Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 5

Лето тысяча восемьсот девятнадцатого года выдалось таким, что даже старожилы, хлебнувшие горя на своем веку, только крестились и сплевывали через левое плечо. Солнце, обычно ласковое в этих широтах, превратилось в раскаленную сковороду, медленно, с садистским удовольствием поджаривающую Урал. И ладно бы только то лето — природа, словно решив испытать людей на прочность, устроила настоящую пытку: засуха, начавшаяся в том году, выжгла посевы дотла, и, как шептались знающие люди, сулила бесхлебье и на следующие несколько лет.

Так и произошло.

Я стоял на смотровой вышке нашего блокпоста «Глаз», ощущая, как горячий ветер сушит губы. Тайга внизу, обычно сочно-зеленая, выглядела больной. Хвоя на елях порыжела, трава превратилась в ломкую солому, которая хрустела под сапогами, как битое стекло. Реки мелели, обнажая илистое дно, пахнущее гнилью, а над регионом уже навис зримый, костлявый призрак настоящего, большого голода.

Я промолчал, глядя в бинокль на тракт. Там, в мареве горячего воздуха, двигалась серая, пыльная змея. Люди.

Это началось неделю назад. Сначала одиночки — беглые, отчаявшиеся, с глазами загнанных зверей. Потом пошли семьями. Теперь это напоминало исход.

Слухи — вещь страшная, быстрее телеграфа. На казенных и демидовских заводах, как докладывали мои «слухачи», ситуация была близка к взрыву. Зарплату там не видели с весны. Вместо денег приказчики выдавали муку — затхлую, серую, пополам с лебедой и опилками. Хлеб из нее получался горький, тяжелый, как камень, и вызывал рези в животе. Народ терпел, кряхтел, но когда приказчики в ответ на ропот пустили в ход кнуты — плотину терпения прорвало.

И они пошли. Пошли на слух, на легенду о «справедливом барине» Воронове, у которого в тайге сыто и не бьют.

— Сколько их там? — спросил я, не опуская бинокля.

— Сотни полторы, не меньше, — прикинул Игнат. — И это только за сегодня. Бабы, дети малые… Скарб на горбу тащат.

Я опустил оптику. Сердце кольнуло. Это была не просто толпа. Это была лавина, готовая накрыть наши и так трещащие по швам запасы. Блокада Демидовых никуда не делась — инструмента нет, поставки продовольствия перекрыты или идут с перебоями, втридорога. А тут — лишние рты. Много ртов.

Но я видел в этой серой массе не только угрозу. Я видел возможность. То, что Демидовы выбрасывали как мусор, для меня могло стать золотом.

— Степан! — крикнул я вниз, где у коновязи управляющий нервно хлестал себя перчатками по бедру.

Степан взбежал по лестнице, отдуваясь.

— Видишь? — я кивнул на дорогу.

— Вижу, Андрей Петрович. Куда нам столько? Своих кормить скоро нечем будет. Мука на исходе, крупы — на две недели. Если пустим — сами с голоду пухнуть начнем.

— Не начнем, если с умом подойдем.

Я снова посмотрел на тракт. Люди шли медленно, спотыкаясь. Кто-то падал, его поднимали, тащили. Страшная картина. Средневековая.

— Значит так, — я повернулся к командирам. — Объявляем карантин. Жесткий. К самому поселку не подпускать на пушечный выстрел. Разбить лагерь в низине у ручья, там вода пока есть.

— Фильтрационный? — уточнил Игнат, уже привыкший к моим словечкам.

— Он самый. Савельев!

Есаул, дремавший в тени навеса, мгновенно открыл глаза.

— Слушаю.

— Казаков в цепь. Никакого насилия, пока сами не полезут. Но порядок держать железный. Оружие отбирать всё, вплоть до ножей кухонных. Сказать — вернем, как уйдут, или если примем на работу.

— А кормить чем? — мрачно спросил Степан. — У нас не богадельня, Андрей Петрович.

— У нас государство, Степан. Маленькое, но государство. А государство обязано думать на два хода вперед.

Я достал блокнот, быстро набросал список.

— Выделить из резерва крупу и сало. Варить кулеш. Жидкий, но горячий. Раз в день. Детям — молоко, если коров у местных выкупим.

— Выкупим? — Степан аж поперхнулся. — Цены сейчас такие, что корова дороже паровой машины стоит!

— Плевать. Золото есть, жрать его всё равно нельзя. Покупай.

Я посмотрел на Игната.

— Теперь главное. Мне нужны спецы. В этой толпе идут не только чернорабочие. Там мастера бегут, которых Демидовы голодом вытравили. Кузнецы, литейщики, плотники. Интеллигенция заводская, писари, счетоводы. Это как раз то, что нам и не хватает! Демидовы начали производственную блокаду, а сами потеряли людей. А люди — это самый ценный ресурс.

Вместо частокола с выставленными штуцерами, которыми обычно встречают непрошеных гостей в это время, я приказал выставить котлы.

Звучит как безумие, согласен. Мои командиры тоже так подумали. Когда я озвучил этот приказ, Савельев покрутил ус так, что тот едва не оторвался. Игнат молча проверил револьвер, а Степан смотрел на меня, как на человека, решившего поджечь собственный дом, чтобы согреться.

Но я видел перед собой не вражескую армию, а ресурс. Топливо. Живую кровь, которая вытекала из артерий Демидовых прямо на мою землю.

— Кухни разворачивать здесь, на границе участка, у старого брода, — командовал я, перекрикивая шум ветра. — Дрова тащить с лесосеки, воду — насосом из ручья, благо он тут пока не пересох до дна. Но не забываем, что её обязательно перед употреблением кипятить! Это даже не обговаривается.

— Андрей Петрович, — робко начал Архип, которого я выдернул со стройки домны. — Котлов-то артельных мало. На такую ораву…

— Бери вагонетки! — рявкнул я. — Новые, что ты клепал! Они же цельнометаллические, швы проварены?

— Ну… так, кузнечной сваркой, держат вроде.

— Вот и мой их с песком до блеска, ставь на кирпичи и разводи огонь под днищем. Будут тебе котлы на пятьсот литров. Каша должна быть горячей и вкусной. Понял?

Архип кивнул и помчался выполнять. Идея варить еду в вагонетках была дикой, варварской, но единственно возможной в наши сроки.

Спустя два часа на границе моих владений развернулся сюрреалистичный лагерь. Дым от десятка костров поднимался столбами в белесое от жары небо. Опрокинутые вагонетки бурлили, источая запах пшенной каши с салом — запах, от которого у голодных людей кружилась голова.

Я стоял на пригорке, наблюдая за «фильтрацией».

Толпа, увидев дым и почуяв еду, сначала замерла. Они ждали подвоха. Ждали конных казаков с нагайками, ждали окрика «Пошли вон!». Но вместо этого к ним вышел Савельев, безоружный (хотя десяток его парней с заряженными штуцерами сидел в кустах, на всякий случай).

— Кто хочет жрать — в очередь! — гаркнул есаул голосом, привыкшим перекрывать грохот боя. — По одному! Оружие — ножи, топоры, дубье — сдавать в кучу. Вернем, как уходить будете. Буянить — пуля в лоб. Понял кто?

Толпа качнулась и хлынула вперед. Но казаки Игната, вклинившись клином, быстро разбили монолитную людскую массу на ручейки.

— Андрей Петрович, — подошел Раевский. Он был бледен, и я видел, как его интеллигентное лицо исказила гримаса брезгливости пополам с жалостью. Он держал в руках блокнот и карандаш. — Там… страшно. Дети плачут. У многих цинга, язвы.

— Смотри не на язвы, поручик. Смотри на руки, — жестко сказал я. — Мне нужны мастера. Ищи мозоли. Не от лопаты, а от молота, от клещей, от пера.

Мы спустились вниз, в самое пекло.

Запах немытых тел, давно не стиранной одежды, болезни и отчаяния ударил в нос. Но поверх него плыл аромат варева. Люди получали миску каши — кто в свою посуду, кто просто в шапку или даже в лопух или на кору, содранную с дерева — и отходили, давясь, не жуя, глотая горячее месиво.

Я ходил между ними как работорговец. Жестокое сравнение, но верное. Только платил я не плетью, а жизнью.

— Ты кто будешь? — я остановился перед кряжистым мужиком с черной, как смоль, бородой. Он ел аккуратно, не роняя ни крошки, хотя руки у него дрожали.

Мужик поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд.

— Кузьма я. Литейщик с Невьянского.

— Что лил?

— Пушки лил. Колокола лил. Чугун серый, чугун белый… Всё лил, пока платить не перестали.

Я кивнул Архипу, который тенью следовал за мной.

— Проверь.

Архип подошел, взял руку Кузьмы, осмотрел ладонь, пощупал подушечки пальцев, задубевшие от жара и металла.

— Наш, — коротко бросил кузнец. — Рука правильная, ожоговая.

— Кузьма, — я посмотрел литейщику в глаза. — Я Андрей Воронов. Хозяин этого… безобразия. Предлагаю контракт. Литейный цех поднимать надо. Плачу серебром. Аванс — рубль прямо сейчас. Семью, если есть, в барак… который сам поставишь на моей земле… паек полный. Пойдешь?

Мужик подавился кашей. Рубль для голодного Урала сейчас были состоянием. За него можно было убить. Или ожить.

— Не брешешь, барин? Серебром?

Я молча достал из кармана увесистую серебряную монету и щелчком подбросил её. Кузьма поймал её на лету, не глядя.

— Веди, — выдохнул он.

Так мы выдергивали их, одного за другим. Бриллианты из грязи.

Вот щуплый, похожий на воробья старичок — оказалось, лучший механик по водяным колесам с Нижнего Тагила. Его выгнали за то, что посмел спорить с немецким инженером.

Вот двое братьев-молотобойцев, жилистых, как канаты.

Вот писарь с казенного завода, у которого почерк был ровнее печатного станка, а в голове — все схемы демидовской логистики.

Раевский, поборов брезгливость, работал четко. Он опрашивал, записывал, сортировал. Степан тут же оформлял бумаги — простые, понятные договоры, где вместо крестика многие ставили подпись, что меня несказанно радовало.

Тем временем на дороге скопилась пробка. Слух о том, что у Воронова кормят и дают работу, полетел быстрее моего радио. Люди шли не просто за едой — они шли за надеждой.

В самый разгар этой суматохи ко мне подошел Игнат.

— Андрей Петрович, обоз вернулся. Из города.

Я выдохнул. Это был самый рискованный ход во всей партии.

Неделю назад, как только началось это паломничество, я отправил в Екатеринбург обоз. Пустой. Но с письмом губернатору Есину. В письме я расписал, что ситуация критическая, что через мои земли идет поток беженцев, грозящий бунтом и разбоем всей губернии. Я писал, что готов взять удар на себя, сдержать эту волну, не пустить её дальше, к столице региона, но мне нужна помощь продовольствием. Я давил на его страх перед Петербургом — если тут начнется пугачевщина, голова губернатора полетит первой.

Игнат ухмылялся.

— Полные телеги, Андрей Петрович. Мука, солонина, крупа. Даже бочку спирта выделили «для медицинских нужд». Губернатор так перепугался, что интендантов, говорят, лично пинками гонял, не взирая на всякие предписания, запущенные с подачи Демидовых.

— Отлично, — я позволил себе короткую, злую улыбку. — Есин купил себе спокойствие за казенный счет, а мы купили время. Разгружайте немедленно. Половину — в общий котел, половину — на склады, под замок.

Эта еда стала решающим аргументом. Когда люди увидели, как из телег выгружают мешки с мукой с казенными печатями, последние сомнения отпали. Воронов — это сила. За ним — власть. Ну, или он сам власть.

— Андрей Петрович, — позвал Архип. Он стоял возле группы мужиков, которых мы отобрали. Их было уже человек тридцать. Грязные, оборванные, но в глазах появился осмысленный блеск. — Тут такое дело… Они говорят, что на Невьянском еще целая смена осталась. Доменщики. Самые толковые. Сидят, ждут у моря погоды, боятся уходить, потому как семьи там, долги в лавке заводской.

Я переглянулся с Савельевым.

— Доменщики, говоришь?

— Да. Мастер смены, Илья Петрович, голова золотая. Если он придет — домну мы запустим на две недели раньше задуманного.

Это был шанс нанести Демидовым удар под дых. Забрать не просто рабочих, а ключевое звено. Оголить производство. Пусть у них там хоть золотые горы руды лежат — без мастера плавки не будет.

— Степан! — крикнул я.

— Тут я.

— Пиши бумагу. Именную. На этого Илью Петровича. Приглашение. Гарантирую погашение долгов в лавке, подъемные, жилье. И припиши: «Ждем четыре дня. Потом предложение сгорает».

Я повернулся к Кузьме, который уже доел кашу и теперь вытирал бороду рукавом.

— Знаешь, как пробраться обратно на завод? Тропами, чтоб казаки демидовские не сцапали?

— Знаю, барин. Каждую кочку знаю.

— Возьмешь бумагу. И денег немного, на подкуп стражи, если что. Передашь лично в руки. Скажешь: Воронов слов на ветер не бросает. Кто придет — тому жизнь. Кто останется — значит пусть терпит что есть.

Кузьма кивнул, пряча серебряный рубль за щеку.

— Передам. Они придут. Им деваться некуда.

Лагерь гудел до ночи. Мы не спали. Казаки в оцеплении сменялись каждые четыре часа. Я лично обходил посты, проверял котлы.

Люди ели. Впервые за месяцы они ели досыта. И этот звук — стук ложек о металл вагонеток — был для меня слаще любой музыки. Это был звук строительного раствора, скрепляющего кирпичи моей новой империи.

Три дня в таком режиме — я валился с ног. Но когда на четвертое утро солнце коснулось верхушек елей, я увидел их.

Сначала показалась одна телега. Потом группа пеших. Они шли не как беженцы — они шли как отряд. Впереди шагал высокий старик с прямой спиной.

Это были доменщики с Невьянского.

Демидовские цеха опустели. Я не просто нанял людей. Я украл у врага его руки, оставив ему лишь пустые стены и ярость. И эта ярость была мне уже не страшна, потому что теперь у меня были люди, способные отлить против неё щит. Живой и железный.

Эйфория от прибытия мастеров сменилась холодным, звенящим напряжением уже к полудню следующего дня. Мы ждали гостей. Я знал, что они придут — Демидовские псы не отпускают добычу просто так, особенно если эта добыча — их лучшие руки.

Сигнал пришел с поста «Глаз» — Аня тут же спустилась, держа в руках расшифровку. А еще через полчаса с вышки уже кричал дозорный:

— Едут! Много! Пыль столбом! Верховые!

Я стоял у ворот, проверяя, как ходит затвор на моем штуцере. Рядом, дымя трубкой, с ледяным спокойствием наблюдал за горизонтом есаул Савельев. Его казаки уже рассредоточились: кто залег за бруствером, кто занял позиции на крышах крайних срубов, кто скрылся в леске по флангам. Мы не собирались обороняться. Мы готовились брать в клещи.

— Сколько? — спросил я, не оборачиваясь.

— Два десятка, — лениво ответил Савельев. — Заводские казаки да приказчик впереди. Ишь, нахлестывает. Торопится барин.

Я кивнул Игнату. Тот свистнул своим «волкам» — моей личной гвардии, натасканной на быстрые и тихие операции. Они растворились в тенях за частоколом, готовые выйти в тыл гостям по первому знаку.

Гул копыт нарастал, превращаясь в дробный, тревожный ритм. Пыльное облако приближалось, и вскоре из него вынырнул отряд. Впереди на взмыленном вороном жеребце гарцевал грузный мужчина в дорогом, шитом золотом кафтане и высокой шапке. Лицо красное, налитое кровью и яростью, в руке — тяжелый ременный кнут.

Приказчик. Тот самый, чью власть я вчера растоптал, накормив его людей кашей.

Отряд с ходу попытался ворваться на территорию лагеря, но ворота были закрыты, а перед ними, перегородив дорогу рогатками, стоял я. Один.

Приказчик осадил коня так резко, что тот присел на задние ноги, высекая искры подковами на копытах. Казаки за его спиной сгрудились, хватаясь за сабли и карабины.

— Отворяй, ворье! — взревел приказчик, взмахнув кнутом. Свист ремня разрезал воздух в метре от моего лица. Я даже не моргнул. — Отворяй ворота, или я сожгу твою конуру вместе с тобой!

— И тебе доброго дня, — громко, чтобы слышали все, ответил я. Голос мой звучал спокойно, сухо, как щелчок затвора. — По какому праву угрожаешь, мил человек? Здесь частная земля. Артель «Воронов и Ко».

— Частная⁈ — приказчик задохнулся от ярости. Его глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит. — Ты, выскочка безродная! Ты укрываешь беглых! Ты украл собственность господ Демидовых! Выдай мне мою скотину, немедленно! Всех до единого!

Он ткнул кнутом в сторону лагеря, где за частоколом притихла толпа беженцев.

— Илюху-мастера! Кузьму-литейщика! Всех! Связанными выводи, иначе я прикажу стрелять!

Он был уверен в себе. За его спиной стояла вековая мощь уральских заводчиков, привычка повелевать и карать. Он не видел перед собой человека — он видел помеху, которую нужно смести, растоптать копытами.

— Стрелять? — переспросил я, чуть склонив голову.

Я медленно поднял правую руку.

Это был сигнал.

В мгновение ока декорация сменилась. Из кустов, с крыш, из-за поленниц выросли стволы. Двадцать пять штуцеров Савельева смотрели в грудь демидовским казакам. С тыла, отрезая путь к отступлению, бесшумно вышли «волки» Игната, держа карабины наизготовку.

Щелк-щелк-щелк.

Звук взводимых курков прошел волной, перекрывая тяжелое дыхание лошадей.

Приказчик замер с поднятым кнутом. Его свита, еще секунду назад готовая рубить и топтать, вдруг осознала, что находится в центре идеального огневого мешка. Дисциплина моих людей была пугающей — никто не кричал, не суетился. Они просто взяли цель.

— Посмотри вокруг, — сказал я, делая шаг вперед. — Твои люди — на мушке. У каждого моего бойца — нарезной штуцер. Первый же выстрел с вашей стороны — и в седлах лошадей никого не останется.

Лицо приказчика пошло пятнами. Спесь боролась в нем со страхом.

— Ты… Ты бунтовщик! — прохрипел он, но руку с кнутом опустил. — Ты идешь против закона! Против Демидовых! Это каторга! Я губернатору доложу! Войска пришлют!

— Закон? — я усмехнулся. — Отлично. Давай поговорим о законе.

Я махнул рукой Степану, который стоял чуть поодаль с кожаной папкой. Управляющий, бледный, но решительный, подошел и подал мне стопку бумаг.

— Здесь, — я поднял бумаги, демонстрируя их приказчику и его людям, — контракты. Вольные контракты. Подписанные каждым человеком, который вчера вошел в эти ворота.

— Филькина грамота! — сплюнул приказчик. — Они крепостные! Или должники заводские!

— Крепостных на заводах Демидова по закону лишь треть, и тех я не брал, — жестко парировал я, подходя к стремени его коня. — А остальные — вольнонаемные. Контракты у них истекли. Или были нарушены невыплатой жалованья.

— А долги⁈ — взвизгнул он, цепляясь за последнюю соломинку. — Они должны лавке! Они должны конторе! Пока долг не выплачен, они — собственность завода!

— Долги… — я достал из папки второй лист, гербовый. — Вот здесь опись. Я лично, Андрей Петрович Воронов, купец второй гильдии, перекупил все их долговые обязательства.

Я сунул бумагу ему под нос.

— Здесь заверенное реестровое письмо в вашу контору. Вексель на предъявителя. Я заплатил за их свободы, слышишь? За каждого. С процентами. Теперь они должны мне. А так как они работают у меня по добровольному найму, то никаких претензий к ним у тебя быть не может.

Я видел, как бегают его глаза, читая строки. Он понимал, что я загнал его в угол. Не силой, а его же оружием — бюрократией. В Российской Империи бумага с печатью часто была страшнее пули.

— Ты… — прошипел он, отбросив бумагу, как что-то ненавистное. — Ты думаешь, бумажкой прикроешься? Ты думаешь, Демидовы это проглотят? Ты войну объявил, щенок! Войну всему Уралу! Тебя сотрут! Тебя раздавят, как вошь!

— Может быть, — согласился я, глядя ему прямо в глаза. — Но не сегодня. И не ты.

Я отступил на шаг и кивнул на дорогу.

— А теперь — пошел вон с моей земли. И передай своим хозяевам: время, когда людей считали скотом, здесь закончилось. Здесь работают люди. И я за своих людей горло перегрызу.

Приказчик обвел взглядом направленные на него стволы. Посмотрел на угрюмые, решительные лица моих «волков». Посмотрел на частокол, из-за которого на него смотрели сотни глаз тех, кого он привык считать своей собственностью.

Он понял, что проиграл. Сегодня.

— Мы еще встретимся, Воронов, — прорычал он, разворачивая коня. — И тогда никакие казаки тебе не помогут. Ты труп. Ходячий, говорящий труп.

Он ударил коня шпорами и рванул прочь. Его отряд, пятясь и озираясь на прицелы, потянулся следом. Только когда они скрылись в облаке пыли, Савельев опустил руку, и стволы смотрели вниз.

— Ушли, — выдохнул Степан, вытирая пот со лба. — Господи, я думал, сейчас начнется.

— Началось, Степан, — тихо сказал я, глядя вслед уходящей колонне. — Как раз сейчас всё и началось.

Я развернулся к воротам. Там, у частокола, стояли мои новые рабочие. Илья Петрович, мастер доменной плавки, держался за жерди забора так, что костяшки побелели. Кузьма-литейщик, писарь, плотники… Они видели всё. Они видели, как грозный демидовский приказчик, которого они боялись до дрожи в коленях, уполз, поджав хвост.

Я подошел к ним.

— Илья Петрович, — обратился я к мастеру. — Вы видели?

— Видел, Андрей Петрович, — хрипло ответил старик. В его глазах было что-то новое. Не страх, а злая, веселая искра. — Видел, как их умыли.

— Обратной дороги нет. Ни у вас, ни у меня. Рубикон перейден.

— Да и хрен с ним, с Рубиконом этим, что бы это ни было, — Кузьма сплюнул под ноги. — Железо варить надо, барин. А то лопаты, сказывают, кончились.

— Вот и займемся, — кивнул я. — Завтра домну достраивать. С вашим опытом мы её за неделю поднимем.

Я знал: теперь мне не нужно будет их погонять. Они будут работать не за страх, а за совесть. И за злость. А на злости, как известно, города строятся быстрее всего. Демидовы сами дали мне в руки тот молот, которым я разобью их блокаду.