапфирового перстня.

— Он хочет войны на истощение? Он ее получит.

Только он забыл, что я умею воевать не по правилам девятнадцатого века.

Дорога, которую я строил с таким маниакальным упорством все последнее лето, теперь окупала себя каждой верстой. Пролетка, запряженная парой крепких вятских лошадок, шла ровно, лишь изредка подпрыгивая на стыках бревенчатого настила, уложенного поверх гати.

Я искоса поглядывал на Анну. Она сидела прямо, вцепившись пальцами в бортик экипажа, но в ее позе не было страха. Скорее — жадное любопытство исследователя, которого везут на неизведанный материк. Ее дорожное платье, слишком легкое для осенней тайги, я укрыл её своим запасным тулупом, и она утопала в нем, как фарфоровая кукла в медвежьей шкуре.

— Долго еще? — спросила она, не отрывая взгляда от стены корабельных сосен, проплывающих мимо.

— Почти приехали, — ответил я, указывая хлыстом вперед, где лес расступался, открывая серое, низкое небо, подпертое столбами дыма. — Вон он. Волчий лог. Тут я делаю завод.

Мы выехали на открытое пространство, и перед нами развернулась панорама, от которой у любой кисейной барышни случился бы обморок. Грязь, перерытая земля, черные зевы шахт, груды породы и, возвышаясь над всем этим хаосом, — кирпичная громада домны, выдыхающая в небо рыжеватое пламя. Гудение паровых машин, ритмичный стук молота, крики возчиков — все это сливалось в тяжелую, грубую симфонию производства.

Я ждал, что она поморщится. Ждал, что прикроет нос надушенным платком, спасаясь от запаха серы и гари. Демидовский особняк с его паркетами и лепниной остался в другой жизни, а здесь пахло потом и железом.

Но Анна подалась вперед, и ее глаза расширились. В них отразились огни домны.

— Она… огромная, — выдохнула она, и в голосе звучал не ужас, а восхищение. — Я видела чертежи в книгах, но вживую… Это как вулкан, который приручили.

Игнат, скакавший рядом верхом, махнул караульным, и те, вытянувшись во фрунт, распахнули тяжелые створки. Мы въехали в ворота.

Я видел, как она смотрит по сторонам. Она замечала не грязь под колесами, а аккуратные желоба водоотведения. Не грубые лица рабочих, а то, как дружно они передают ведра с рудой по цепочке к подъемнику.

— Останови здесь, — скомандовал я, возле главного цеха.

Я помог ей выбраться из пролетки. Ее ботинки коснулись дощатого настила тротуара — единственного островка чистоты в этом море распутицы.

— Добро пожаловать домой, — сказал я, и это слово — «домой» — прозвучало странно, с горчинкой. — Извини, лакеев с подносами не держим. Зато здесь всегда тепло.

Мы вошли под навес, где пыхтела и ритмично вздрагивала моя гордость — паровая машина, приводящая в действие молот. Тепло от котла ударило в лицо, мгновенно разгоняя осеннюю сырость.

Анна, забыв о приличиях, подошла к ограждению вплотную. Она сняла перчатку и провела рукой по воздуху, чувствуя вибрацию.

— Кривошипно-шатунный механизм? — спросил она, перекрикивая шум. — Вы используете эксцентрик для золотника?

— Да! — крикнул я в ответ, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. Боже, женщина, которая отличает кривошип от эксцентрика — это опаснее динамита. — Это упрощает конструкцию! Меньше деталей — меньше поломок!

Она обошла машину кругом, не обращая внимания на летящую копоть, которая могла осесть на ее лице.

— А котел? Жаротрубный?

— Цилиндрический, с одной жаровой трубой! Сами клепали! Держит три атмосферы!

Она повернулась ко мне, и ее лицо сияло.

— Три атмосферы… Андрей, это же невероятно! На уральских заводах до сих пор боятся поднимать выше полутора.

— У них страх, а у нас расчет, — я взял ее под локоть, уводя от грохочущего монстра. — Идем, покажу тебе сердце всего этого.

Мы вышли к домне. Здесь было тише, только гудело пламя внутри печи. Архип, заметив меня, степенно кивнул, вытирая руки ветошью, но подходить не стал — понимал, что барин не с ревизией, а с гостьей.

Анна задрала голову, глядя на вершину печи, где сквозь клубы пара и дыма проглядывали тонкие шпили. Их было несколько — высокие мачты, расставленные по периметру лагеря и на самых высоких точках крыш. Тонкие провода, едва заметные на фоне серого неба, тянулись от них куда-то в сторону моей конторы.

— А это что? — она указала пальцем на ближайшую мачту. — Вон те шесты с проволокой. Это часть подъемного механизма? Или для сушки?

Я напрягся. Мой главный секрет. Моя радиосеть, мое преимущество, которого нет ни у Императора, ни у английской королевы. Сказать правду? Сейчас, здесь, посреди двора, где у каждого бревна могут быть уши? Нет. Слишком рано. Слишком опасно для нее самой. Знание умножает скорбь, а знание государственной тайны умножает шансы на каземат.

— Громоотводы, — соврал я, не моргнув глазом. — Бенджамин Франклин, слышала о таком? Здесь частые грозы, а у нас пороховые склады, уголь, сухая древесина. Одной молнии хватит, чтобы все наши труды превратились в пепел.

Она прищурилась, разглядывая странную конструкцию наверху мачты — «метёлки» антенн.

— Странная форма для громоотвода, — заметила она проницательно. — Обычно делают просто шпиль. А тут… словно паутина.

— Для увеличения площади захвата разряда, — нашелся я, используя псевдонаучный бред, который звучал вполне убедительно для девятнадцатого века. — Рассеивает статику. Новая теория.

Анна кивнула, принимая объяснение. К счастью, электричество для нее было пока еще областью туманной, в отличие от механики.

Мы двинулись дальше, в сторону жилых бараков, но я свернул на тропинку, ведущую к небольшому утесу над рекой. Оттуда открывался вид на весь прииск, и там было относительно тихо.

Ветер здесь был пронзительным, но вид того стоил. Река, уже начинающая покрываться ледяной коркой у берегов, несла свои свинцовые воды вниз, крутя колеса водяных мельниц. Дым из труб смешивался с туманом.

Мы остановились у края обрыва. Я видел, как она зябко поежилась, закутываясь плотнее в мой тулуп.

— Ну как? — спросил я, глядя на нее. — Не слишком страшно? Это не Невский проспект и не набережная Исети. Удобства тут… скажем прямо, спартанские.

— Это… — она запнулась, подбирая слово. — Это настоящее.

Анна повернулась ко мне, спиной к ветру. Он трепал выбившиеся из прически локоны, бросая их ей в лицо. Она убрала прядь за ухо движением, полным какой-то трогательной беззащитности, контрастирующей с жестким пейзажем вокруг.

— Андрей, — тихо произнесла она.

— Да?

— Я хочу спросить… пока мы одни.

В ее голосе появилась неуверенность, которой не было, когда она говорила о котлах и давлении.

— Спрашивай.

— Зачем я тебе здесь? — она подняла на меня глаза, и в них плескался тот же свинцовый цвет, что и в реке внизу. — Нет, не отвечай сразу. Посмотри вокруг. Тайга. Глушь. Ты живешь как на пороховой бочке. Вокруг тебя мужчины, грубые, сильные, рискующие жизнью каждый день.

Она сделала шаг ко мне, но тут же остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену.

— А я? Я выросла в шелках. Меня учили танцевать мазурку и различать сорта чая. Я знаю французский лучше, чем русский матерный, на котором, кажется, здесь и разговаривают. Зачем я тебе? Обузой? Лишним ртом в блокаду? Почему ты просто не оставил меня там, в городе? Ведь проще было найти мне… безопасное место.

Я молчал, глядя на нее. Проще? Да, черт возьми, проще. Логичнее. Рациональнее. Любой здравомыслящий человек на моем месте так бы и сделал. Спрятал бы в монастыре, отправил к дальним родственникам.

— А ты сама? — спросил я вместо ответа, делая тоже шаг к ней. Теперь между нами оставалось всего полшага. — Почему ты пошла? Почему села в эту пролетку, зная, что едешь в никуда? Там, у Демидова, был ад, да. Но это был сытый, теплый, золотой ад. А здесь… здесь может быть голодно и холодно. Здесь нет общества. Здесь нет балов. Здесь, Анна, даже зеркала нормального нет, чтобы поправить шляпку.

Ветер рванул полы тулупа, пытаясь распахнуть их, но она удержала мех.

Она задумалась. Надолго. Смотрела куда-то поверх моего плеча, на дымящую трубу домны, на свинцовое небо, на тайгу, уходящую за горизонт. Ее брови чуть сдвинулись, и на лбу пролегла тонкая морщинка — след внутренней работы, тяжелой, как труд в шахте.

— Потому что с тобой… — начала она медленно, взвешивая каждое слово, словно золотой песок на весах, — … с тобой я чувствую себя живой. Там, в городе, все расписано на годы вперед. Рождение, замужество, дети, старость, смерть. Все по линейке. Скучно. Пресно. А ты…

Она перевела взгляд на меня.

— Ты не такой, как они. Ты говоришь странные вещи. Ты делаешь невозможное. Так все говорят. Ты строишь машины из хлама и заставляешь их работать. Ты заставляешь людей верить в себя. И… — голос ее дрогнул, упал до шепота, который едва не унес ветер. — Мне с тобой интересно. Так интересно, что страшно. И ты мне симпатичен.

Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду.

— До дрожи в коленях, Андрей.

Последнюю фразу она прошептала, опустив глаза, словно признавалась в преступлении. Она сказала это больше себе, чем мне, но я услышал. Ветер донес до меня эти слова, и они ударили сильнее, чем любой паровой молот.

Вокруг никого не было. Только мы, ветер и гул завода внизу. Игнат и охрана тактично отстали у подножия холма.

Я шагнул вперед, окончательно стирая дистанцию.

— Аня… — выдохнул я.

Я обнял ее. Не вежливо, не по этикету, а крепко, как обнимают человека, которого только что вытащили из горящего дома. Мои руки легли ей на спину поверх грубого тулупа, прижимая к себе.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот. Она прильнула ко мне всем телом, уткнулась лицом мне в грудь, прячась от ветра, от мира, от своего прошлого. Я почувствовал, как ее руки несмело обхватили меня, сжимая сукно моего сюртука.

Мы стояли так, наверное, целую вечность. Я чувствовал, как дрожь, о которой она говорила, передается мне. Или это дрожала земля от работы машин? Нет, это было другое. Это была химия, посильнее любой металлургии.