Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 19

Двенадцать теней скользнули за ворота «лисьего» лагеря и растворились в снежной мгле так бесшумно, словно и не было тут дюжины взрослых, вооруженных до зубов мужиков. Пошли верхом, да еще и сани взяли. Сказали, что на подходах оставят, спрячут. Есаул Савельев свое дело знал туго: ни звяканья амуниции, ни скрипа сыромятной кожи, ни лишнего слова. Казаки и пластуны уходили на «работу» — самую грязную и самую важную из всех, что мы тут затевали.

Я стоял у приоткрытой створки ворот, кутаясь в тулуп, и смотрел в то место, где секунду назад белел маскхалат Игната. Теперь там была лишь серая пелена снегопада да черные стволы сосен.

— Храни вас Бог, мужики, — шепнул я одними губами. Пар вырвался изо рта и тут же осел инеем на воротнике.

Ворота заскрипели, закрываясь. Тяжелый засов с глухим стуком встал на место. Этот звук показался мне ударом молотка судьи. Приговор озвучен, обжалованию не подлежит.

Я развернулся и быстро зашагал к конторе, чувствуя, как мороз пробирается под одежду, но холод внутри был сильнее внешнего. Я только что санкционировал боевую операцию на чужой территории. Пусть «Волчья падь» и была бандитским гнездом, но формально это земли, подконтрольные Демидовым, или, по крайней мере, находящиеся в их сфере влияния.

Поднявшись на крыльцо, я отряхнул снег с сапог и вошел в тепло. Степан сидел за своим столом, обложенный бумагами, но не работал. Он смотрел на дверь, и в его глазах читался тот же немой вопрос, что мучил и меня: вернутся ли?

— Ушли, — коротко бросил я, снимая тулуп и бросая его на лавку.

Степан шумно выдохнул и потер лицо ладонями.

— Страшно, Андрей Петрович. Если вскроется, что это наши люди там резню устроили… Губернатор не простит. Это ж разбой.

— Разбой — это то, что делают демидовские псы с семьей Потапыча, — отрезал я, подходя к печи и грея руки. — А мы наводим конституционный порядок. Но ты прав в другом, Степан: скрыть это не удастся.

Я повернулся к управляющему.

— Даже если наши ребята сработают чисто, без единого выстрела, и выведут заложников тихо… Сам факт исчезновения пленниц дойдет до главного кукловода мгновенно. Бандиты, если кто выживет, побегут докладывать заказчику. А если не выживут — тем более станет ясно, чьих это рук дело. Кроме нас, некому.

— И что тогда? — Степан нервно дернул щекой.

— Тогда маски будут сброшены.

Я прошелся по комнате. Адреналин не давал сидеть на месте.

— Всё просто, Степан. Как только Потапыч обнимет свою внучку, он перестанет слать Демидову слезливые письма. Он перестанет врать про сломанную печь и голодных рабочих. Больше того, он, скорее всего, захочет отомстить и начнет работать с удвоенной силой.

Я остановился у окна, глядя в темноту.

Павел Николаевич Демидов не дурак. Как только поток дезинформации иссякнет, а его «особая команда» перестанет выходить на связь, он сложит два и два. Он поймет, что его водили за нос. Что «голод» был фикцией, что печь работает, а он сам, своими руками, помог нам пережить зиму, сбросив цены на фураж.

Степан хмыкнул, представив лицо конкурента в этот момент.

— Зол он будет, Андрей Петрович. Страшно зол.

— Зол — не то слово. Я стану для него личным врагом номер один. Не просто наглым выскочкой, который мешает бизнесу, который нагло выкрал его родственницу, а человеком, который унизил его, переиграл на его же поле, да еще и, по его понятиям, совершил преступление — напал на его людей. Я для него теперь — и преступник и похититель.

— Думаете, он решится на открытый удар? — голос Степана дрогнул. — Сюда, на прииск? С пушками и солдатами?

— Нет, — я покачал головой. — В открытую — побоится. Перстень Великого Князя всё еще жжет ему память. Николай Павлович ясно дал понять: кто тронет «государева инженера» — тот пойдет против Империи. Демидов может быть трижды хозяином Урала, но против Дома Романовых он не попрет. Открытая война привлечет внимание Петербурга, а этого ему нужно меньше всего.

— Значит, проглотит?

— Не проглотит. Он будет бить исподтишка. Подлее, хитрее, больнее. Яд, наемные убийцы-одиночки, поджоги, юридические капканы… Он спустит на нас всех, кого сможет купить, но так, чтобы его уши не торчали. Наш блеф с «умирающим заводом» закончится сегодня ночью. Завтра начнется новый раунд.

Я резко повернулся к столу.

— Пиши, Степан.

Управляющий встрепенулся, хватая перо.

— Наказ всем нашим людям. В Екатеринбурге, в Тагиле, в Ирбите. Всем, кого ты прикормил. Илье Гавриловичу отдельно.

Я начал диктовать, чеканя слова:

— С завтрашнего утра — «особый уровень» внимания. Мне нужно знать каждый чих Демидова. С кем встречается, кого принимает, куда шлет гонцов. Особенно следить за странными личностями, которые будут крутиться у его особняка. Если он начнет закупать что-то необычное — порох, химикаты, нанимать стряпчих для судебных исков — докладывать немедленно, хоть с почтовыми голубями.

— Понял, — скрипел пером Степан. — «Слушать землю».

— Именно. И еще. Пусть пустят слух… аккуратный такой. Что Воронов, мол, разбогател сказочно, но стал параноиком. Что в лагере охраны больше, чем рабочих, и что пушки на стенах стоят. Пусть Демидов думает, что мы ощетинились. Страх — лучший сдерживающий фактор.

— Эту партию мы уже разыграли, Степан. Фигуры двинуты. Теперь остается только ждать, чья возьмет. Если Савельев вернется с победой — мы получим не только преданного мастера, но и моральное право бить Демидова дальше. А если нет…

Я не договорил. Если нет — то думать об этом не хотелось.

— Отправляй вестовых прямо сейчас, — приказал я. — Пока темно. Пусть к утру новости уже будут у наших агентов. Демидов проснется завтра в новой реальности. И нам нужно быть готовыми встретить его гнев во всеоружии.

Степан кивнул, посыпал письмо песком и, свернув его, торопливо вышел из конторы искать с кем отправить.

Я остался один. Тишина давила на уши. Где-то там, в двадцати верстах, мои люди ползли по снегу к бандитскому логову. А я сидел здесь, в тепле, и строил планы, как защитить свою маленькую империю от разъяренного олигарха.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Странно. Девятнадцатый век учит жестко: либо ты волк, либо ты корм.

Я выбрал быть волком. Но даже волку иногда бывает страшно, когда стая уходит в ночь, а он остается ждать.

Три дня.

Семьдесят два часа, растянутые в бесконечность. Мы делали вид, что живем обычной жизнью: плавили чугун, гоняли тележки, я спорил с Раевским о передаточных числах редуктора, но каждый из нас, кто был «в теме», жил не здесь. Мы были там, в двадцати верстах, в заснеженном лесу, где решалась судьба двух невинных душ.

Потапыч превратился в тень. Он не задавал вопросов, но каждый раз, когда я выходил на крыльцо, я чувствовал на себе его взгляд — тоскливый, собачий, полный надежды и животного страха.

Если… если они не вернутся… старик просто ляжет и умрет. Сердце не выдержит.

Они появились на исходе третьего дня, когда закатное солнце окрасило снега в цвет воспаленной раны.

Сначала залаяли собаки на дальнем кордоне. Потом часовой с вышки ударил в рельс — три коротких, один длинный. «Свои».

Я вылетел из конторы без шапки. На плацу уже собирался народ. Елизар, Архип, Анна, выскочившая следом за мной — все, кто знал или догадывался.

Ворота распахнулись.

Сначала въехали сани-розвальни, запряженные парой взмыленных лошадей. На козлах сидел Савельев. Папаха набекрень, в усах иней, но лицо спокойное, будто с ярмарки едет. За ним, верхом, маячили силуэты казаков охранения. И где-то среди них — ссутулившиеся фигуры Фомы и Митьки.

Но я смотрел не на них. Я смотрел в сани.

Из вороха тулупов и сена показалась голова, повязанная платком. Женская. А рядом — вторая, поменьше, детская.

— Дочка! — хриплый, срывающийся крик резанул морозный воздух.

Потапыч. Он бежал к саням, спотыкаясь, падая в снег, вставая и снова бежал. Он забыл про возраст, про больную спину, про приличия.

Женщина в санях вскинулась, увидев бегущего.

— Тятя! — закричала она. — Тятя!!!

Слезы брызнули из глаз. Потапыч рухнул на колени прямо в сугроб у полозьев, хватая дочь за руки, целуя её ладони, валенки, край тулупа. Девчушка, его внучка, вцепилась ему в шею, рыдая в голос.

Я отвернулся. В горле встал ком размером с яблоко. Такие моменты выворачивают душу наизнанку. Анна стояла рядом, прижав ладонь ко рту, по её щекам текли слезы, и она даже не пыталась их вытирать.

Когда первая волна эмоций схлынула, и рыдающего от счастья старика с его семейством увели к Марфе — отпаивать чаем и отогревать, — я знаком подозвал командиров.

— В контору. Живо. И Ужа с собой тащите.

Мы сидели в кабинете. Казаки пили горячий сбитень, жадно, обжигаясь, словно не пили неделю. Я смотрел на них. Усталые, осунувшиеся, с красными от ветра глазами, но… довольные. И переглядываются как-то странно. С хитринкой. Словно нашкодившие коты, которые стащили колбасу, а хозяин даже не заметил.

— Рассказывайте, — потребовал я, барабаня пальцами по столу. — Сколько трупов? Шума много наделали?

Игнат хмыкнул в кружку. Митька-Уж, сидевший на лавке и болтавший ногой, расплылся в щербатой улыбке.

— Трупов? — переспросил он, хитро щурясь. — Андрей Петрович, обижаете. Мы ж не мясники какие. Мы — интеллигенция лесная.

— Никого не порезали? — не поверил я. — Там же тридцать головорезов.

— Тридцать, — кивнул Савельев, оглаживая усы. — И все тридцать живы-здоровы. Ну, может, голова у них с утра поболела с перепою, да от злости зубами скрипели, но кровь мы не пускали.

— Как⁈

Есаул кивнул Митьке.

— Давай, Уж. Твой бенефис. Ты там главным танцором был.

Митька приосанился, отставил кружку и начал рассказывать, активно жестикулируя грязными руками.

— Мы подошли к «Волчьей пади» затемно. Метель мела — знатная, спасибо Господу, следы заметала сразу. Легли в овраге, наблюдаем. А там у них, барин, праздник жизни. Демидов, видать, денег на содержание прислал, или они сами кого на тракте пощипали — в общем, гульба шла горой. Окна светятся, гармошка играет пьяная, песни орут похабные. Часовые? Тьфу! Один у ворот дрыхнет, прислонившись к столбу, второй вроде ходит, да шатается так, что того и гляди сам упадет.

— Повезло, — буркнул я.

— Везет тому, кто везет, — философски заметил Фома из угла.

— Ага, — продолжил Митька. — Мы подождали, пока угомонятся. Часа в три ночи музыка стихла, свет в окнах погас. Только храп над поселком стоит, аж елки трясутся. Мы с Фомой и еще двумя ребятами — через тын. Тихо, как тени. Собака одна тявкнула было, но я ей кусок сала с сон-травой кинул — она и заткнулась.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Подползли к пятистенке. Замок там амбарный висел, здоровый. Я думал — пилить придется. А он, зараза, просто на дужке висит! Забыли закрыть! Или поленились. Пьяные же в дупель. Сняли мы замок, дверь приоткрыли… Темнота внутри, хоть глаз выколи. Пахнет мышами и сыростью.

Митька почесал нос.

— И вот тут, Андрей Петрович, началось самое веселое. Мы ж думали как: зайдем тихонько, разбудим, пальчик к губам прижмем — мол, тише, свои — и на выход. Ага, щас! Куда там! Баба — дура, — веско, с чувством произнес Митька. — Уж простите, Анна Сергеевна, если вы тут слышите, но как есть говорю. Баба — дура.

Он скривился, вспоминая.

— Захожу я первый. Нащупал на лавке кого-то. Рукой за плечо трогаю. А она как вскочит! И рот открывает, чтоб завизжать! Думала, видать, что мы насильничать пришли. Или резать. Глаза по пятаку, воздуха набрала — сейчас как сирену врубит, весь лагерь поднимет!

Я представил эту картину. Ночь, вражеское логово, секунды на счету, и пленница, готовая поднять тревогу.

— И что?

— А что я? Я ж не зверь, но жить охота! — Митька развел руками. — Я ей ладонью рот-то и заткнул. Крепко так, аж самому совестно стало. Прижал к лавке, шиплю ей в ухо: «Тихо, дурная! Свои! Мы от Потапыча! От отца твоего! Спасать пришли!» А она, холера, не верит! Брыкается, кусается! Палец мне чуть не оттяпала, стерва!

Он показал забинтованный палец.

— Фома подоспел, вторую, девку малую, перехватил, тоже рот зажал. Та хоть не кусалась, только тряслась как осиновый лист. И вот лежим мы на них, как тати ночные, и шепчем, уговариваем: «Лука Потапыч прислал… Воронов велел… Домой поедем…». Минут пять уламывали, пока до них дошло.

— Дошло? — спросил я.

— Вроде дошло. Глаза перестали пучить, кивать начали. Я руку убрал потихоньку, говорю — мол, пикнешь, всем конец. А она: «Поняла, Христом-Богом молю, ведите!». Ну, мы их в охапку, одежонку какую нашли похватали — и на выход.

— А охрана?

— А что охрана? — ухмыльнулся Савельев. — Спит охрана. Мы пока выходили, я в окно той избы глянул, где гулянка была. Лежат, голубчики, вповалку. Кто на лавке, кто под столом. Перегар такой стоит, что искру высеки — изба взорвется. Мы ушли тем же путем, через тын перемахнули, баб перетащили. Следы ветками еловыми замели, а снегопад остальное доделал.

Игнат, молчавший до этого, вдруг тихо засмеялся.

— Ты, Андрей Петрович, представь их рожи утром. Просыпаются они, голова болит, сушняк дикий. Идут проверить «товар». А замок снят. Дверь открыта. Нары пустые. И никого! Ни следов, ни шума, ни крови. Как призраки унесли.

— Они ж, поди, еще полдня и не чухнули, что пленниц нет, — добавил Фома. — Думали, сидят тихо мышки.

— Вот это и есть высший пилотаж, — сказал я, чувствуя невероятное облегчение. — То, что вы никого не убили — это лучше, чем если бы вы там всех положили.

— Почему? — не понял Митька.

— Потому что это страх, Уж. Животный, мистический страх. Если бы мы их перестреляли — это война. Понятная, кровавая. А так… Исчезли из-под носа тридцати вооруженных мужиков. Растворились. Демидов теперь спать не будет. Он будет думать, что я колдун. Или что у меня не люди, а нечистая сила.

— Колдун не колдун, а палец болит, — проворчал Митька, но глаза его смеялись. — Зубы у дочки Потапыча острые.

Я встал и налил всем еще сбитня.

— Вы сделали невероятное, мужики. Вы не просто спасли семью. Вы унизили врага так, как он этого заслуживает. Без крови, без боя, одной лишь дерзостью и мастерством. Спасибо вам.

— Рады служить, Андрей Петрович, — серьезно ответил Савельев. — А Потапыч… он теперь за вас в огонь и в воду. Я видел его глаза. Такое не забывается.

Тишина, накрывшая «Лисий хвост» после возвращения наших диверсантов, была обманчивой, звенящей, как перетянутая гитарная струна. Мы знали: это не мир, это затишье перед бурей. Павел Демидов не тот человек, который проглотит такую пилюлю. Мы не просто выкрали его козырь, мы выставили его полным идиотом, а для таких людей потеря лица страшнее потери кошелька.

Неделю мы жили, не снимая пальцев со спусковых крючков. Казаки Савельева спали в обнимку с винтовками, Игнат удвоил посты, а на вышках теперь дежурили круглосуточно, вглядываясь в снежную муть до рези в глазах.

Гром грянул ровно через семь дней, в полдень, когда низкое зимнее солнце пыталось пробиться сквозь пелену облаков.

— Едут! — крик дозорного с северной вышки разрезал морозный воздух. — Со стороны Тагила! Конные! Много!

Я выскочил из конторы, на ходу застегивая тулуп. На плацу уже царило деловитое оживление — не паника, а именно работа. Артельщики, заранее проинструктированные, уходили вглубь территории, подальше от ворот. Казаки занимали позиции на стенах частокола и в бойницах угловых башен.

Я взбежал на мостки у главных ворот. Игнат уже был там, вглядываясь в горизонт.

— Кто? — коротко спросил я.

— Сам пожаловал, — Игнат сплюнул вниз. — Павел Николаевич собственной персоной. И свита при нем знатная.

Я присмотрелся.

Всадники выезжали на открытое пространство, разворачиваясь в цепь. Три десятка. Не пьяный сброд, который сторожил Потапычеву родню, а серьезные люди. Хорошие лошади, добротные полушубки, карабины в седельных чехлах, сабли на боку. Личная гвардия хозяина Урала, его карающий кулак.

В центре, на вороном жеребце, возвышался Демидов. Даже издали было видно, как его распирает от бешенства. Он был в дорогой собольей шубе, шапке бобрового меха, но лицо его, багровое от мороза и ярости, перекосило так, что он походил на мясника перед забоем.

— Дерзкий, — оценил Савельев, поднимаясь рядом со мной. — Тридцать сабель против укрепленного лагеря… Он либо дурак, либо совсем от злости ослеп.

— Он привык, что перед ним ворота открываются сами, Ефим Григорьевич, — ответил я. — Он не воевать приехал. Он приехал карать холопов.

Всадники приблизились к воротам на полсотни шагов и остановились. Кони храпели, выпуская клубы пара. Демидов выехал вперед.

— Воронов! — его голос, усиленный эхом и ненавистью, ударил по ушам. — Выходи! Я знаю, что ты там, крыса!

Я переглянулся с Игнатом. Тот чуть заметно кивнул — наши «волки» уже заняли позиции за частоколом, взяв всадников на прицел. С флангов, из-за замаскированных бойниц, на гостей смотрели черные зрачки штуцеров. У них не было ни единого шанса. Одно мое слово — и цвет демидовской охраны ляжет в снег, превратившись в решето.

Я поднялся над частоколом, чтобы меня было видно по пояс.

— И вам доброго здоровья, Павел Николаевич! — крикнул я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально радушно и издевательски. — Какими судьбами? Чайку попить заехали, или опять овес продавать по дешевке?

Даже с такого расстояния было видно, что лицо Демидова пошло пятнами. Напоминание о его провальной экономической блокаде было ударом ниже пояса.

— Не паясничай, щенок! — взревел он, приподнимаясь в стременах. — Ты знаешь, зачем я здесь! Верни то, что украл!

Он был осторожен. Он не мог крикнуть: «Верни заложников, которых я держал в подвале!», потому что тем самым он прилюдно признался бы в уголовном преступлении. Там, за его спиной, были свидетели, да и мои люди слышали каждое слово.

— Украл? — я картинно удивился. — Помилуйте, Павел Николаевич! Мы люди честные. Чужого нам не надо, а свое мы и так возьмем. О чем речь-то? О муке? Так мы ее у ваших приказчиков честно купили, накладные имеются.

— Девку верни! — не выдержал Демидов, срываясь на визг. — Племянницу мою! Анну! Ты ее силой удерживаешь! Ты ее сманил, опоил, похитил! Я опекун! Я имею право требовать! Отдай ее, или мы разнесем твою богадельню по бревнышку!

Ах, вот оно что. Он решил разыграть карту «безутешного родственника». Юридически это было тонко — он требовал вернуть члена семьи, якобы незаконно удерживаемого злодеем. Под этим соусом он мог оправдать даже штурм.

— Анна Сергеевна здесь находится по своей доброй воле, — отрезал я, убирая улыбку. — Она свободный человек, дворянка, и сама решает, где ей жить и работать.

— Ложь! — заорал Демидов. — Ты ее запугал! Выведи ее! Пусть она сама скажет! Я не уеду, пока не заберу ее!

В этот момент я почувствовал движение рядом. Анна поднялась на мостки. Она была бледна, но губы ее были сжаты в тонкую линию, а в глазах горел холодный огонёк. Она была одета в простой полушубок, на голове — пуховый платок, но держалась она сейчас так, словно на ней было бальное платье, а вокруг — паркет Зимнего дворца.

Она подошла к краю частокола и посмотрела вниз, на беснующегося дядю.

— Я здесь, Павел Николаевич, — ее голос прозвенел в тишине чисто и ясно.

Демидов осекся. Он уставился на нее, и его лицо исказила гримаса мнимого страдания.

— Аня! Дурочка! — запричитал он, меняя тон. — Что они с тобой сделали? Посмотри на себя! Ты же в лохмотьях! Возвращайся домой! Я всё прощу! Это этот негодяй тебя сбил с пути, я знаю! Мы поедем в Тагил, потом в Петербург…

— Хватит ломать комедию, дядя, — оборвала она его спокойно. — Я никуда с вами не поеду. Ни в Тагил, ни в Петербург, ни в золотую клетку. Я работаю здесь. Я живу здесь. И я счастлива здесь.

— Ты не понимаешь, что говоришь! — рявкнул Демидов, теряя терпение. — Ты позоришь род! Ты живешь с мужиком! Я заберу тебя силой, ради твоего же блага!

Анна перегнулась через перила.

— Пошел ты к чертовой матери, дядя! — выкрикнула она.

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Демидовские головорезы, сидевшие в седлах, замерли. Услышать такое от благовоспитанной барышни в адрес хозяина Урала… Это было немыслимо.

А потом грянул хохот.

Сначала засмеялся Игнат — гулко, басовито. Потом захохотали казаки на стенах. Смех подхватили рабочие внизу. Сотни глоток ржали в голос, свистели и улюлюкали. Смеялись над всесильным Демидовым, которого прилюдно послала хрупкая девчонка.

— Слыхали⁈ К матери!

— Ай да барышня!

— Утерла нос!

Демидов сидел в седле, багровея до черноты. Его авторитет, который он ковал годами страха и денег, рассыпался в прах под этот хохот. Он медленно потянул саблю из ножен. Его люди тоже зашевелились, хватаясь за карабины.

Ситуация накалилась до предела. Смех стих. Щелкнули затворы. Савельев возле меня поднял руку, готовясь дать команду «пли». Демидов был в ловушке, но в своем бешенстве он этого не понимал. Сейчас прольется кровь.

И тут случилось непредвиденное.

— Андрей Петрович! — истошный крик дозорного с другой, южной стороны. — От города едут!

— Кто⁈ — рявкнул я, не сводя глаз с Демидова.

— Казенные! Жандармы! Скачут во весь опор!

Я замер. Жандармы? От Есина? Или… И почему не было сигнала от «Глаза»⁈

Демидов тоже услышал крик. Он обернулся, его рука с полуобнаженной саблей застыла.

Я скосил взгляд на крыльцо, где стояла моя радистка Аня и было видно, как она сжимала в своём маленьком кулачке кусочек бумаги — явно радиограмма. Но события, которые развернулись тут, на стене, не позволили ей вмешаться.

Из-за поворота дороги, ведущей к Екатеринбургскому тракту, вылетел небольшой отряд. Впереди, на взмыленной лошади, скакал офицер в мундире фельдъегерского корпуса — узнаваемая зеленая форма с серебряным шитьем. За ним — четверка жандармов в полной амуниции.

Они неслись прямо к нашей готовой к бою сцене. Увидев вооруженный отряд Демидова у ворот, офицер осадил коня, подняв тучу снежной пыли. Жандармы тут же взяли карабины на изготовку.

— Именем Государя! — гаркнул фельдъегерь зычным голосом, перекрывающим храп коней. — Кто такие⁈ Опустить оружие!

Демидовские наемники растерянно переглянулись. Одно дело — пугать старателей, и совсем другое — целиться в государевых людей. Стволы карабинов неуверенно опустились.

Офицер перевел взгляд на частокол, на меня.

— Где господин Воронов⁈ Пакет государственной важности! Срочно!

Я почувствовал, как напряжение, сжимавшее грудь, немного отпустило, сменившись ледяным расчетом.

— Я Воронов! — крикнул я сверху. — Ворота открыты для государева посланника! Прошу!

— Открыть ворота! — скомандовал я Игнату.

Тяжелые створки медленно поползли в стороны. Но ровно настолько, чтобы пропустить пятерых всадников.

Фельдъегерь тронул коня и галопом влетел на двор. Жандармы последовали за ним. Я жестом показал оставить створку чуть приоткрытой, чтобы Демидов всё видел, но войти не мог.

Я сбежал вниз по ступеням. Офицер уже спрыгнул с коня, отряхивая шинель. Лицо у него было усталое, но важное — человек вез не просто письмо, а волю Империи.

Демидов остался за порогом, глядя на нас сквозь щель в воротах. Глаза у него стали круглыми, как два чайных блюдца. Он не понимал, что происходит. Государственный курьер? Ко мне? В эту глушь?

Я подошел к офицеру.

— Андрей Петрович Воронов, к вашим услугам.

— Фельдъегерь Его Императорского Величества, поручик Волков, — козырнул он.

Затем он оглянулся на ворота, за которыми виднелась угрюмая толпа всадников Демидова, и на моих людей на стенах, державших их под прицелом.

— А позвольте полюбопытствовать, господин Воронов, — спросил он, приподняв бровь. — Что это у вас там за… маневры? Осада? Бунт?

Я улыбнулся самой обезоруживающей улыбкой, на которую был способен.

— Ну что вы, поручик. Обычное дело на Урале. Недовольные конкуренты. Зависть — грех, но что поделать. Приехали вот, права качают, шумели… Но, как видите, мы держим оборону исключительно в рамках закона.

Поручик хмыкнул, бросив еще один взгляд на багровое лицо Демидова, маячившее в проеме.

— Конкуренты, говорите… Ну-ну. Мне это передать по инстанции?

— Да, в общем, можно, — кивнул я. — Лишним не будет. Пусть в Петербурге знают, в каких условиях приходится ковать мощь державы. Так с чем пожаловали? — я перевел разговор в деловое русло, не давая ему углубиться в детали моего противостояния с «королем Урала».

Поручик расстегнул планшет и достал плотный пакет, обмотанный бечевой и запечатанный красным сургучом с двуглавым орлом.

— Вам пакет. Лично в руки. От Николая Павловича. С личным предписанием Великого Князя.

У меня перехватило дыхание. От Николая. Лично.

— Отвечать нужно? — спросил я, принимая пакет. Он был тяжелым.

— Обязательно, — тон поручика стал стальным. — Мне велено без подписанных документов не возвращаться. Жду здесь.

Я кивнул и сломал сургучную печать. Пальцы чуть дрогнули. Развернул плотную, хрустящую бумагу.

Это было не письмо. Это был документ на гербовом бланке с золотым тиснением.

Сверху крупными буквами: «ПАТЕНТ».

Я быстро пробежал глазами текст.

«…Сим удостоверяется исключительное право инженера Андрея Петровича Воронова на изобретение „Устройства для передачи сигналов посредством электрической искры без проводов“… Признается государственной тайной и приоритетным проектом Российской Империи… Находится под личным покровительством Его Высочества Великого Князя Николая Павловича…»

А ниже приписка, сделанная знакомым твердым почерком самого Николая:

«Время не ждет, Андрей Петрович. Патент — ваш щит, но меч вы должны выковать сами. Жду результата к весне. Часы тикают».

Я поднял глаза. Демидов всё еще стоял у ворот, вытягивая шею, пытаясь понять, что это за бумага, которая заставила фельдъегеря вытянуться во фрунт передо мной.

Я медленно свернул документ. Это была охранная грамота. Теперь любое нападение на меня или мой завод трактовалось не как спор хозяйствующих субъектов, а как саботаж государственного оборонного заказа. Это была «крыша» самого высокого уровня.

Но это был и дамоклов меч. Николай прозрачно намекнул: я дал тебе защиту, теперь давай мне радио. Или защита исчезнет так же быстро, как появилась.

— Степан! — крикнул я. — Перо и чернила! Нужно подписать второй экземпляр и приемку.

Я повернулся к поручику.

— Передайте Его Высочеству мою глубочайшую признательность. И скажите: всё будет, как и обговаривали.

Поручик кивнул.

Я посмотрел на ворота. Демидов, поняв, что здесь происходит что-то, что ему совсем не по зубам, что-то, связанное с самим Петербургом, и Великим Князем, дернул поводья. Его лицо выражало смесь ненависти и суеверного ужаса. Он развернул коня.

— Уходим! — рявкнул он своим людям.

Они уезжали. Молча, без единого выстрела.

Я посмотрел на патент в своих руках. Часики действительно тикали. И теперь их стук был слышен даже сквозь гул домны.