Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 18

Потапыч ушел в очередной раз, унося с собой груз ложной информации и моей надежды, а я остался сидеть в полутемной конторе, глядя на закрытую дверь. Тишина, повисшая в комнате, была обманчивой. Я слышал, как гудит в печи огонь, пожирая березовые поленья, и чувствовал, как внутри меня так же сгорают остатки мирного времени. Мы перешли черту. Шантаж, двойные агенты, заложники — это была уже не промышленная конкуренция, а партизанская война.

Я встал, подошел к двери и распахнул её.

— Игнат! — гаркнул я. — Есаула ко мне. Живо. И сам заходи.

Игнат, который топтался на крыльце, провожая взглядом сгорбленную фигуру слесаря, кивнул, не задавая вопросов.

Через пять минут Савельев уже стряхивал снег с папахи в моей прихожей. Есаул выглядел собранным, будто спал в амуниции. Казаки вообще народ такой — всегда готовы либо к свадьбе, либо к драке, и часто путают одно с другим.

Они сели к столу. Игнат занял свою привычную позицию у косяка, скрестив руки на груди, Савельев опустился на стул, положив тяжелые кисти рук на столешницу.

— Дело есть, — начал я без предисловий. — Грязное, но необходимое. Вы оба знаете Луку Потапыча.

— Мастер справный, — степенно отозвался Савельев. — Рукастый. Только смурной ходит в последние дни.

— Смурной… — я усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Его за гланды взяли, Ефим Григорьевич. Крепко взяли. Демидовские псы — или кто там под них работает — похитили его дочь и внучку. Девчонке двенадцать лет. Держат где-то в деревне, шантажируют старика, заставляют гадить у нас.

Лицо Савельева закаменело. У казаков отношение к семье и детям святое. Тронуть бабу или дитя — это хуже, чем в спину ударить. Это «не по понятиям», как сказали бы в моем времени, и «бесчестье», как говорили здесь.

— Где держат? — коротко спросил есаул. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели.

— В том-то и беда, что не знаем. Старик сказал — «в деревне». Той самой, откуда он родом, верст пятнадцать отсюда. Но деревня большая. Их могут держать в подполе у старосты, в бане на отшибе, в сарае у местного кулака… Или в соседней деревне. Да где угодно. Я обещал Потапычу, что вытащу их. Это цена его лояльности. Если мы их не спасем — он сломается или сам в петлю полезет. А мне он нужен живой и работающий. И семья его нужна живая.

— Налетим сотней, — предложил Савельев, поглаживая рукоять кинжала. — Оцепим деревню, пройдем частым гребнем. Каждую избу перетряхнем. Найдем.

— И положим заложников, — возразил я. — Как только они увидят казаков, первым делом перережут глотку свидетелям. Девчонке и матери. Им терять нечего, это наемники, отребье. Мне нужен не штурм. Мне нужна хирургия.

Игнат, молчавший до этого, отлип от косяка.

— Разведка нужна, Андрей Петрович.

— Верно мыслишь.

— Нельзя туда соваться шумно, — продолжил Игнат, подходя к столу. — Золотые погоны или казачьи шашки тут не помогут. Тут нужны глаза и уши. Тихие. Чтобы просочились, вынюхали всё и ушли, даже травинку не примяв.

Он посмотрел на Савельева, потом на меня.

— Я предлагаю так. Пошлем малую группу. Двоих. Больше — заметят, меньше — не справятся, если вдруг что. И людей надо особых. Не таких, кто в лоб рубит, а кто в тени ходит.

— Кого наметил? — спросил я, уже представляя о ком идет речь.

— Фому, — уверенно сказал Игнат. — Он лес знает как свои пять пальцев. Он к той деревне подойдет так, что ни одна собака не тявкнет. Проведет задами, огородами. Он следопыт от Бога.

Я кивнул. Фома — идеальный проводник. Молчаливый, спокойный, сливающийся с пейзажем.

— А вторым? — спросил Савельев. — Фома хорош, но он охотник, а не лазутчик.

— Митьку-Ужа, — ответил Игнат.

Я вспомнил Митьку. Пластун по натуре, хоть и без звания. «Ужом» его прозвали не зря — скользкий, быстрый и бесшумный.

— Уж подойдет, — согласился Савельев. — Шустрый бес. И ножом владеет справно, если тихо снять кого надо.

— Значит, решено, — я хлопнул ладонью по колену. — Зови их, Игнат.

Они пришли быстро. Фома вошел неслышно, как всегда, в своем домотканом зипуне и мягких ичигах. Митька-Уж скользнул следом, шмыгая носом и поблескивая быстрыми, умными глазками из-под надвинутой шапки.

— Садитесь, — кивнул я на лавку. — Работа есть. Не по железу — по вашей части.

Парни переглянулись и сели. Фома степенно сложил руки на коленях, Митька весь подался вперед, готовый сорваться с места в любую секунду.

Я обрисовал ситуацию. Коротко, без лишних эмоций.

— Задача у вас, парни, непростая, — я смотрел им в глаза. — Вы не воевать идете. Упаси Бог вам в драку полезть. Ваше оружие сейчас — глаза и ноги.

Я начал загибать пальцы:

— Первое. Найти дом. Точное место, где их держат. Это может быть погреб, амбар, дальняя изба. Ищите следы. Может, кто еду носит в нежилое строение. Может, окна заколочены. Может, охрана сменяется.

— Второе, — подхватил Савельев, глядя на Митьку. — Охрана. Сколько их? Двое? Десяток? Чем вооружены? Ружья, пистолеты, ножи? Где спят, где жрут, где нужду справляют. Есть ли собаки? Собаки — это самое главное, Митька. Один брех — и всё пропало.

— Третье, — продолжил я. — Подходы и отходы. Нам нужно будет потом их вытаскивать. Мне нужен маршрут. Откуда зайти ударной группе, чтобы нас не заметили с дороги? Куда выводить баб? Есть ли там овраг поблизости, или лес вплотную подходит?

— Всё выведать, нарисовать в голове, а лучше — угольком на бересте, — добавил Игнат. — И назад. Быстро и тихо. Никакого геройства. Если заметите, что охрана пьет и можно их самим взять — не дергаться! Ваша задача — разведка. Штурмовать будем мы.

Фома медленно кивнул, обдумывая.

— Каменку я знаю, — прогудел он низким голосом. — Там овраг с востока глубокий, крапивой зарос. По нему можно к крайним избам подобраться. Собаки там злые, у каждого двора. Но если ветер от нас будет — пройдем.

— А я по крышам гляну, — осклабился Митька. — Или под пол залезу. Я, Андрей Петрович, умею так лежать, что мыши по мне бегают, не боятся. Найдем. Раз уж такое дело — дите малое в беде — из-под земли достанем.

— Снаряжайтесь, — скомандовал я. — Огнестрел не брать. Только ножи и всё, что для тихой работы нужно. Оденьтесь как местные, похуже, чтоб за бродяг сойти, если издали увидят.

— Уже одеты, барин, — хмыкнул Митька, оглядывая свой потертый тулупчик. — Краше в гроб кладут.

— У Марфы простыни белые возьмите и как балаханы накиньте, чтоб издали видно не было.

— Хитро, — хмыкнул Фома. — Сделаем.

— С Богом, — сказал Савельев. — Выходите сейчас, потемну. К рассвету будете там. Днем отлежитесь в лесу, понаблюдаете. Ночью следующей поближе подберетесь. Ждем вас послезавтра к утру.

Разведчики встали. В их позах не было страха, только деловитая собранность людей, получивших понятную задачу.

Когда дверь за ними закрылась, впуская клуб холодного пара, я почувствовал странную тяжесть в груди. Я отправил двух парней в пасть к дьяволу. Без винтовок, без поддержки, только с ножами и хитростью.

Игнат подошел к окну, протер ладонью запотевшее стекло, вглядываясь в снежную муть двора.

— Ушли, — коротко бросил он. — Растворились, как дым.

— Будем ждать, — сказал я, гася лампу над картой. — Теперь всё зависит от них. Если они найдут нору — мы этого зверя достанем. А Потапыч пусть пока выигрывает нам время своими письмами.

Время на прииске стало густым и вязким, словно остывающий шлак. Дни тянулись мучительно медленно, наполненные ожиданием вестей от разведчиков. Каждый скрип полозьев за воротами, каждый лай собаки заставлял меня вздрагивать и бросать взгляд в окно. Но Фома и Митька словно растворились в снежной мгле.

Чтобы не сойти с ума от неизвестности и не выть на луну от бессилия, я топил тревогу в работе. Мы с Анной заперлись в конторе, превратив её в конструкторское бюро.

Идея прокатного стана захватила её целиком. Казалось, эта хрупкая дворянка нашла в черчении механизмов убежище от того кошмара, который остался в особняке Демидова.

— Смотри, Андрей, — она склонилась над столом, придерживая край огромного листа ватмана. — Если мы сделаем привод валков прямым, через шестерни, то при захвате заготовки будет удар. Чудовищный удар. Зубья выкрошатся.

Свет лампы падал на её профиль, золотил выбившийся из прически локон. В конторе было прохладно и Анна накинула на плечи мою старую куртку на волчьем меху. В этой грубой одежде она казалась еще более тонкой и уязвимой.

— Ты права, — я подошел ближе, встал рядом, опираясь руками о стол. — Удар будет. Металл не вода, он сопротивляется. Нам нужен демпфер. Или…

— Маховик, так ты предлагал? — подхватила она, поворачивая ко мне лицо.

Мы оказались непростительно близко. Я чувствовал тонкий, едва уловимый аромат — не дорогих духов, которые выветрились еще в первый день, а чего-то естественного, теплого, живого. Запаха волос, её тела и, кажется, грифельной пыли.

— Маховик, — хрипло подтвердил я, глядя не на чертеж, а на её губы. — Огромный. Пудов на сто. Он накопит инерцию и сгладит рывок.

Моя рука, лежавшая на чертеже, случайно коснулась её пальцев. Они были холодными.

Аня не отдернула руку. Она замерла, и в комнате повисла тишина, перекрывающая даже далекий гул домны. Я видел, как расширились её зрачки, как дрогнули ресницы. В её глазах плескался страх, но это был не страх передо мной — это был страх перед самой собой, перед тем новым чувством, которое рождалось и крепло здесь, среди чертежей и угольной пыли.

В двадцать первом веке я бы, не задумываясь, накрыл её руку своей. Притянул бы к себе. Но здесь был девятнадцатый. И она была не просто женщиной, она была Демидовой, дворянкой-беглянкой, находящейся под моим покровительством. Честь здесь — не пустое слово. Одно неверное движение — и я стану в её глазах таким же животным, как те, от кого я её спас.

Я медленно, преодолевая почти физическое сопротивление воздуха, убрал руку.

— Нам нужно пересчитать диаметр маховика, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, словно из бочки. — И передаточное число редуктора. Иначе паровая машина захлебнется.

Она судорожно вздохнула, словно вынырнула с глубины. На её щеках проступил предательский румянец.

— Да… — прошептала она, опуская взгляд на бумагу. — Конечно. Я… я займусь расчетами вала.

Мы продолжили работу, но незримая струна, натянутая между нами звенела от напряжения с каждым нашим движением и взглядом. Каждая передача линейки, каждый случайный взгляд превращались в событие. Это было мучительно и сладко одновременно. Мы строили машину, способную гнуть железо, а сами гнулись под тяжестью невысказанных слов.

Чтобы немного остудить голову, я уходил к Архипу.

В кузнице царил другой мир — мир огня, пота и крепкого слова. Здесь не было места недомолвкам.

— Андрей Петрович, ты мне ума не вставляй, ты мне скажи, как я эту шестерню лить буду⁈ — ревел Архип, вытирая сажу со лба.

Он стоял над деревянной моделью зубчатого колеса, которую вытесал плотник по нашим эскизам. «Злой зуб» был размером с кулак боксера-тяжеловеса.

— В землю, Архип, в землю, — спокойно отвечал я, беря в руки модель. — Сделаем опоку разборную. Формовочную смесь замесим покрепче — песок с глиной и патокой. Просушим, прокалим.

— Да это понятно! — кипятился кузнец. — А усадку как считать? Чугун остынет — сядет. Зуб кривой будет. Потом напильником его шоркать? Да я помру на этом колесе!

— Не помрешь. Мы припуск дадим. А потом… — я прищурился, прикидывая варианты. — А потом сделаем, как туляки делали. Притирку. Соберем редуктор, смажем зубья маслом с наждаком и запустим вхолостую. Сами себя притрут, как миленькие.

Архип почесал бороду, оставляя на ней следы от сажи.

— Жестоко, — оценил он. — Но может и сработать. Только вал главный… Андрей Петрович, его ковать надо. Из трех полос сваривать кузнечной сваркой. На молоте. Дня три уйдет, не меньше.

— Не торопись, времени у нас… — я запнулся, вспомнив про Потапыча и заложников. — Времени у нас мало, Архип. Но спешка нужна при ловле блох. Вал должен быть монолитом. Если лопнет под нагрузкой — полцеха разнесет.

— Сделаем, — буркнул он, успокаиваясь. — Механизм передачи вращения — вещь хитрая. Придется муфтами соединять.

Я смотрел на него и понимал — сдюжит. Этот медведь с руками ювелира сделает всё, если ему объяснить задачу не на языке формул, а «на пальцах».

Вернувшись в контору, я застал Степана за разбором почты. Управляющий сидел за своим столом, заваленным накладными и векселями, и выглядел озабоченным.

Я сел в своё кресло, машинально покрутив на пальце перстень с сапфиром. Тяжелое золото холодило кожу. Дар Великого Князя был не только щитом, но и напоминанием.

— Год, — пробормотал я. — У меня год, чтобы дать Империи связь.

Радио на «Глазе» и других приисках работало. Но это была кустарщина. Лабораторные образцы, собранные на коленке из того, что было. Для армии нужны надежные, серийные аппараты. Нужна химия для батарей. Нужна физика для антенн. Нужны мозги.

— Степан, — позвал я.

— Слушаю, Андрей Петрович.

— Отложи на время накладные. Бери чистое перо и гербовую бумагу. Будем писать письма.

Степан встрепенулся, почуяв важное дело.

— Кому писать-то? Демидову?

— Нет. Выше бери. В столицы.

Я встал и прошелся по кабинету.

— Мы обещали Николаю Павловичу чудо. Но чудо в одиночку не делается. Нам нужны инженеры. Нам нужны химики. Нам нужны люди, которые знают, что такое «гальваника» и «электромагнетизм», а не только как креститься на икону при грозе.

— Где ж их взять-то? — удивился Степан. — Чай, не грибы, в лесу не растут. Такие господа в университетах сидят, кафедры возглавляют. Поедут ли они в нашу глушь?

— Кафедральные профессора не поедут, — согласился я. — Им и там тепло. Мы будем искать других.

Я остановился, вспоминая историю этого времени. Девятнадцатый век в России — это век бурления умов. Вольнодумцы, кружки, тайные общества. Многие талантливые люди оказываются не у дел из-за «неблагонадежности», дуэлей, карточных долгов или просто конфликта с начальством.

— Пиши в Петербург и Москву, своим поверенным. Текст такой: «Требуются инженеры и специалисты по естественным наукам для управления новыми механическими заведениями на Урале. Жалование высокое, жилье предоставляется. Особое предпочтение — лицам, имеющим трудности с карьерой в столицах по независящим от таланта причинам.» И в конце допиши: «Возможна лояльность от Государя».

— Смело, — хмыкнул Степан, скрипя пером. — Это ж мы всяких… опальных собирать будем?

— Опальный инженер работает злее, Степан. Ему есть что доказывать. И еще добавь… искать надо среди бывших артиллеристов и флотских. Там образование самое крепкое. И среди студентов, которых могли погнать из университетов за… горячность.

— Понял. А как же благонадежность? Князь не прогневается, если мы тут гнездо вольтерьянцев совьем?

— Князю нужен результат. Он дал добро собрать людей. Телеграф ему нужен. А кто его соберет — монархист или якобинец — в окопе под огнем без разницы. Главное, чтоб работало. Официально оформим как «вольнонаемных специалистов».

Я подумал минуту.

— И в Екатеринбурге пошурши. Через Илью Гавриловича. Там на заводах много толковых мужиков спивается от того, что им хода не дают. Мастера, самоучки, которых приказчики гнобят. Предлагай им работу. Не каторгу демидовскую, а дело.

— Это будет стоить денег, Андрей Петрович. Подъемные, прогонные…

— Денег у нас сейчас, слава Богу и глупости Демидова, хватает. Не жалей средств. Голова нынче дороже золота стоит. Казна потом окупит расходы, если всё получится.

Степан закончил писать, посыпал лист песком.

— Отправлю с оказией завтра же.

Вечером, когда работа в конторе стихла, и Аня ушла к себе за перегородку, я снова остался один. Мысли вернулись к главному. Фома и Митька. Где они сейчас? Ползут ли по снегу к той проклятой деревне? Нашли ли дом?

Я задул лампу и лег на топчан, глядя в темноту потолка, слушая ровное дыхание Ани за стеной и молясь всем богам, в которых верил и не верил, чтобы мои разведчики вернулись.

Ожидание выматывало. Когда ты занят делом, время сжимается, подгоняемое ритмом молота или шипением пара. Когда ты ждешь вестей, от которых зависит жизнь ребенка, время превращается в густую, ледяную патоку.

Они вернулись к обеду следующего дня.

Я как раз пытался впихнуть в себя ложку каши, которую принесла сердобольная Марфа, когда дверь конторы распахнулась без стука. Сначала в клубах морозного пара ввалился Митька-Уж, а следом, бесшумно, как тень отца Гамлета, просочился Фома.

Вид у разведчиков был контрастный. Фома выглядел так, словно только что прогулялся по набережной — румяный, спокойный, иней на бороде лежит аккуратно. Митька же походил на черта, которого протащили через дымоход, а потом вываляли в сугробе. Его тулуп был порван в двух местах, лицо исцарапано ветками, а в глазах горел тот особый, злой огонь человека, которого заставили делать что-то противоестественное его натуре.

— Живые… — выдохнул Игнат, поднимаясь с лавки.

— Живые, чтоб его… — прохрипел Митька, сдирая с головы шапку и швыряя её на стол. От шапки повалил пар. — Андрей Петрович, Христом-Богом молю, не посылайте меня больше с этим… лешим!

Он тыкнул грязным пальцем в невозмутимого Фому.

— Ты чего взвился, Уж? — спросил я, отодвигая тарелку. — Дошли же. Вернулись.

— Дошли⁈ — Митька аж подпрыгнул, наливая себе воды дрожащими руками. — Да он меня такими буреломами волок, где даже волки не гадят! Я ему говорю: «Вон просека, давай срежем!», а он: «Нельзя, там сорока трещит, след выдаст». По болотам незамерзшим, по брюхо в жиже, через колючки… Я чуть душу Богу не отдал!

— Зато никто не видел, — спокойно, своим гулким басом заметил Фома, стряхивая снег с плеч. — Собаки демидовские на дорогах сидят. А мы прошли чисто.

Я переглянулся с Савельевым, который тоже подтянулся в контору. Есаул одобрительно хмыкнул.

— Ладно, пар выпустил, теперь к делу, — жестко оборвал я причитания пластуна. — Что нашли? Где Потапычевы?

Митька шумно отхлебнул воды, утер губы рукавом и сразу стал серьезным. Вся его напускная злость слетела, осталась цепкая деловитость лазутчика.

— Нашли, Андрей Петрович. Только хитро вышло. В саму Каменку мы не совались нахрапом. Фома меня подвел огородами к крайней избе, там бабка живет, глуховатая. Отсиделись в сене.

— И что увидели?

— А ничего в Каменке нет, — огорошил меня Митька. — Тишина там. Обычная деревня. Мужики пьют, бабы воют, собаки брешут. Никакой охраны, никаких чужаков с оружием.

Я почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз. Неужели Потапыч ошибся? Или обманул? Или… или их уже нет в живых?

— Но мы ж не пальцем деланные, — продолжил Уж, заметив, как я потемнел лицом. — Решили языками поработать. Фома в лесу остался, на стреме, а я переоделся похуже, рожу сажей мазнул — вылитый погорелец. Пошел к кабаку, что на тракте. Там демидовские обозники часто останавливаются, да приказчики мелкие греются.

— Рисковал, — заметил Игнат.

— Рисковал, — согласился Митька. — Но иначе — никак. Подсел к компашке одной. Кузнецы местные да пара возчиков с тагильских заводов. Угостил штофом — деньги-то вы дали. Разговорились. Я, мол, работу ищу, слыхал, что набирают людей крепких, чтоб с ружьем стоять умели.

Митька хищно усмехнулся.

— И вот тут, Андрей Петрович, рыбка клюнула. Один, что попьянее, приказчик мелкий, давай хвастать. Мол, есть у Павла Николаевича «особая команда». Не заводская охрана, не. Сброд лихой. Бывшие солдаты, которых за разбой из полков поперли, каторжане, которым терять нечего.

— Где они? — подался я вперед.

— Не в Каменке. Под Нижним Тагилом они гнездо свили. Есть там поселок старый, заброшенный был почти, «Волчья падь» зовут. Вот там они и сидят. Оттуда наезды делают, туда добро свозят.

— Далеко? — спросил Савельев.

— Верст двадцать отсюда будет, если напрямик, — подал голос Фома. — Место глухое. С трех сторон лес, с четвертой — река Талица.

— Мы туда и двинули, — подхватил Митька. — Ночью добрались. Фома опять звериными тропами вел, чтоб их… Но вывел прямо на косогор над поселком. Легли мы в ельнике и до рассвета смотрели.

— Ну, рассказывай. Что видели то? — я достал лист бумаги, готовясь рисовать схему.

— Поселок как поселок. Изб десять жилых, остальные гнилые. Забор есть, но так, для виду — жерди местами повалены. В центре — изба пятистенка, большая, добротная. Дым из трубы валит, окна светятся. Возле неё коновязь. Лошадей много, добрых.

— Сколько людей?

— Насчитали голов тридцать, — ответил Митька уверенно. — Ходят нагло, по-хозяйски. Одеты кто во что: кто в шинели старой, кто в тулупе. Но у каждого — либо ружье, либо сабля, либо тесак на поясе. Сразу видно — не крестьяне. Выправка у некоторых казенная проглядывает, хоть и пропитая.

— Охрана? — спросил Игнат.

— Тьфу, а не охрана, — скривился Уж. — Двое у ворот сидят на лавке, в кости режутся. Ружья в сугробе торчат. Еще один по периметру бродил, да и тот пьяный, песни орал. Уверены они в себе, Андрей Петрович. Чую, думают, что они тут власть, и никто их тронуть не посмеет в демидовской вотчине.

— Баб видели? — задал я главный вопрос.

В комнате повисла тишина. Митька потер нос, оставляя грязный развод.

— Не видели, барин. Врать не буду. По двору мужики ходят, дрова колют, воду носят. Женского духу не видать.

— Значит, их там нет? — голос Игната был глухим.

— Не скажи, дядька Игнат, — возразил Митька. — Та пятистенка в центре… Окна ставнями закрыты наглухо, только щелочки светятся. И еду туда носили. Я видел, как один детина с котлом туда заходил, а потом пустой вышел. И дверь там запирают снаружи на засов. Кого запирать то?

— Пленных, — утвердительно кивнул Савельев.

— Вот и я так думаю, — согласился разведчик. — И еще… Мы поспрашивали аккуратно, через третьи руки, уже на обратном пути. Все ниточки туда ведут. Если Демидов держит кого для шантажа — то только там. У этой «особой группы» руки по локоть в крови, им такое дело привычное. Местные их боятся до икоты, стороной обходят.

Я откинулся на спинку стула, глядя на набросанную схему. Тридцать бойцов. Бывших военных. Расслабленных, пьяных, но умеющих убивать. И заложники, скорее всего, в центре этого осиного гнезда.

Это была война. Настоящая, без прикрас и дипломатии.

— Хорошо сработали, — сказал я. — Идите, поешьте и спите. Заслужили. Серебром позже осыплю, а сейчас — отдых.

Когда Фома и Митька вышли, я посмотрел на Игната и Савельева.

— Ну, господа военные, что скажете? Тридцать штыков.

Есаул погладил усы, глядя на нарисованную мною схему.

— Многовато для лобовой атаки, Андрей Петрович. Если полезем с шашками наголо — они в доме запрутся и начнут отстреливаться. А бабы у них в заложниках. Чуть что — нож к горлу, и будут торговаться. Или просто прирежут, чтобы следы замести. Они ж понимают: если их возьмут — каторга или виселица. Терять им нечего.

— Значит, штурм отпадает, — кивнул я. — Что предлагаешь, Игнат?

Начальник моей охраны стоял у окна, глядя на заснеженный двор.

— Тихо надо, Андрей Петрович, — произнес он, не оборачиваясь. — Как волки режут овец в кошаре. Без шума и пыли. Ночью. Снять часовых — они там, как Митька сказывал, для мебели. Зайти в поселок. Блокировать избы, где основная масса спит. А ударная группа — сразу к пятистенке.

Он повернулся ко мне, и взгляд его был холодным и расчетливым.

— Если бабы там — мы их вытащим до того, как эти вояки успеют портки натянуть. А если нет… то мы возьмем их командира живым. И он нам расскажет, где они. Очень быстро расскажет. У казаков способы есть.

Я помолчал.

— Добро, — сказал я, поднимаясь. — Готовьте людей, Ефим Григорьевич. Только самых лучших. Тех, кто умеет ходить тихо и резать молча. Выходим сегодня в ночь.

— Андрей Петрович… — возмутился Игнат, — не по чину вам в резне участвовать.

Савельев тут же поддержал своего коллегу:

— Игнат прав, атаман. Сами сходим и всё сделаем. Неужто не доверяете?

Вот же зараза! Знает как сказать правильно.

— Собирайтесь, — кивнул я, скривившись. — Чтоб через два часа уже были за воротами.