Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 20

Противостояние с Демидовым и получение патента дали нам передышку, но внутри лагеря покой нам только снился. Война инженеров, о которой я думал, глядя вслед уезжающему олигарху, разгорелась не на бумаге, а в самом сердце нашего механического цеха.

Я услышал их спор еще на подходе. Голоса эхом отражались от бревенчатых стен, перекрывая даже шум работающей на холостом ходу паровой машины.

— … Да пойми ты, душа чернильная! — ревел басом Архип, перекрывая звон металла. — Лопнет твой маховик! Раскрутим эту дуру — она ж с места сорвется, разнесет все к лешему! Тут не инерция нужна, тут жила нужна! Железо! Мясо!

— Архип Игнатьевич, у вас «мясо» в голове вместо физики! — звенел в ответ голос Анны, полный того холодного, технического бешенства, которое я в ней уже видел. — Если мы просто усилим вал, мы увеличим массу, но не крутящий момент! При ударе заготовки о валки нагрузка пойдет на шатуны! Вы хотите, чтобы паровая машина встала колом⁈

Я вошел в цех. Картина была эпическая. Посреди мастерской, заваленной стружкой и обрезками металла, стояли двое. Огромный, черный от копоти Архип, похожий на разъяренного медведя, сжимал в руке здоровенный гаечный ключ, словно дубину. Напротив него, маленькая, хрупкая, в перепачканном смазкой рабочем фартуке поверх платья, стояла Анна. Она ни на шаг не отступала, тыча пальцем в разложенный на верстаке чертеж.

Вокруг них, открыв рты, стояли подмастерья и сам Раевский, который, видимо, пытался вклиниться со своими формулами, но был благополучно задавлен авторитетом кузнеца и напором «барышни-инженера».

— Что за митинг? — громко спросил я, подходя ближе. — Демидов уехал, а вы решили сами друг друга перебить?

Спорщики обернулись одновременно.

— Андрей Петрович! — рявкнул Архип, указывая ключом на чертеж так, что чуть не пробил в нем дыру. — Скажи ты ей! Она хочет маховик поставить такой, что нам под его опору фундамент отдельный лить придется! Говорит — крутить легче будет. А я говорю — вал главный надо ковать толще! В три раза толще! Иначе свернет его в штопор на первой же серьезной балке!

— Андрей! — Анна посмотрела на меня с мольбой и яростью. На ее щеке чернел мазок мазута, делая ее похожей на воинствующую амазонку индустриальной эры. — Он не понимает принцип накопления энергии! Мы не можем требовать от паровой машины мгновенного пикового усилия. Она захлебнется паром! Нам нужен буфер! Маховик раскрутится, накопит кинетическую энергию, и когда металл пойдет в вальцы, именно инерция маховика «протолкнет» его, а машина просто будет поддерживать вращение! Мы же говорили с тобой об этом! И ты сам утверждал, что без маховика никак! — Она чуть ли не пальцем ткнула меня в грудь.

Я подошел к верстаку, глядя на исчерканный карандашом ватман. Там живого места не было: линии перечеркнуты, поверх нарисованы новые, жирные, углем. Вот оно — рождение металлургии. В муках, в спорах, в грязи.

По сути, оба были правы. И оба ошибались в своей категоричности. Анна смотрела с точки зрения теоретической механики, идеальной модели. Архип — с точки зрения «сопромата на пальцах», интуитивного понимания прочности материала, который у нас, признаться, был далек от совершенства.

— Так, — я поднял руку, останавливая готовый возобновиться ор. — Тихо. Правы. Оба два.

Они уставились на меня.

— Анна права в том, что без маховика мы машину угробим, — сказал я, глядя на инженера. Она победно вскинула подбородок. — Ударная нагрузка — смерть для кривошипа. Нам нужен накопитель.

Я повернулся к кузнецу, который уже набычил шею, готовясь спорить.

— Но и Архип прав. Наше литье… скажем честно… говно наше литье. Пористое, с раковинами. Если мы сделаем тонкий вал, надеясь только на инерцию, его скрутит при первом же заклинивании.

Я взял кусок угля и прямо на верстаке, поверх их каракулей, нарисовал простую схему.

— Мы не будем выбирать. Мы сделаем и то, и другое.

— Это как? — насупился Архип. — Железа не хватит.

— Хватит. Мы возьмем маховик. Большой, как хочет Анна. Но мы не будем вешать его прямо на ось валков. Мы поставим понижающую редукцию. Маховик будет крутиться быстро — там энергии больше запасается. А через шестерни, с понижением скорости, момент пойдет на валки. Это даст нам чудовищную силу.

Я посмотрел на Анну. Ее глаза загорелись пониманием.

— Редуктор… Точно. Скорость меньше, сила больше.

— А вал, Архип, — я повернулся к кузнецу, — мы скуем. Ты возьмешь не три полосы, а пять. Сваришь их в пакет, прокуешь, перекрутишь и снова прокуешь. Сделаем его с трехкратным запасом прочности по твоему разумению. Да, он будет тяжелым. Да, ворочать его замучаемся. Но зато, когда эта дура начнет жевать металл, я хочу, чтобы дрожала земля, а не вал.

Архип почесал затылок грязной пятерней.

— Пять полос… Это ж неделю молотом стучать.

— Стучи, — кивнул я. — Людей дам в помощь. Сменных молотобойцев выделим. Но вал должен быть монолитом. Сделаешь?

Кузнец хмыкнул, прикидывая объем работы, но в глазах уже не было злости, только вызов, азарт.

— Сделаю. Куда я денусь. Только, Андрей Петрович… угля. Угля надо прорву. На такую ковку горн сутками жечь придется.

— Уголь будет. Анна, — я перевел взгляд на девушку. — Пересчитай передаточные числа под маховик с учетом понижающей передачи. И диаметр вала бери по максимуму, как Архип просит. Совместим науку с кузнечным чутьем.

— Хорошо, — она улыбнулась и кивнула, уже хватая чистый лист бумаги. Усталость с нее как рукой сняло. — Понижение один к четырем? Или к пяти?

— Считай к пяти. Нам не нужна скорость прокатки, нам нужно, чтобы рельс выходил ровным, как стрела, и плотным, как кость.

Они разошлись по углам — Архип орать на подмастерьев, раздувая горн, Анна — к столу с логарифмической линейкой. Я смотрел на них и понимал: вот она, моя настоящая армия. Не казаки с шашками, а эти двое, готовые перегрызть друг другу глотки за диаметр шестерни.

Неделя ушла на эту адскую работу. Кузница не замолкала ни на минуту. Архип, казалось, вообще не спал. Он стоял у молота, черный как негр, управляя бригадой молотобойцев, которые менялись каждые четыре часа. Грохот стоял такой, что в конторе дрожали стекла, а зубы клацали в такт ударам.

Анна с Раевским, обложившись справочниками и моими скудными воспоминаниями из будущего, высчитывали профиль зубьев для редуктора. Мы отливали их в землю, потом доводили напильниками, притирали с песком и маслом. Это была варварская технология космического века, но она работала.

Наконец, монстр был собран.

Он стоял посреди цеха, громоздкий, уродливый и прекрасный в своей грубой мощи. Огромный маховик, отлитый из чугуна, возвышался над станиной, как колесо судьбы. Валки, сияющие свежей проточкой (мы шлифовали их вручную, камнями), ждали своей первой жертвы.

— Ну, с Богом, — выдохнул я.

— Давай пар! — скомандовал Архип.

Шипение, лязг, скрип. Маховик дрогнул, неохотно провернулся раз, другой. Потом начал набирать обороты. Тяжелый, низкий гул наполнил цех. Пол под ногами завибрировал.

— Обороты рабочие! — крикнул Раевский, глядя на центробежный регулятор машины.

— Давай заготовку! — махнул я рукой.

Двое рабочих длинными клещами вытащили из печи раскаленный добела брусок металла — «блюм». Жар ударил в лицо.

Они поднесли его к валкам.

Самый страшный момент. Захватит или нет? Прожует или встанет?

Металл коснулся вращающихся валков. Скрежет, визг, искры брызнули фонтаном. Маховик, казалось, на секунду замедлился, отдавая свою накопленную ярость, но тут же, подталкиваемый паром и инерцией, провернулся дальше.

Валки вцепились в раскаленное железо. Они тянули его, плющили, сминали кристаллическую решетку, выжимая из бесформенного куска нужный нам профиль. Земля дрогнула, но вал, тот самый, скованный Архипом из пяти полос, даже не шелохнулся.

С другой стороны стана выползла длинная, еще светящаяся красным, ровная полоса металла. Не корявая поковка, а идеальный, геометрически точный профиль.

Тишина. Только шипение пара.

А потом цех взорвался криком. Я, забыв про консерватизм девятнадцатого века, сгреб Анну в охапку и поднял в воздух, как пушинку. Она, вся в саже, смеялась, размахивая исчерканным блокнотом.

Потом я подошел к остывающему прокату. Уголок. Простой стальной уголок. В моем времени он валялся бы на любой стройке в грязи. Здесь он был дороже золота. Это был скелет будущего мира.

— Получилось, — выдохнул Раевский, протирая запотевшие очки. — Андрей Петрович, мы… мы теперь можем всё.

— Нет, не всё, — покачал я головой, чувствуя, как отступает дикое напряжение. — Теперь нам нужно это железо как-то возить.

Я вышел из душного цеха на морозный воздух. Взгляд уперся в грязную дорогу, раздолбанную телегами. Весной это будет болото. Непроходимое месиво, которое сожрет любую прибыль.

Лошади не вытянут тот объем, который теперь может дать наш завод. Нам нужны тысячи пудов руды, угля, флюса. Нам нужно вывозить готовые рельсы и балки.

Зимой мы справлялись санями. А по распутице?

Идея пришла мгновенно, словно искра проскочила.

— Степан! — гаркнул я, увидев управляющего, бегущего к цеху на радостные крики.

— Андрей Петрович! Слыхал! Работает⁈

— Работает, Степан, работает. Но у нас новая беда. Логистика.

— Чего? — не понял он мудреного слова.

— Возить не на чем будет, говорю. Лошади сдохнут.

Я указал рукой в сторону леса, где просека уходила к реке.

— Мы будем строить дорогу. Но не простую.

— Мощеную? — предположил Степан.

— Железную, Степан. Железную. Узкоколейку. От цеха — прямо до тракта. Рельсы мы теперь катать умеем. Шпалы — леса вокруг завались.

Управляющий почесал нос, глядя на меня с суеверным ужасом.

— Паровоз строить будем? Как у агличан?

— Паровоз пока не потянем, — честно признался я. С котлом высокого давления пока проблемы, да и механика там сложная. — Нам пока и не надо. Сделаем конную тягу. Вагонетки на рельсах. Лошадь по рельсам утащит в пять раз больше, чем по грязи. А потом… потом и «самовар на колесах» приладим, когда время придет.

Я повернулся к цеху, где все еще праздновали победу мои инженеры.

— Зови Анну и Архипа. Пьянку отложить. У нас новый проект. Мы свяжем этот край стальными нитями, Степан. И начнем прямо сейчас, пока снег лежит. К весне как раз сделаем свою узкоколейку.

Патент с двуглавым орлом, лежавший в моем сейфе, был надежным щитом от Демидова и местных чиновников, но он не мог остановить время. Николай Павлович дал мне срок до весны. Если к этому моменту я не представлю рабочую, серийную модель полевого телеграфа, мой щит превратится в приговор.

Я сидел в конторе, вертя в руках тяжелое пресс-папье. Мысли ходили по кругу. У нас было железо. У нас был прокат. У нас были деньги. У нас даже была примитивная химия для батарей. Но у нас не было главного — мозгов.

— Андрей Петрович! — дверь распахнулась, впуская клуб пара и разрумянившегося с мороза Степана.

Управляющий не вошел — влетел, прижимая к груди пухлую кожаную сумку. Вид у него был такой, словно он выиграл в карты полгубернии.

— Почта, Андрей Петрович! Наконец-то прорвались! Обоз с Ирбита прошел, почтарь говорит — сугробы выше саней, но доставил!

Он вывалил на стол пачку писем. Конверты были разные: и плотные, казенные, и простые, и даже на оберточной бумаге, сложенные треугольником. Но их было много.

— Это что? — я подался вперед.

— Ответы! — Степан сиял. — Те самые, на наши объявления! Помните, мы писали поверенным в столицы? Опальные, разжалованные, студенты-бунтари… «Вольнонаемные специалисты», как вы велели!

Я схватил первый конверт. Штемпель Санкт-Петербурга. Почерк твердый, с нажимом, но бумага дешевая.

«Милостивый Андрей Петрович! Узнав от вашего поверенного о возможности применить свои знания в области гальванизма на практике, имею честь предложить свои услуги… Был вынужден оставить кафедру Императорского университета ввиду разногласий с попечителем о природе электрической материи…».

Я отложил письмо. Взял следующее. Москва. Бывший артиллерийский поручик, уволенный за дуэль. Пишет, что знает баллистику и механику, готов ехать хоть к черту на рога, лишь бы не гнить в долговой яме.

Еще одно. Казань. Студент-химик, отчисленный за «вольнодумство».

— Степан… — выдохнул я, перебирая конверты. — Ты понимаешь, что это?

— Понимаю, — кивнул он. — Это люди, Андрей Петрович. Много людей.

— Это не просто люди. Это наш «Генштаб». Если хотя бы половина из них доберется сюда…

Дверь снова открылась, прерывая меня. На этот раз вошла моя радистка Аня. Она выглядела встревоженной, в руке сжимала листок бумаги, исписанный точками и тире.

— Шифровка с «Глаза», — коротко бросила она, кладя листок на стол поверх писем. — Срочная.

Я мгновенно переключился. «Глаз» — наш самый дальний пост на подступах к прииску. Если они шлют срочную, значит, дела плохи. Демидов? Опять наемники?

Я пробежал глазами по расшифровке.

«Движение по тракту. Группа пеших. Пятнадцать-семнадцать человек. Идут к нам. Вооружения не видно, но одеты не по-нашему. Городские.»

Я нахмурился. Пятнадцать человек. Городские. Пешком по зимнему тракту? Это безумие. Тут волки, морозы, да и просто расстояния такие, что без саней смерть.

— Может, диверсанты? — предположил Игнат, неслышно возникший в дверях. Он всегда появлялся, когда пахло жареным. — Переоделись под бродяг, чтоб ближе подобраться?

— Многовато для диверсантов, — покачал я головой. — И идут открыто, раз «Глаз» их заметил. Диверсанты бы лесом ползли.

— Запроси уточнение, — приказал я Ане. — Пусть парни на посту остановят их. Но аккуратно. Держут на прицеле, но не стреляют. Пусть спросят, кто такие и какого лешего им надо в моих владениях.

Аня кивнула и убежала в радиорубку.

Минуты тянулись тягуче, как остывающая смола. Я барабанил пальцами по столу. Пятнадцать человек… Кто это может быть? Ревизия? Нет, те бы с помпой ехали, на тройках. Сектанты? Беглые?

Аня вернулась через десять минут. Лицо у неё было странное — смесь удивления и недоверия.

— Андрей Петрович, с «Глаза» передают… — она запнулась, глядя в листок. — Они говорят, что эти люди утверждают, будто идут к тебе. На работу. Говорят, что Воронов их сам пригласил.

Я замер. Взгляд упал на россыпь писем на столе.

— Степан, — медленно произнес я. — Когда ты отправил те, первые запросы?

— Месяц назад, Андрей Петрович. С первой оказией.

— Месяц… Письмо до столицы, там поиск, сборы, дорога сюда…

Я вскочил со стула.

— Е* твою медь! Это же они!

— Кто? — не понял Игнат.

— Инженеры! Химики! Эти сумасшедшие ученые! Не все стали писать ответы! Часть просто собрались и поехали! Пешком! Зимой!

Я представил эту картину. Полтора десятка столичных интеллигентов бредущих по уральской тайге, ведомые только надеждой на работу.

— Игнат! — гаркнул я так, что задрожали стекла. — Есаула ко мне! Срочно!

Савельев влетел через минуту, на ходу застегивая портупею.

— Беда, Андрей Петрович?

— Беда будет, если мы их заморозим! Ефим Григорьевич, бери сани! Трое розвальней, нет, четверо! Тулупы бери, запасные, все, что найдешь! Водки, горячего сбитня в термосах!

— Куда едем-то?

— На встречу! К посту «Глаз»! Там люди идут, наши люди! Головы светлые, но к тайге не привычные. Если они еще час по этому морозу пройдут — мы привезем трупы, а не инженеров! Гони во весь опор! Встретить, обогреть, налить, укутать и доставить сюда в лучшем виде! Как хрустальную вазу везти! Понял⁈

— Понял, атаман! — Савельев уже разворачивался. — Сделаем!

Час пролетел как одна секунда. Я не находил себе места, мерил шагами контору, то и дело выглядывая в окно.

Если это действительно они… Если поверенные в столицах сработали на совесть, и этот «научный десант» добрался до нас…

У нас появляется шанс. Реальный шанс. Не просто скопировать чужое, а создать своё.

Ворота распахнулись уже в сумерках.

Сани влетели на двор в клубах пара. Я выбежал на крыльцо без шапки.

Из розвальней, кряхтя и охая, выбирались люди. Странные люди для наших мест. Кто-то в нелепом городском пальто, подпоясанном веревкой, кто-то в студенческой шинели, кто-то в шляпе, на которую сверху был намотан бабий пуховый платок (видимо, казаки поделились).

Они дрожали, стучали зубами, но глаза…

Я подошел к первому, высокому худому мужчине с интеллигентной бородкой, покрытой инеем. Он пытался поправить очки трясущимися руками.

— Господин… Воронов? — спросил он, глядя на меня.

— Воронов, — подтвердил я. — Добро пожаловать в ад… или в рай, это уж как посмотреть.

Мужчина вдруг улыбнулся. Синими губами, но искренне.

— Нам сказали… у вас здесь строят будущее. Мы пришли помочь.

Я оглядел их. Пятнадцать человек. Пятнадцать умов, выброшенных старой системой и подобранных мной. Измотанные, замерзшие, смешные в своих городских обносках посреди суровой тайги.

Но я видел не бродяг. Я видел свою армию. Армию, с которой я смогу выполнить заказ Николая в срок.

Я поднял голову к небу, где уже загорались первые звезды.

— Степан! — крикнул я, не оборачиваясь. — Баню топить! Столы накрывать! Размещать по высшему разряду!

Теперь мы точно успеем.