А леса у нас тихие

Глава 8

Семен проснулся оттого, что выспался.

Это было удивительное, прекрасное, давно забытое ощущение, и он не стал открывать глаза, чтобы хоть немного его продлить. Он лежал в теплой постели. Пахло утром и свежим бельем. За окном распевался черноголовый щегол. Ему вторили синицы. На крыше соседнего дома поскрипывал, танцуя с легким ветерком, флюгер. Еще совсем молодой, едва наступивший день звучал так чисто и звонко. Он звучал как начало, как белый лист, как что-то новое. Звучал прелюдией к жизни.

Эх, не помнит… Читал когда-то Эле, а теперь забыл… Стихотворение о том, что таит в себе ночь и как важен рассвет.

Разумеется, рассвет важен. Только, кажется, он нынче не любит рассветы… А почему не любит?

Что-то неприятное, тяжелое таилось в его рассветах, но оно не пришло этим утром. И стоило ли пытаться вспомнить, что именно, раз оно его наконец оставило. Семен улыбнулся в подушку и лежал так, глупо улыбаясь, пока в доме не раздались первые звуки. Тогда он открыл глаза и обнаружил себя не в своей квартире и не на чердаке у Марии Анатольевны, а на веранде у Дарьи. Солнце еще не успело разойтись в полную силу и освещало ее мягко, нежно. Сквозь узорчатый тюль лился белый свет. Семен глянул на свои руки. На них покоилось сотворенное светотенью кружево. Завороженный им, Семен приподнял ладонь, повращал ею, заставляя узор перетекать по коже. А потом понял, что было не так с этим утром. Он не чувствовал боли.

Семен перестал улыбаться. Сел на постели. Поднял руки перед собой. Задержав дыхание, пошевелил пальцами. Боль не пришла. Суставы все так же выглядели припухшими, но и только. И пальцы двигались именно так, как он того хотел.

Что за?..

Из двери, ведущей в дом, показалась Дарья. Уже умытая и одетая, обязательная косынка покрывала волосы. Сегодня – зеленая в белых пальмовых листьях.

– Доброе утро! – улыбнулась Дарья. – Надеюсь, выспались. Как самочувствие?

– Доброе… – растерянно отозвался Семен. – Я… У меня что-то с руками…

– В каком смысле?

– Мне не больно.

– Совсем?

– Совсем.

– Хм. А вы не рады?

– Я…

Отсутствие боли было приятно. Но…

– Как это могло произойти так резко?

Дарья, как ни странно, поверила ему сразу и отчего-то даже не удивилась, лишь пожала плечами.

– Организм человека – сплошная загадка. Не стану вас обнадеживать: боль может вернуться в любой момент. А пока предлагаю померить давление.

– Пожалуйста, не надо. Я в порядке.

– Как скажете. О, а вот и ваш сын.

Семен повернулся к окну. По тропинке, ведущей к дому от калитки, шел Алеша. Перед крыльцом он остановился, видимо не решаясь постучать. И Дарья сама открыла дверь.

– Доброе утро! – поприветствовала она. – Заходите. Семен Александрович уже проснулся. Чувствует себя хорошо. Ну же, смелее.

Она улыбнулась ему, и окончательно сконфуженный Алеша проскользнул на веранду.

– Привет, пап, – поздоровался он и неуверенно махнул рукой.

– Привет, – кивнул Семен.

Алеша еще немного помялся, потом спохватился:

– Дарья Андреевна, мне тут Мария Анатольевна велела передать…

Фразу он не закончил, снова смутился и протянул пакет с редиской. Дарья расцвела.

– Отлично! Вы общайтесь, я вас оставлю.

Она ушла в дом, а Алеша еще немного потоптался у порога, потом сел в кресло.

– Ну как ты? – спросил он.

– Нормально, – кивнул Семен.

Наверное, стоило рассказать про руки, но Семен испугался. Словно боль была ему оправданием и предстать перед сыном без нее оказалось страшно.

Но что же боль оправдывала? Право на горе? Или и вовсе на само существование после смерти Эли? И неужели те, кто отправлял его к психологу, были правы, и вся эта изматывающая, не дающая продохнуть мука и впрямь лишь отражение его чувств к смерти Эли? И что же тогда получается? Что он вчера выплакал все? Что отгоревал? И душа у него больше не болит? Что можно просто жить дальше?

Нет, неправда! Нет…

Алеша маялся и не мог придумать, что еще сказать. Семен часто видел такое в больнице, когда Эля лежала на лечении в стационаре. К пациентам приходили гости, прятали глаза, молчали, не зная, о чем говорить. Все это смотрелось донельзя глупо и грустно и было в тягость и навещающему, и навещаемому. Потом обычно происходило неловкое, спешное прощание, и что посетитель, что больной выдыхали с облегчением. Бывало, конечно, и наоборот. И Семен радовался, что те, кто приходит к Эле, делают это искренне. Что у них дружная, сплоченная семья. А теперь Алеша рассматривал пол на веранде и был не рад сидеть здесь. Так что пошло не так с тех пор, как Эля умерла? Неужели она одна связывала их, делала родными друг другу? Но ведь это неправда. При ее жизни у него с детьми были прекрасные отношения. Что случилось?

– Тебе что-то нужно? – наконец спросил Алеша. – Помочь одеться? Пойдем, доведу до дома. – Потом помолчал и перешел на шепот: – Надо, наверное, дать ей денег, да? Сколько?

Дарья снова появилась в дверях. В ладони у нее была зажата чистенькая редиска, гордо выпячивающая малиновый бочок.

– Спасибо, денег не надо! Я уже сообщила Семену Александровичу свою таксу. Мы с ним сами сочтемся. Семен Александрович, а вы и правда можете идти, если чувствуете себя хорошо.

Семен ощутил укол разочарования. Он надеялся, что Дарья велит ему остаться у нее подольше. А Алексей покраснел до помидорного цвета.

– Простите, – промямлил он. – Я не хотел вас обидеть…

– Никаких обид, – с улыбкой пообещала Дарья.

– Ты иди, – вздохнул наконец Семен. – Я еще чуть-чуть полежу и потом сам дойду до Марии Анатольевны. Не волнуйся за меня.

– Уверен?

– Абсолютно. Все со мной нормально. Ото сна отойду немного. Старость не в радость. Не могу уже вскочить и побежать.

– Точно дойдешь?

– Точно.

Алексей не стал настаивать. Поднялся с кресла, кивнул им обоим и ушел. Семен смотрел на сына в окно, пока тот не скрылся за соседним домом. Раздался хруст, он обернулся к Дарье и обнаружил, что та доедает редиску.

– Хотите? – спросила она, видимо неправильно истолковав его взгляд.

– Не знаю, – признался Семен. – А вы так любите редиску?

– Обожаю! – сверкнула глазами Дарья. – С солью и хлебом!

– А что ж сами не выращиваете?

– Вы мне все равно не поверите.

– Ну почему же?

– У меня ничего не растет.

– Не верю.

– Я же говорила.

И она довольно засмеялась.

– Я сейчас соберусь и уйду, – вздохнул Семен. – Простите, что доставляю столько хлопот.

– Прекратите, – поморщилась Дарья. – Если вам станет легче, вспомните, что я врач и давала клятву помогать каждому.

– Но это же не значит, что вы действительно хотите помогать каждому.

Дарья усмехнулась.

– Это значит, что мое желание в данном случае не имеет значения.

Семен сглотнул. Вот так. А он, старый дурак…

– Семен, – позвала Дарья. – Пожалуйста, перестаньте думать обо всем, о чем вы сейчас успели подумать. Вы мне нравитесь. И вам я помогаю с удовольствием.

– Я не…

Дарья вздохнула и улыбнулась ему с едва ли не материнской нежностью.

– У вас все на лице написано. Если вы не против, то мы можем вместе позавтракать. Кулинар из меня никакой, поэтому все довольно просто. Но я буду рада, если вы останетесь. Совместные завтраки с пациентами моя клятва не включала, поэтому это точно от чистого сердца.

– С удовольствием, – ответил Семен куда быстрее, чем хотел.

Дарья снова улыбнулась. В этот раз сдержаннее. Кивнула.

– Я все подготовлю и принесу сюда. А вы пока одевайтесь. Ваша одежда в ногах. Кликнете, как закончите.

– Спасибо.

– Не за что.

И она опять ушла.

Семен огляделся. Его одежда и впрямь лежала аккуратной стопочкой на противоположном краю постели. Он поднял руки, сжал и разжал пальцы. Боли не было. Но разве это мешало ему сейчас помнить Элю?

«Любовь – это дар, – сказала Дарья. – Она сама по себе плата за все».

«Разве скорбь и тоска не свидетельство того, что все было, и было по-настоящему?»

Отказался бы он от Эли и от всех лет с ней, если бы знал, чем все закончится?

Нет. Никогда.

Эля опустилась на колени рядом с ним.

– Я тебя люблю, – прошептал Семен, заглядывая в светло-зеленые глаза. – Так будет всегда.

Она кивнула и прижалась щекой к его колену. Он снова взглянул на свои руки, и тогда Эля накрыла ладонью его пальцы. Покачала головой.

– Даже без этой боли я помню и люблю тебя, – прошептал Семен. – Я не забуду. Ты веришь мне?

Она снова кивнула. Ему показалось, что грустно.

– Эля…

– Семен, вы готовы? – позвала его с кухни Дарья.

Он вздрогнул, обернулся на дверь, а когда снова повернулся, Эли уже не было.

– Почти, – крикнул он.

– У вас минута, иначе редиски вам не достанется!

Если любовь – это дар…

Семен взял футболку и не смог не насладиться тем, что может просто надеть ее. Как и штаны. И носки. Быть здоровым было чудесно.

– А умыться вы мне разрешите? – крикнул он, закончив.

Не мог же он сесть за стол к женщине неумытым.

– Чистота – залог здоровья! – прокричала из дома Дарья. – Ванная слева по коридору. Зеленое полотенце чистое, возьмите его.

Так Семен впервые зашел к Дарье в дом.

За верандой обнаружился небольшой прямоугольный коридор. На полу лежал ковер, на стенах висели рамочки с картинами и зеркало, в углу стоял шкаф и вешалка с кругом для зонтов. Из коридора вело четыре двери. Семен предположил, что если первая слева ведет в ванную, то вторая должна скрывать кладовую, а еще две – комнаты.

Семен щелкнул выключателем и открыл дверь в ванную. Застыл. Испытал желание закрыть ее и открыть снова. А может, обморок все-таки не прошел без последствий? Руки перестали болеть, зато начались галлюцинации…

Он поморгал, но ничего не изменилось. Ванная все так же приветливо смотрела на него овальным зеркалом, по бокам которого расположились декоративные светильники в виде подсвечников. Под зеркалом стояла раковина-чаша с винтажным латунным краном. На стенах красовались обои – бежевые в цветочек, – и Семен мог поклясться, что видел однажды такие в интерьерном журнале. Он опустил взгляд на пол. Кафель под черное дерево. Ворсистый бежевый коврик в цвет стен. Слева, прикрытый стеклянной перегородкой, расположился душ. Справа стояли унитаз и стиральная машина с плетеной корзиной для белья на ней. Над туалетом висел бойлер. Картину завершал изящный стеллажик, словно взятый из того же журнала. На нем лежали аккуратно свернутые полотенца и стояли какие-то баночки и тюбики. Этот стеллаж окончательно сразил Семена.

Вы еще скажите, что тут пол с подогревом.

Семен сделал шаг вперед и ощутил, как приятно лег под ноги теплый кафель.

Определенно, все это было слишком хорошо для деревенской знахарки, берущей оплату рисунками. Если в Малых Озерках и было место колдовству, то оно начиналось в этой ванной. Кажется, он рано снял с Дарьи подозрения.

Тем не менее Семен нашел в себе смелость остаться и умыться. Вытер лицо и руки зеленым полотенцем, свернул его и положил на корзину. Вышел из ванной и уже не смог побороть любопытства: направился туда, откуда с ним говорила Дарья.

За дверью, противоположной входной, нашлась комната около семи метров в длину и четырех в ширину, поделенная на кухню и гостиную. Интерьер здесь тоже соответствовал скорее городской квартире или коттеджу, нежели деревенскому дому: современная обстановка, устроенная с большим вкусом. Разве что русская печка напоминала, где они. Вниманием Семена немедленно завладела библиотека, занимавшая две стены.

– Ого! – не сдержался Семен.

Стоящая у плиты Дарья резко обернулась. Взглянула недовольно.

– Простите, – смутился он. – Я хотел предложить свою помощь…

– Неправда. Вы хотели посмотреть, как я живу. И как впечатления?

– Начинаю думать, что люди не врут и вы впрямь ведьма. Извините…

Дарья засмеялась.

– А вы верите в ведьм?

– Нисколько.

– Вот и правильно. И все же не стоит так необдуманно врываться в дом к предполагаемой ведьме. Даже чтобы предложить помощь. Теперь берите поднос, несите на веранду и ждите меня там.

Семен сконфуженно подчинился.

– Простите, – снова попросил он, когда Дарья вернулась на веранду с заварником. – Я не должен был заходить без разрешения.

– Не должны, – согласилась она, переставляя с подноса на стол тарелки с завтраком: вареными яйцами, хлебом, маслом, редиской и – ура! – курабье.

– Просто меня удивила ваша ванная.

– Понимаю.

– Вы не хотите развивать эту тему, да?

– Не хочу.

Закипел электрический самовар. Дарья разлила чай по чашкам и пододвинула одну к Семену.

– Кофе не держу, берегу сердце, – пояснила она.

– Приятного аппетита.

– Приятного.

Завтрак начали в молчании. Это было хорошее, уютное, одобренное ими обоими молчание, которое полюбилось Семену еще в тот раз, когда он пил чай во дворе у Дарьи, прежде чем приступить к их первому занятию. Не верилось, что с тех пор прошла всего неделя. Семену казалось, что за эту неделю с ним произошло больше, чем за последние два года. Хотя, судя по всему, так и было. Дарья грызла редиску за редиской и, когда бы Семен ни бросил на нее беглый взгляд, выглядела довольной.

Прилетел дрозд-рябинник, побегал по лужайке перед домом, тоже ища себе завтрак, а не найдя ничего вкусного, взлетел на забор и взволнованно заквохотал.

– А какую птицу вы встретили у нас первой? – неожиданно поинтересовалась Дарья.

– Варакушку, – улыбнулся Семен, эта встреча еще была ему памятна.

– Это большая птица?

– Совсем маленькая. С воробья. Около двадцати грамм веса.

– Всего? – поразилась Дарья. – Так бывает?

– Разумеется. Новорожденные птенцы некоторых видов вообще могут весить около грамма.

– А как выглядит варакушка?

– Самочки скромные, светло-бурые. Самцы разукрашены, как индейцы перед битвой: яркие синие перья в области горла с оранжевым пятном по центру, ниже черная полоса, еще ниже рыжая, а животик белый.

– Я бы хотела посмотреть.

– Тогда вам нужно встать до рассвета, взять бинокль и пойти на луг.

– И что будет?

– Рассвет – самое птичье время. Кого-нибудь точно увидите, а если повезет, то и услышите.

– Повезет?

– В августе большинство птиц линяет перед перелетом, и в это время они предпочитают молчать. Но, разумеется, есть и те, кто всегда рад поговорить. На встречу с ними и нужно надеяться. А вообще лучшее время для наблюдений – весна.

Семен потянулся к своей чашке, по привычке обхватил ее двумя ладонями и тут же понял, что вполне бы справился одной. Более того, он мог бы взять ее просто за ручку. Дарья тоже задержала взгляд на его руках.

– Можно вопрос? – неуверенно спросила она.

– Разумеется.

– У вас столько шрамов на пальцах. Это птицы оставили?

Семен опустил чашку на стол и оглядел ладони. И правда, а он совсем перестал их замечать.

– Да. И клевали, и когтями драли. Вы не представляете, какие острые когти у дятлов… В основном все быстро заживает, но порой шрамы остаются.

– И вы не злитесь?

– На кого?

– На птиц.

– Вот еще! Это же я их ловил: ставил сети, выпутывал из них, крылья расправлял, измерял, кольцевал, взвешивал. И это мне было нужно, а никак не им. А когда лечишь… Ему и так плохо, а тут еще лезет кто-то с непонятными намерениями… Так что если кому на кого и злиться, то это им на меня.

Дарья отложила редиску на блюдце и посмотрела на него пристально.

– Я передумала.

– В смысле? – насторожился Семен.

– Я не хочу от вас рисунок. Я хочу, чтобы вы сводили меня на луг. И всех мне показали. По рукам?

Семен смешался. То есть Дарья говорила серьезно, когда предлагала расплатиться с ней картинкой? А если и да… Вновь выйти на рассвете в поле… Вспомнились блокнот и карандаш на витрине деревенского магазина. Опять взглянул на свои ладони. Сегодня за завтраком он наконец смог почистить себе яйцо. Было потрясающе вновь управлять пальцами. И все же… Вот так просто вернуться к обычной жизни? Но ведь… Или…

Судя по всему, Дарья угадала его мысли. Ее плечи опустились.

– Простите мою несдержанность. Я не должна была просить…

– Нет, – тихо возразил Семен. – Я свожу вас.

Один раз. Только ради Дарьи. В оплату. И все.

– Когда? – уточнила она.

– Как погода позволит. Нужно посмотреть прогноз.

– Договорились.

– Дарья, а… а мне продолжать делать зарядку?

Она засмеялась.

– О-бя-за-тель-но! О, а это кто кричит?

Семен прислушался, не испытывая раздражения оттого, что его решили использовать как ходячий справочник.

– Я бы сказал, что канюк, но, скорее всего, какая-то птица ему подражает.

– В смысле – подражает?

– Птицы часто копируют друг друга. И не только друг друга. Многие виды способны имитировать самые разные звуки. От стука топора до мяуканья, лая и детского смеха. И не только попугая можно научить говорить. Так что, если вы идете по лесу и вдруг слышите что-то совсем не соответствующее месту, не спешите пугаться.

– Детский смех? Вы серьезно?

– Абсолютно. У птиц отличная память на голоса. А еще на мелодии. У Моцарта был любимый скворец. Он купил его после того, как тот в птичьей лавке повторил насвистанный композитором мотив. Есть свидетельства, что в девятнадцатом веке в Германии лесники обучали снегирей флейтовым мелодиям. У самых памятливых получалось выучить целых пять.

– Вы шутите! – поразилась Дарья.

– И снова нет.

– Человеческая культура всепроникающа!

– Я бы сказал, что все наоборот.

– В смысле?

Семен уже набрал воздуха, чтобы объяснить, но снова замешкался.

– Что такое? – заволновалась Дарья. – Вам снова плохо?

– Нет-нет, просто… – Он облизнул губы. – Просто для меня это особенная история. Когда-то давно мы с Элей слушали запись песни жаворонка, и я рассказал ей об этом, и после она согласилась встречаться со мной.

– Если вы не хотите делиться, я пойму.

– Нет, нет… – Семен вздохнул. – Разумеется, у нас с Элей нет монополии на эту историю, и я рассказывал ее сотню раз. Был такой венгерский музыкант и по совместительству орнитолог – Петр Павлович Сёке. Он изучал построение песен птиц, используя метод звуковой микроскопии: записывал их и проигрывал на магнитофоне, замедляя в два с половиной раза. Он открыл связи между ними и музыкальными ритмами разных народов. Доказал, что мелодика птичьих и человеческих музыкальных созвучий сопоставима. Так что в каком-то смысле можно считать, что музыке нас научили птицы.

– Ого. А могу я снова полюбопытствовать?

– Конечно. И вам не нужно каждый раз просить разрешения, чтобы задать вопрос.

– Почему после этого ваша жена согласилась с вами встречаться?

Семен улыбнулся воспоминанию.

– Эля сказала, что я романтик, каких поискать, и, если не прибрать меня к рукам, обязательно пропаду, а наука потеряет великого ученого и никогда ей этого не простит. А я был вовсе не против, чтобы она прибрала меня к рукам.

– Прекрасная история, – улыбнулась Дарья.

Семен согласно кивнул.

– Моя дочь очень любила ее в детстве. Заставляла рассказывать по вечерам вместо сказок. А после смерти Эли, кажется, уверилась, что теперь настала ее очередь прибрать меня к рукам. Впрочем, наверное, я сам виноват, что позволил этому случиться. Теперь они с Алешей тащат меня на себе. Начали сразу после того, как меня уволили…

– Вас уволили?

– Да. Последние три года я работал на биостанции. Когда Эля начала лечение и вернулась в город, я ушел в неоплачиваемый отпуск, чтобы быть рядом. После ее смерти снова вышел на работу, но через месяц руководство сочло, что мне нужно отдохнуть. И я написал заявление по собственному желанию.

– Это очень обидно.

Семен замялся. Детям он в этом не признался, но…

– Честно говоря, я плохо помню тот месяц. Кажется, я по утрам садился за стол и смотрел в точку. Наверное, руководство можно понять… Вроде мне пытались предлагать какие-то варианты, но я не стал слушать. Написал заявление и уехал. Тогда мне было все равно.

– А сейчас?

Семен посмотрел в окно. Прислушался к птичьим голосам. Пожал плечами.

– Если жизнь – это дорога, то какой бы она ни была, куда-то да ведет. После смерти Эли мне стало все равно куда. Дарья, я порчу вам завтрак.

– Я сама спросила.

– Вопрос за вопрос. Почему мои руки не болят? Что это? Временная ремиссия перед агонией?

Повисла пауза. Потом Дарья глубоко вздохнула.

– Вот теперь вы действительно портите мне завтрак. Но вы ответили на мои вопросы… Можно я буду честной?

– Нужно.

– Хорошо. Семен, у вас в документах пять разных диагнозов, все под вопросом, при этом анализы их не подтверждают. Я могу сочинить вам шестой, но не вижу в этом смысла. Ваши обмороки, панические атаки… Я считаю, что у вас чистая психосоматика. Вам стало лучше, потому что по приезде сюда вы немного отвлеклись от мыслей о смерти жены. Вчера у вас случился нервный срыв. Можете считать, что это был кризис. Обычно после такого наступает просветление. Я не стану вам врать и заверять, что теперь все наладится и боль не вернется. Но я точно могу сказать, что все зависит от вас, от вашего выбора. Вот сейчас, пока вам более-менее спокойно, нужно принять решение. И от того, что вы решите, будет зависеть все. Как ваш лечащий врач я обязана рекомендовать вам не откладывать дело в долгий ящик, вернуться в город, найти хорошего специалиста и пройти курс психотерапии. Простите меня за эти слова. Но мне кажется, вы из той категории пациентов, которым лучше знать правду.

– Прогоняете меня?

– Нет, Семен, вы меня не так…

– Да все я понял, – вздохнул Семен и пошевелил пальцами. – Спасибо за честность. Это куда лучше, чем напрасная надежда и ложь в лицо. Только я уже был у психолога. Он предложил мне продолжить жить ради детей.

– Вы были у плохого психолога. Семен, вы не хотите продолжить жить ради себя? Потому что вы еще живы? Потому что ваша жена вряд ли бы хотела, чтобы вы умерли вместе с ней?

«Казалось, рядом лягу и умру и нет другого пути мне. Но видишь, как ошиблась? Аж на тридцать лет ошиблась», – вспомнил он слова бабы Маши.

– Мария Анатольевна рассказала мне про фонтан. Вы мне его специально показали?

Дарья отвела взгляд.

– Да. Простите, если полезла туда, куда не нужно. Я просто хотела… не знаю… привести живой пример. Семен, я точно не психолог и уж тем более не психотерапевт, я боюсь вам навредить.

– Вряд ли мне можно еще сильнее навредить.

– Можно. И это совсем просто. Но человеческие возможности, как физические, так и психологические, огромны. И я верю, что вы сможете все преодолеть.

– С чего вы взяли, что я хочу это преодолеть? Что вправе? В силах? Забыть… Переступить…

– Семен! – Дарья приподняла руку, останавливая его. – Вы никогда ее не забудете и никогда через нее не переступите. И ни я, ни кто-либо другой не вправе просить вас об этом. Но перестать скорбеть не значит забыть. Я привела вас к фонтану, потому что хотела рассказать эту историю. Поверьте, Степану до сих пор больно. И ему будет больно всегда. Это как тяжелый перелом, как рубец на сердце. После такого все меняется. Но с этим можно жить дальше, пусть уже и иначе. Степан совершил подвиг: он самостоятельно справился с невозможностью жить. И продолжил жить. Потому что у живых перед жизнью есть долг.

– Мы можем закончить этот разговор? – попросил Семен.

Дарья снова вздохнула и покивала.

– Конечно. Простите еще раз.

– И не могли бы мы больше к нему не возвращаться?

– Семен…

– Пожалуйста.

– Хорошо.

– Спасибо. Вы ошиблись, я не из той категории пациентов. Я не хочу ничего знать…

Дарья застыла на мгновение.

– Не хотите знать, – медленно повторила она, а потом добавила вполне жизнерадостно: – Хорошо.

Семен посмотрел на нее с подозрением.

– Теперь вы откажетесь со мной заниматься, да?

– Разумеется нет. А ваше обещание сводить меня на луг на рассвете еще в силе?

– Никогда не забирал назад свои обещания.

– Тогда пейте чай, Семен Александрович. И попробуйте редиску. Она обладает свойством детоксикации, и ее буквально разрывает от витаминов. Очень полезно.

Семен присмотрелся к Дарье, но та говорила абсолютно серьезно. Ее умение мгновенно переключаться с темы на тему поражало. Но, пытаясь за ней поспеть, он переключался тоже, и теперь они оба избежали неловкости, которая непременно должна была возникнуть вслед за их разговором. Семен потянулся к редиске – на всякий случай снова сверился с ощущениями, но пальцы все так же не болели и слушались, – взял одну маленькую и положил в рот. Прожевал. Думал, будет горько, но вышло остро и очень даже…

– Вкусно.

– О да, Мария Анатольевна умеет все сделать правильно. Давайте я вам еще чаю налью. И берите курабье, я же помню, что оно вам понравилось.

Дома у Марии Анатольевны Алеша не обнаружился. Гадать, где он пропадает, Семену не было нужно. Он припомнил мать и бабушку Ольги и ужаснулся открывающимся перспективам. Чур его, чур… Тогда точно придется окончательно схорониться в этой деревне, да еще и для сына заранее подготовить какой-нибудь погреб или чердак на случай, если придется прятать. А что, вон сколько домов заброшенных – живи не хочу.

Один из таких домов стоял прямо напротив забора бабы Маши. Семен присмотрелся к нему. Небольшой одноэтажный домишко: одно окошко спереди да еще по два по бокам и выдвинутое вперед крылечко. Скорее всего, там сгнило все, что могло сгнить, но если нет…

– Как самочувствице, Семен Александрович? – поинтересовалась баба Маша, выходя на ступеньки.

– Отлично, – вяло откликнулся Семен и вернулся к созерцанию Птенчика, уминающего завтрак, поданный ему в эмалированном тазу.

– Ну и хорошо, а то что это вы нас так пугаете. На сыночке вашем вчера вечером совсем лица не было. Всю ночь мне спать не давал, по чердаку ходил. Я ему сразу сказала: Дарь Андревна и не таких на ноги поставила, а он… Эх, молодежь. Разума бы… А впрочем, от старых дураков молодым житья нет. Молодость не грех.

– Так сильно волновался? – удивился Семен.

– А как же не волноваться? За отца-то? А кудай-то он все время бегает, а? Неужто встречается с кем?

– С Ольгой гуляет.

– О как!

Баба Маша тяжело покряхтела, спустилась с крылечка и уселась рядом с ним на лавку, стоящую под окнами дома. Огляделась. И ее руки, вновь держащие полотенце, внезапно успокоились.

– Хорошо здесь сидеть, – сказала она и глубоко вдохнула. – Отец мой здесь сидеть любил, и дед мой, и его дед… Посидишь, посмотришь, как солнце восходит и заходит, и такой покой в душе настает…

– У меня руки болеть перестали, – неожиданно для самого себя признался Семен.

– Ну дык, говорю ж – Дарь Андревна кого хочешь вылечит.

– Нет, они как-то сразу, за одну ночь перестали.

Мария Анатольевна повернула к нему голову, окинула долгим взглядом.

– Ух ты! – отчего-то мрачно усмехнулась она. – Уважила, значит.

– В смысле?

Старушка невесело засмеялась, а потом вздохнула тяжко.

– Молодость. Все торопитесь куда-то. У всего свой порядок есть. А попробуешь перепрыгнуть, можно и ноги переломать. Пойду я. Мне обед еще готовить. А это кто там? Криська, ты, что ли? Чего за забором скачешь? Мать знает, где ты шастаешь? А ну, поди сюды!

Семен распрямился, выглядывая гостью. За забором мелькнула светлая макушка, а потом калитка отворилась, и Крися забежала во двор, кинулась к ним. За ней, неуверенно озираясь, зашел Коля: левая ладонь его была закована в гипс, и он прижимал ее к бедру.

– Ох ты ж, пигалица моя, – заворковала над девочкой баба Маша. – Мать серчать будет, прибьет ненароком.

– Это мама нам сказала идти погулять, – тихо пояснил Коля. – Егорка все время плачет. Мама говорит, мы только мешаем.

– Эх, детишки, в могилу сведете… А сюды чего пришли?

Крися неуверенно выглянула из-за плеча старушки и улыбнулась Семену.

– Аяпку смотреть.

Семен ощутил, как похолодело внутри. И правда в могилу сведут. Ища спасения, глянул на Марию Анатольевну.

– Ну чего ты? – недовольно нахмурилась та. – Покажи уж дитю аяпку этого, раз сам любопытничать заставил.

– Так как я покажу? Он у горных рек живет.

– Эх вы! – укоризненно протянула баба Маша и встала со скамьи. – Молодежь! А интернеты эти ваши на что?

Вернувшийся через час Алеша обнаружил главное орудие своего труда – ноутбук – в безраздельном пользовании Коли и Криси. Семен подключил его к точке доступа на своем смартфоне и получил двух наипреданнейших слушателей, готовых сколько угодно внимать байкам о его орнитологических похождениях, подкрепленным видеороликам о жизни пернатых.

Сначала Алеша хотел возмутиться. Но постоял, посмотрел на их компанию, присел на лавку с краешку и тоже стал слушать. Он очень давно не видел отца таким живым и, кажется, едва ли не счастливым.