Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4

Глава 12

На следующий день, едва перевалило за полдень, вернулся Уж.

Я ждал его с рассвета, меряя шагами тесную комнату и стирая подошвы сапог о крашеные доски. Каждую минуту подходил к окну, отодвигал штору на миллиметр, вглядывался в серую муть улицы. Степан уже перестал скрипеть пером и просто сидел, тупо глядя в стену, словно ожидая приговора.

Дверь черного хода скрипнула так тихо, что услышать это мог только тот, кто ждал именно этого звука.

Митька ввалился в прихожую, едва держась на ногах. От него несло болотом, тиной и застарелым потом. Лицо серое, скулы обтянуты кожей, глаза запали, но горели тем самым лихорадочным блеском человека, который сделал невозможное и выжил.

— Живой… — выдохнул Игнат, подхватывая парня под локоть, чтобы тот не сполз по стене.

Я шагнул к ним, чувствуя, как колотится сердце.

— Почему так долго? — вопрос вырвался сам собой, резче, чем я хотел. — Столько времени прошло, Митька! Я думал, волки тебя доедают в Горелой пади.

Пластун тяжело опустился на лавку, с присвистом втягивая воздух. Он дрожащими руками полез за пазуху, выуживая оттуда маленький, завернутый в промасленную тряпицу сверток.

— Ждал, барин… — прохрипел он, и голос его сорвался на кашель. Игнат тут же сунул ему кружку с водой. Митька жадно глотнул, расплескивая воду на грязный армяк. — Мы как только записку в воздух отправили — Архип тут же ответил… просил дождаться. Сказал, без ответа возвращаться — только зря сапоги бить.

Он протянул мне сверток.

Я развернул тряпицу. Внутри лежал сложенный вчетверо лист грубой бумаги, исписанный углем.

Я разгладил лист на столе под лампой. Степан тут же навис у меня над плечом, дыша мне в ухо.

'Андрей Петрович,

Сигнал принят. Когереры заменили на свежие, с никелевой стружкой, чувствительность проверена — берет чисто.

По ревизии: понял, исполняем. Прятать ничего не будем. Грязь и нищету не маскируем, потому как их нет. Работаем на полную мощность. Гоняю всех — от кочегаров до кашеваров. Все механизмы смазаны, прокладки заменены. Лично проверю каждый клапан на машине. Давление держим штатное, но готовы поднять до предела, чтобы показать мощь.

Плавка идет по графику. Образцы для Князя отлили, шлифуем сейчас сукном с маслом, будут сиять.

Ждем. Встретим, как полагается.

Раевский, Архип'.

Я перечитал записку дважды. Плечи, которые, казалось, одеревенели за последние сутки от напряжения, чуть опустились.

— Сработали, — выдохнул я, чувствуя, как отпускает ледяной обруч на голове. — Они получили приказ. И поняли его верно.

— Спасибо, Митька, — я положил руку ему на плечо. — Ты не просто сходил. Ты нам всем жизнь спас, возможно. Игнат, накорми его. И пусть спит хоть сутки. Золото получишь, как и обещал, втройне.

— Рад стараться, — Митька слабо улыбнулся и позволил Игнату увести себя на кухню.

Я остался у стола, глядя на угольные строки. Значит, тылы прикрыты. Моя «потемкинская деревня» будет настоящей — из чугуна, стали и пара. Теперь оставалось продержаться здесь, в этой мышеловке, еще сутки.

Игнат вернулся быстро. Лицо его было каменным, но в глазах я читал тревогу. Он подошел к окну, аккуратно отогнул край занавески, в который уже раз за день.

— Андрей Петрович, — позвал он тихо.

Я подошел.

— Что там?

— Гляньте. Вон, у фонарного столба, и там, напротив лабаза.

Я присмотрелся. Действительно. Две фигуры. Стоят открыто, не прячась по подворотням, как демидовские шпики. Одеты в штатское, но выправку ничем не скроешь — стоят прямо, смотрят прямо на наши окна. Один курит трубку, другой просто сложил руки на груди.

— Новые? — спросил я.

— Новые, — подтвердил Игнат. — И ведут себя нагло. Не боятся, что заметим. Наоборот, показывают: мы здесь, мы видим.

— Это не Демидов, — медленно проговорил я, отходя от окна. — У Демидова таких людей нет. Это люди Николая Павловича. Жандармы или тайная канцелярия.

Степан, услышав это, тихо охнул и осел на стул.

— Охраняют? — спросил он с надеждой.

— Конвоируют, — отрезал я. — Чтобы я не сбежал раньше времени. И чтобы меня, не дай бог, не пристрелили по дороге демидовские молодчики до того, как я покажу Князю «чудо». Будущий Император не любит, когда его игрушки ломают другие дети.

Я прошелся по комнате. Ситуация была двоякая. С одной стороны, я был под колпаком. Шаг влево, шаг вправо — и эти молодчики у столба быстро объяснят мне, где мое место. С другой стороны, под этим колпаком я был в безопасности от прямой атаки Демидова. Нападать на объект, который пасет личная охрана Великого Князя, Павел Николаевич не рискнет. Кишка тонка.

Но нервы это не успокаивало. Ощущение было таким, будто меня заперли в клетке с тигром и сказали: «Погладь кису, только осторожно».

Я сел за стол и снова взял записку с «Глаза». Угольная пыль осталась на пальцах.

— Ну что ж, — сказал я вслух, обращаясь скорее к самому себе. — Машины готовы. Люди готовы. Радио… радио работает.

Я посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Не от страха — от адреналина. От того предстартового мандража, который я знал по своей прошлой жизни, перед сложным рейсом по тундре или перед тяжелой сменой на «Скорой». Когда ты понимаешь, что сделал всё, что мог, и теперь остается только ждать удара гонга.

— Игнат, — скомандовал я, вытирая руки платком. — Проверь оружие. Степан, собирай бумаги. Мы ничего не оставляем здесь. Завтра утром за нами приедут. И я хочу быть готовым выйти через парадную дверь, как хозяин, а не как беглец.

Мне оставалось только надеяться, что царево око, смотрящее сейчас на мои окна, завтра увидит то, что ему понравится. Иначе эти «соглядатаи» у столба станут моими конвоирами на каторгу.

Офицер с золотыми аксельбантами возник на пороге нашей конторы ровно в восемь утра — пунктуальный, накрахмаленный и невозмутимый, как статуя Командора. Он сухо сообщил, что выезд назначен через час от резиденции губернатора, и, щелкнув каблуками, исчез, оставив после себя запах дорогого табака и ощущение неотвратимости.

Мы собрались быстро. Степан, бледный после бессонной ночи, но чисто выбритый и в свежем сюртуке, судорожно проверял застежки на портфеле. Игнат, мрачный и собранный, проверял своих людей. Я же чувствовал странное спокойствие — то самое, которое накрывает перед прыжком в ледяную воду. Выбора больше нет, осталось только нырнуть.

У резиденции нас ждало зрелище, достойное парада на Марсовом поле. Четыре кареты, сверкающие лаком даже в пасмурную погоду, взвод конных лейб-гвардейцев в безупречных мундирах, от которых рябило в глазах, и целая свита адъютантов. Мои казаки и «волки» Игната, в своих добротных, но простых армяках и с разношерстным оружием, смотрелись на этом фоне диковато, словно банда пугачевцев, случайно затесавшаяся на бал. Однако Николай Павлович, окидывая взглядом строй, задержал внимание именно на них. В его ледяном взгляде промелькнуло одобрение — он ценил боеспособность выше лоска.

Меня и трясущегося Есина действительно пригласили в головную карету. Это была честь, от которой хотелось выть. Сидеть в замкнутом пространстве с будущим самодержцем всероссийским — удовольствие сомнительное.

Внутри карета была обита красным бархатом. Николай занял место по ходу движения, нам с губернатором пришлось сесть напротив. Есин вжался в угол, стараясь слиться с обивкой, я же сел прямо, встречая тяжелый взгляд Великого Князя.

Как только колеса загрохотали по брусчатке, Николай отложил в сторону папку с бумагами и посмотрел на меня.

— Итак, господин Воронов, — начал он без предисловий. — Пока мы трясемся по вашим уральским ухабам, просветите меня насчет паровой тяги. Я читал отчеты Ползунова, но они безнадежно устарели. Вы утверждаете, что используете давление в три атмосферы. Не боитесь разрыва котла?

— Боюсь, Ваше Высочество, — честно ответил я. — Страх — лучший предохранительный клапан. Наши первые котлы — из Тулы. А уже в своих мы используем клепанные соединения внахлест с двойным прочеканиванием швов. Плюс — цилиндрическая форма котла, она лучше держит давление, чем «сундуки» Уатта.

Дискуссия завязалась мгновенно. Николай оказался въедливым собеседником. Он не плавал в терминах, он требовал цифры: расход угля на пуд воды, диаметр поршня, ход штока, марка стали для шатунов. Есин лишь хлопал глазами, переводя взгляд с меня на Великого Князя, словно на диковинных зверей, говоривших на птичьем языке.

Я отвечал четко, местами упрощая, местами прибегая к аналогиям из будущего, адаптированным под этот век.

— Вы говорите об эксцентрике для управления золотником, — Николай нахмурился, рисуя пальцем в воздухе схему. — Это изящнее, чем рычажная система. Но требует высочайшей точности обработки.

— У нас есть токарный станок с суппортом, Ваше Высочество. Самодельный, но точный.

— С суппортом? Нартовским?

— Модернизированным.

Мы проговорили часа два, не замечая дороги. Для Николая это была отдушина — возможность поговорить с практиком, а не с придворным лизоблюдом. Для меня — способ доказать, что я не шарлатан.

Кортеж замедлил ход. Мы подъезжали к посту на моей дороги — сторожке «Глаз». Сруб стоял на пригорке, массивный, приземистый, с узкими бойницами вместо окон и высокой мачтой антенны, замаскированной под флагшток. Вокруг был расчищен сектор обстрела, лес вырублен на пятьдесят саженей.

Николай выглянул в окно.

— Что это? — спросил он, указывая на сруб. — Похоже на блокгауз.

— Сторожевой сруб, Ваше Высочество, — пояснил я. — «Глаз». Выполняет охранную функцию по обеспечению безопасности тракта. Тут дежурит сменный гарнизон, есть запас пороха и воды. В случае нападения разбойников могут продержаться до подхода подмоги или скрыто дать сигнал.

Великий Князь кивнул с явным удовлетворением.

— Разумно. Дороги в России — это вены, а разбойники — тромбы. Их надо вырезать. Система застав… да, это по-военному. Одобряю.

В дверях сруба появилась фигура дежурного. Это был Иван, старший караульный. Он вытянулся во фрунт, увидев кортеж. Я попросил разрешения выйти на минуту, якобы чтобы проверить порядок смены караула. Николай милостиво кивнул.

Как только я подошел к Ивану, тот, сохраняя каменное выражение лица и делая вид, что докладывает, незаметно вложил мне в руку сложенный листок бумаги.

— Для вас, Андрей Петрович. Шифровка пришла десять минут назад.

Я развернул записку, прикрывая её от глаз свиты полой плаща. Тест был написан углем.

«Ночью взяли группу. Шесть человек. Люди Демидова. Пытались пройти к главному шлюзу и к „мачтам“. При себе имели инструмент для порчи механизмов и зажигательные трубки. Хотели вывести из строя машину и повалить антенны. Решили, что связь идет по проводам внутри мачт. Взяли тихо, без шума и стрельбы. Казаки сработали чисто. Пленные сейчас в дальнем овощном погребе, связаны. Ждут решения. Что с ними делать? Архип.»

Холодок пробежал по спине. Демидов, старый паук, всё-таки решился. Понял, что я ускользаю, и ударил в самое сердце — по машине и по связи. Если бы они повалили антенны перед приездом Князя, я бы выглядел идиотом, кричащим в пустоту.

— Что там, Воронов? — раздался голос Николая из открытого окна кареты.

Я быстро скомкал записку в кулаке.

— Доклад о состоянии дороги, Ваше Высочество. Ночью прошел дождь, есть размытые участки, но гать держит.

Я повернулся к Ивану. Говорить нужно было быстро и тихо.

— Передай немедленно. — Я говорил сквозь зубы, сохраняя на лице дежурную полуулыбку. — Пленных держать в погребе. Рты заткнуть кляпами. Охрану удвоить, но спрятать. Чтобы ни звука, ни шороха. Ничто не должно омрачить визит. Выстрелов не допускать. Если кто дернется — бить прикладами, но тихо. Понял?

— Так точно, Андрей Петрович, — одними губами ответил Иван. — Передам.

Я вернулся в карету. Николай Павлович смотрел на меня испытующе.

— У вас вид, будто вы узнали о начале войны, Воронов.

— Война с бездорожьем идет каждый день, Ваше Высочество, — ответил я, садясь напротив. — Но пока мы побеждаем.

Карета тронулась. Я откинулся на спинку, чувствуя, как скомканная бумажка жжет ладонь. Мои прииски были уже близко, и там, в погребе, сидели свидетели того, что Демидов перешел черту. Но предъявлять их сейчас было нельзя. Николай не любит грязи. Ему нужен триумф техники, а не разборки хозяйствующих субъектов.

Пока.

— Итак, — произнес Николай, возвращаясь к прерванному разговору, — вы говорили про кавитацию. Продолжайте. Мне интересно, как вы решили проблему эрозии лопаток…

Последняя верста далась нам особенно тяжело. Не физически — дорога, которую я строил с маниакальным упорством, выдержала даже тяжелую карету Великого Князя, — а морально. Тишина в обитом бархатом салоне сгустилась до состояния киселя. Николай Павлович больше не задавал вопросов о давлении пара. Он смотрел в окно, и по мере того, как лес становился гуще, а цивилизация оставалась позади, его лицо мрачнело.

Я знал, что он ожидает увидеть. Я читал эти отчеты в архивах будущего. Уральский прииск образца начала XIX века — это филиал ада на земле. Грязь по колено, в которой копаются полуголые, изможденные люди. Землянки, крытые дерном, где спят вповалку по сорок человек, задыхаясь от смрада и вшей. Пьяный угар как единственное средство забыться. Ржавое железо, скрип, мат и безнадега.

Именно такую картину рисовал ему Демидов. Именно к этому готовил его собственный опыт инспекций. Он ехал не на завод, он ехал в выгребную яму, где какой-то выскочка-самоучка посмел заявить о «новом порядке».

Экипаж качнулся и замедлил ход. Колеса, до этого мягко шуршавшие по утрамбованной гати, застучали по бревенчатому настилу моста через ров.

— Приехали, Ваше Высочество, — тихо произнес я.

Есин вжался в угол, зажмурившись, словно ожидая удара. Николай Павлович лишь поджал губы, поправил перчатку и кивнул лакею, чтобы тот открыл дверь.

Первое, что ударило в уши, когда дверь распахнулась, была не ругань надсмотрщиков и не пьяные песни. Это была тишина. Не мертвая, кладбищенская, а рабочая, ритмичная тишина, которую нарушало лишь размеренное «чух-чух-ш-ш-ш» паровой машины и звонкий, как метроном, перестук молота в кузнице.

Николай вышел из кареты, ступив сапогом на… чистые доски.

Он замер. Его нога, занесенная для шага в ожидаемую грязь, опустилась на сколоченный из горбыля, но выскобленный до желтизны тротуар.

Я вышел следом и встал за его левым плечом.

Перед нами лежал «Лисий хвост». Но не тот, в который я пришел впервые. Это был военный лагерь. Римский каструм, возведенный посреди тайги, но с русской душой и инженерной педантичностью.

— Что это? — тихо, с ноткой искреннего недоумения спросил Николай.

Прямо перед нами, на широком плацу, утрамбованном и посыпанном речным песком (Архип, старый чертяка, даже песок просеял!), стояли люди.

Не толпа. Не сброд. Каре.

Пятьдесят человек выстроились в идеальные линии. Никаких лохмотьев. На каждом — добротная роба из плотной парусины, крашенная в серый цвет. Не казенная униформа, а удобная рабочая одежда, но сшитая по единому образцу. На ногах — сапоги. Смазанные дегтем, крепкие сапоги, а не лапти или стоптанные опорки. Подпоясаны широкими кожаными ремнями, на которых висели не ножи, а инструменты в чехлах.

Они стояли молча, сняв шапки. Лица — чисто выбритые (моё жесткое требование, стоившее мне немало нервов поначалу), обветренные, но не отечные от пьянства. В глазах не было привычного для крепостных затравленного страха или, наоборот, звериной злобы. Они смотрели на Великого Князя с любопытством и спокойным достоинством людей, знающих себе цену.

Впереди строя, выпятив грудь колесом, стоял Савельев. Его одежда была безупречна. Рядом с ним, в кожаном фартуке, стоял Архип, опираясь на огромный разводной ключ, как на маршальский жезл.

— Это мои люди, Ваше Высочество, — ответил я, с трудом сдерживая торжествующую улыбку. — Артель «Воронов и Ко». Смена готова к смотру.

Николай медленно пошел вдоль строя. Он не смотрел на Есина, который семенил сзади, вытирая пот. Он смотрел на рабочих. Он всматривался в пуговицы, в швы на одежде, в лица. Он искал подвох. Он искал грязь. Он искал ту самую «потемкинскую деревню», фасад, за которым прячется гниль.

Но гнили не было.

Он остановился перед молодым парнем — Ванькой. Тот вытянулся в струнку.

— Чей будешь? — отрывисто спросил Николай.

— Господина Воронова работник, Ваше Императорское Высочество! — гаркнул Ванька так, что с ближайшей ели взлетела ворона. — Машинист парового котла Иван Сидоров!

— Машинист… — Николай хмыкнул. Он протянул руку и коснулся рукава Ванькиной куртки. Ткань была плотной, новой. — Кормят как?

— Грех жаловаться, Ваше Высочество! Мясо каждый день. Хлеба вволю. Каша с маслом. В баню каждую неделю ходим.

Николай резко обернулся ко мне. В его глазах читалось недоверие пополам с шоком.

— Мясо каждый день? Вы, Воронов, либо святой, либо безумец, прожигающий капитал.

— Сытый работник таскает вдвое больше руды, чем голодный, Ваше Высочество, — парировал я. — Это не благотворительность. Это арифметика. Траты на еду окупаются приростом выработки на пятнадцать процентов. Я считал.

Князь хмыкнул, но в этом звуке уже не было прежнего холода. Он двинулся дальше, осматривая территорию.

Взгляд его скользил по выметенным дорожкам, окаймленным аккуратными канавками для стока воды. По бревенчатым срубам бараков, которые больше напоминали казармы гвардейского полка — окна чисто вымыты, на подоконниках (Господи, Марфа постаралась!) даже стояли горшки с какой-то петрушкой. Нигде не валялось ни щепки, ни ржавого гвоздя. Инструмент был сложен в пирамиды, как винтовки.

— Никакого запаха, — вдруг заметил Николай, останавливаясь посреди плаца. — Обычно на приисках нечем дышать. Нечистоты, перегар, тухлятина… А здесь пахнет… дымом и смазкой.

— Санитария, Ваше Высочество, — я указал рукой в сторону дальнего угла лагеря, где стояли аккуратные будки. — Отхожие места пересыпаем золой и известью. За нарушение гигиены — штраф. За появление в пьяном виде — увольнение с волчьим билетом.

— И не пьют? — недоверчиво спросил он. — Русский мужик — и не пьет?

— У нас сухой закон на территории, — жестко ответил я. — Но в выходной, под присмотром, чарку наливаем. Главное — стимул. Они знают: потеряешь место здесь — пойдешь к Демидову, гнить в грязи. Этот страх сильнее тяги к штофу.

Мы подошли к главному навесу, под которым ворочалось сердце прииска — паровая машина. Архип уже стоял там, поглаживая медный бок котла ветошью.

Машина работала идеально. Шатуны ходили плавно, без рывков. Пар вырывался из клапанов аккуратными белыми облачками, тут же растворяясь в воздухе. Никакого лязга, никакого скрежета, от которого закладывает уши на уральских заводах. Слышно было только мощное, утробное дыхание металла.

Николай подошел вплотную. Он, забыв о белых перчатках, провел пальцем по станине. Палец остался чистым.

— Немецкий порядок… — пробормотал он, глядя на манометр. — В центре Урала. Невероятно.

Он повернулся ко мне. В его взгляде исчезла прокурорская сталь. Теперь на меня смотрел инженер, нашедший коллегу.

— Вы говорили про ограждения, Воронов. Вижу.

Он указал на деревянные перила, ограждающие маховик.

— После того как один рабочий получил травму, мы закрыли все движущиеся части, — пояснил я. — Человеко-единица — ресурс дорогой. Обучение машиниста занимает время. Терять его из-за глупости — расточительство.

— «Человеко-единица»… — Николай покачал головой. — Вы циник, Воронов. Но… черт возьми, мне нравится ваш цинизм. Он созидателен.

Есин, заметив, что гроза миновала, осмелел.

— Вот видите, Ваше Высочество! — затараторил он, подбегая ближе. — Образцовое хозяйство! Европа! Я же говорил, Андрей Петрович — гений организации!

Николай поморщился от елейного тона губернатора, но не оборвал его. Он смотрел поверх наших голов, туда, где за шлюзами виднелась высокая мачта «громоотвода».

— Чистота, порядок, дисциплина… — перечислил он, загибая пальцы. — Это похвально. Это я вижу. Демидов действительно солгал, назвав это место притоном беглых каторжников. Это скорее монастырь с паровым уставом.

Он резко повернулся ко мне, и взгляд его снова стал острым, как бритва.

— Но порядок — это еще не чудо, Воронов. Порядок может навести любой строевой капрал с хорошей палкой. Мы приехали сюда не за тем, чтобы смотреть, как ваши мужики маршируют.

Он кивнул на мачту.

— Радио. Ваш «воздушный телеграф». Вы утверждали, что он работает. Губернатор пел соловьем про десять верст. Машины, металл, чистота — это хорошо. Это спасет вас от каторги. Но чтобы получить мое покровительство… чтобы я поверил, что вы не просто талантливый надсмотрщик, а тот, кто нужен Империи…

Николай сделал паузу, оглядывая затаивших дыхание рабочих, замерших казаков, побледневшего Есина и меня.

— Удивите меня, Воронов. По-настоящему.