А леса у нас тихие

Глава 15

Перо лежало на дороге.

Семен невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Не стерпел и поднял. Вытянул руку, повертел, зажав в пальцах очин. Контрастное полосатое перо средней длины. С одной стороны почти черное, с другой – темно-коричневое, с зубчатым рисунком, образованным рыжеватыми овальными пятнами. Семен предположительно классифицировал его как первостепенное маховое. С уверенностью сказать, чье оно, он не смог, но досады не испытал. Цвет оперения зависит от множества факторов: пол, возраст, сезон, место обитания, рацион. На биостанции Семен не рискнул бы окольцевать и вписать в журнал птицу, предварительно не сверившись с определителем. Порой слишком легко ошибиться.

Дома на полке стоял превосходный атлас-определитель перьев птиц, и там же лежали очки для чтения, без которых Семен, увы, обойтись уже давно не мог.

Он снова крутанул перо в пальцах и, задумчиво его разглядывая, пошел дальше. Птица потеряла его во время линьки или сцепилась с кем-то в воздухе?

Птица, птица, ты кто?

Перо блестело на солнце, переливалось таинственно, будто посмеиваясь и радуясь, что сумело завлечь его тайной. Семен улыбнулся в ответ. Подобные тайны он любил.

Несмотря на раннее утро, у дома Дарьи уже парковались машины. Видимо, все, кто из-за жары и духоты не решился ехать к ней на прошлой неделе, соизволили нанести визит на этой. Кидая мельком взгляды на людей во дворе, Семен в очередной раз поймал себя на сочувствии к знахарке. Он с трудом представлял, что делал бы с такой толпой, каждый в которой ожидает особого внимания к себе и своим обстоятельствам. Ожидает, что для него сегодня сотворят чудо. «Я врач, и у меня нет права на ошибку», – сказала Дарья. Но ведь так много нюансов, и ошибиться так легко… Нет, все-таки не зря он избрал предметом своего изучения птиц. Интересно, почему Дарья выбрала медицину? Спросить прямо? Что-то подсказывало, что она ответит. Пусть и в своей излюбленной манере говорить загадками, к которой прибегала всякий раз, стоило им коснуться сфер личного, но ответит.

Во дворе у бабы Маши тоже начинался новый день. Похрюкивала, копошась рылом в корыте, свинка, громко гогоча, делили что-то гуси. Птенчик с энтузиазмом грыз кость из вчерашнего супа, но, завидев Семена, оставил ее, подбежал к двери клетки, встал на задние лапы и оперся на сетку. Сетка промялась под его весом, и зрелище получилось внушительным. Однако Семену захотелось не отпрянуть, а почесать псу животик. Он открыл клетку и выпустил Птенчика. Тот радостно кинулся к нему, и Семен принялся наглаживать его и чесать холку.

– Хорошая собака, хорошая, – шептал он, прижимаясь к теплому упругому боку.

Завести собаку?

Они с Элей были людьми науки, и двух детей им более чем хватало, чтобы от этой самой науки постоянно отвлекаться. К родительским обязанностям они всегда относились крайне серьезно. А еще любили путешествовать, уезжали из дома при первой же возможности, что он, что Эля периодически приносили больных птиц на передержку, а квартира в городе была маленькой, двухкомнатной, и едва вмещала их четверых… В общем, всегда находились свои но. А вот сейчас, кажется, наступило то самое «теперь можно».

Заскрипели ступеньки, Семен поднял голову и увидел Алешу, спускающегося с чердака.

– Заведем собаку? – весело спросил Семен.

– Серьезно? – поднял бровь сын. – Я вас с мамой два года упрашивал и выслушал сотню крайне убедительных доводов против, а теперь ты предлагаешь это сам?

– Теперь все изменилось, – смутился Семен. – Смотри-ка, что я нашел.

И он показал сыну перо.

– Чье это?

– Еще не понял. Надо заглянуть дома в атлас или с кем-то посоветоваться.

– Вот и повод наведаться в университет. – И Алеша посмотрел на него со значением.

Семен стушевался. Черт, а ведь утро начиналось так хорошо.

– Алеш, я…

– Ты не собираешься там работать, да?

– Да, – сознался Семен. Пора уже было поставить точку в этом разговоре. Сколько можно кормить напрасными надеждами детей и бегать от правды.

– Отлично.

– Я найду работу. До декабря. Обещаю.

– Угу.

– Алеш…

– Конечно, пап. Только давай так договоримся: как найдешь работу, так и заведем собаку, а то кормить ее на что будем?

Семен замер, пришпиленный к месту стыдом. А ведь и правда. Кормить, прививки ставить, приданое ей приобрести. Он понятия не имел, сколько стоит содержание собаки, но легко догадаться, что чего-то да стоит. И довод Алеша привел без сомнений верный, только вот очень уж обидный.

– Конечно, – покорно кивнул Семен. – Давай договоримся.

– Вот и хорошо. А я пошел к Оле. Поговорим, пока за ней не приехали.

Алеша потер шею, и в движении этом проскользнула нервозность.

– Я тобой горжусь, – сказал Семен.

– С чего это?

– На то, что ты собрался сделать, нужно много храбрости.

– Вот сначала сделаю, потом и будешь гордиться. Папа…

– Да?

– А тебе не встречалась здесь девушка?

– Здесь?

– Ну да.

– В Малых Озерках? Разве тут есть иные девушки кроме Ольги и Тани?

– Ну да, да… Наверное, она из Больших.

– В Больших нескольких девушек видел. А можно еще приметы?

– Знаешь, она… ну… она чем-то похожа на маму.

Алешка смутился и отвел глаза.

«О, – подумал Семен. – О!»

– Нет, но у меня почти закончилось курабье, и, полагаю, ничто не мешает нам с тобой прогуляться в Большие Озерки.

– Хорошо, только Олю провожу.

– Договорились.

Алеша скрылся за калиткой, и Семен снова потрепал Птенчика по спине, все-таки почесал ему пузо – пес тут же плюхнулся на бок, давая понять, что желает продолжения. Семен усмехнулся и процитировал Птенчику лучшие на его взгляд строки о любви:

К обеду Алеша не вернулся, и Семен, оторвавшись от изучения найденного утром пера и обнаружив, что прошло уже куда больше времени, чем он предполагал, занервничал и пошел искать сына.

Во дворе у Дарьи обнаружилось настоящее столпотворение. Здесь было сразу человек двадцать – среди прочих Семен узнал и кое-кого из местных. Кто-то стоял у забора, а кто-то плотным кольцом вокруг яблони. Судя по всему, там и происходило действо, за которым наблюдала толпа. Семен приподнялся на носки и заметил в эпицентре событий Алешину макушку. Дело запахло жареным. Семен пробился вперед.

Помимо Алеши возле стола обнаружились Дарья и Ольга, а еще мать и бабушка последней. Мать сидела на скамье, уткнувшись лицом в ладони и, судя по доносившемуся из-под них вою, плакала. Ольга стояла, потупив глаза и вцепившись в отвороты увешанной железом косухи с мужского плеча, что была велика ей размера на три, – косуху ей оставил Артем в залог того, что они еще встретятся. Отчего-то в присутствии Олиных родственниц ее синие волосы, еще недавно не вызывавшие у Семена ничего, кроме доброй улыбки, смотрелись чужеродно и глупо, словно неуместная детская шалость, сотворенная взрослым человеком.

Семен тряхнул головой: точно глупость, только не волосы, а эта мысль. Откуда же она взялась? Уж не потому ли, что до этого Ольга носила новую прическу с восторгом и гордостью, а теперь выглядела так, будто сама себя ощутила провинившейся дурочкой.

Стоящий рядом Алеша смотрел растерянно, но тем не менее свою даму пытался заслонить. Впрочем, основное действо с ними было мало связано. В круге бушевала Олина бабушка, и адресатом ее гнева выступала Дарья. Выражение лица последней было абсолютно непроницаемым, и уже по этому Семен понял, насколько она напряжена.

– Во дела-то, – заметил кто-то рядом и толкнул Семена в бок. Семен повернул голову. Возле него стоял скрюченный старичок, сосед бабы Маши. Семен уже хорошо знал его, потому что они с бабой Машей любили переговариваться, крича друг другу через забор.

– Эта-то прибыла, да мимо шла, увидала и не признала, нос своротила: шо, мол, тоже сюда, бесов гнать, и за шо Бог покарал? И крест сотворила. А мать-то ейная увидала и признала, сердце-то материнское не обманешь, да как завоет! А эта дурнуха, бабка знать ихняя, тож поняла да как пошла орать! А эта воет, а эта орет, а парниша твой рот разевает, да сказать нече, а эта еще хлеще орет, а тут и Дарь Андревна подоспела, а бабка теперича на нее слюной брызжет. Мол, девку она им попортила. Во дела…

Смутно уловив из речи старика смысл произошедшего, Семен снова повернулся к столу. Концерт затягивался, но бабушка не унималась, и, видимо, то, что Дарья никак не отвечала, лишь сильнее растравляло ее. Люди вокруг волновались. Деревенские хмурились: Дарью в Озерках любили, уважали и ценили, и местным не нравилось, что с их врачом так разговаривают. Но она молчала, поэтому помалкивали и они. А городские в это время составляли о знахарке мнение, очевидно крайне нелестное.

Тут бабка Ольги сделала паузу, чтобы набрать в грудь воздуха для новой тирады, и Дарья наконец не выдержала.

– Что вы в нее вцепились? – тихо спросила она. – Вы калечите ей жизнь. Посмотрите на нее: красивая, умная, интересная. Здоровая, да и просто живая. Так пусть живет как хочет…

Дарья в этот момент наверняка думала о Егоре, и Семен ее понял: стоит пройти со своим ребенком по краю, и вряд ли уже захочешь, чтобы он был таким, как тебе желается, нет, будешь мечтать, чтобы он просто был.

Бабка Ольги подавилась воздухом, но тут же нашлась и подалась вперед. В этот момент Семену она напомнила козодоя.

– Ведьма! – заорала она, и толпа в испуге отхлынула. – Своих детей нет, чужих портишь! Неспроста вокруг пустые дома, неспроста! Ненормально это!

«А нормально оставлять незнамо с кем внучку на три недели, чтобы с нее непонятно каким образом снимали венец безбрачия?» – огрызнулся про себя Семен. Нет, зря он оскорбил ни в чем не повинного козодоя сравнением с этой женщиной. Уж лучше сравнить ее с синичкой: маленькой и неприметной, но всегда готовой размозжить клювом череп какой-нибудь небольшой птички или летучей мышки, чтобы полакомиться мозгами…

Городские тем временем огляделись по сторонам и заметили то, о чем говорила бабка. Кое-кто зашептался. Все это нужно было заканчивать. Сосед-старичок подался вперед, самодельной клюкой раздвигая имевших неосторожность загородить ему дорогу.

– Да сама ты ведьма, проклятая, а на Дарь Андревну рот не разевай, а то…

Он не договорил, но замахнулся клюкой, что было куда хуже. И тут же со всех сторон послышались разрозненные выкрики:

– Во-во, шла бы ты, откуда пришла…

– Разоралась тут…

– Приехала, фифа городская, прытензии выставляет!..

Семен заметил, как от толпы отделились двое городских и направились в сторону машин. Несколько человек посмотрело им вслед, явно будучи в шаге от того, чтобы присоединиться к побегу. Дарья тоже огляделась, в глазах ее мелькнула паника. И Семен испугался. Было очевидно, что работа для Дарьи – все, а работу ей обеспечивала репутация. Весть о знахарке разносило сарафанное радио, но ведь весть о произошедшем оно тоже разнесет, и не окажется ли этого достаточно, чтобы лишить Дарью клиентов раз и навсегда? Нужно было что-то сделать, сказать. Нужно было привести аргумент, который переплюнул бы доводы Олиной бабки и оказался существенным для городских. Идеи не приходили. А бабка, наконец заметив признаки беспокойства на лице знахарки, уцепилась за идею о ведьме.

– Ага! – возликовала она. – Вы все здесь заодно! Покрываете ведьму! Люди, посмотрите: у нее даже огорода нет! И скотины нет! И птицы! Скворечник пустой висит! Я еще в прошлый раз заметила: сидели тут весь день, ждали, когда она к нам выйти соизволит, и никто не прилетал! Потому что чуют!

Семен оглянулся на скворечник, висящий на березе по ту сторону забора, потом снова повернулся к Дарье и успел заметить, что и она бросила на березу взгляд. И все остальные тоже. Во дворе повисла тягостная тишина.

Что ж, видимо, придется потом поблагодарить Олину бабушку за то, что сама обеспечила возможность прекратить этот фарс.

– Что за вздор? – громко и четко произнес Семен. Главное – выбрать правильную интонацию, звучать спокойно и убедительно, и тогда толпа перейдет на его сторону. Или не перейдет, и тогда его как пособника прилюдно сожгут на костре вместе с Дарьей. Но не попытаться он не мог. – Какой бред. Дарья Андреевна, есть у вас лестница?

Дарья обернулась к нему.

– Что? – удивленно и даже немного испуганно переспросила она.

– Приставная лестница. Снять скворечник.

– З-зачем?

– Просто дайте мне.

Дарья помедлила секунду, потом кивнула.

– А ты кто такой? – взвилась бабка.

– Адекватный человек, – обрубил Семен. – Дарья Андреевна – дипломированный специалист, терапевт с полным набором необходимых документов, подтверждающих ее знания и право на осуществление врачебной практики. И никакой чертовщины вокруг нее не водится, и сейчас я вам это докажу.

– А это тогда что? – и она махнула рукой на Олю.

– А это не «что», а ваша внучка. Можете считать, что культурная программа у нее все-таки состоялась. И могу поспорить, проблема с женихом тоже решится в ближайшее время.

Бабка глубоко вдохнула, но не нашла что ответить и так и осталась стоять с открытым ртом.

– Лестница, – мягко напомнил Семен Дарье.

– Да, конечно… Она в сарае, я сейчас…

– Я сам.

Лестница оказалась тяжелой, но Семен этого почти не заметил, поглощенный злостью и обидой за Дарью. Он дотащил лестницу до березы, прислонил к стволу и, спиной ощущая прикованные к нему взгляды, полез наверх. Снять скворечник не составило труда. Тот, кто его делал, знал о птицах больше, чем собравшиеся. Семен спустился, бережно держа свою ношу и как никогда радуясь, что пальцы его слушаются, и вернулся к толпе. Дарья отошла от стола, видимо предлагая поставить птичий домик на него, но Семен, прекрасно представляя, что обнаружит внутри, качнул головой. Его подобные вещи не смущали, а вот Дарью смутить могли, а им за этим столом еще чай пить.

– Значит, так, – сказал он, повышая голос, чтобы сосредоточить на себе всеобщее внимание. – Птиц, которые селятся в дуплах, называют дуплогнездниками. Выдалбливать дупла умеют только дятлы. Редкие птицы могут их проковырять: хохлатые синицы, например, ковыряют себе гнезда в трухлявых березах. Однако птиц много, а дупел – дефицит. И большая часть дуплогнездников занимает естественные трещины, ниши и полости, вообще всё, что подходит для их целей. Скворечники – отличное подспорье. Птицы поддерживают в дуплах чистоту. Учитывая количество птенцов в кладках – это не так легко. Они выносят капсулы с пометом птенцов, меняют грязную подстилку. Однако порой этого недостаточно. В подстилке заводятся инфекции, блохи, клещи и прочие неприятные твари. Иногда их становится столько, что они могут стать причиной гибели птенцов. И что делает птица, когда жить в дупле уже невозможно? Правильно. Она ищет другое. С искусственными дуплянками все то же самое. Птица прилетает, оглядывает соц. жилье, приходит к мнению, что она выше этого, и улетает. Вот и вся история, и никакой чертовщины.

И Семен снял со скворечника крышку. Окружавшая его группа людей подалась вперед, вгляделась и отпрянула, словно волна. На дне лежало месиво из перьев, травы и мха и какого-то мусора, а в уголке белел скелетик.

– Так тоже бывает, – вздохнул Семен. – Не все птенцы выживают, и порой у родителей не получается самостоятельно выбросить трупик наружу. А гнездиться здесь по понятным причинам больше никому не захотелось. Однако у скворечников есть одна замечательная опция, которой нет у природных дупел: мы можем их почистить. И если вы хотите, чтобы в ваших скворечниках жили птицы, то каждую осень желательно это делать. Вытряхиваем все, что нашли внутри, сжигаем, домик обдаем кипятком и вешаем обратно. Вот и весь сказ.

И Семен приладил крышку на место.

– Разожгите вечером костер, – предложил он Дарье, – и сожгите все, что там внутри, а я пока отнесу его к сараю.

Дарья скованно кивнула. Видимо, вид птичьего скелета на нее тоже произвел впечатление.

Люди молча расступились перед ним.

– Простите, а вы тоже у знахарки лечитесь? – спросил кто-то из приезжих.

– Лечился, – поправил Семен. – Потому что она меня вылечила. И эту девочку, судя по всему, тоже.

Больше к машинам никто не пошел.

Ольга уезжала в гнетущей атмосфере. Алеша крутился рядом с ней до последнего, чем раздражал остальных представительниц семейства, но при нем они не решались ничего сказать. Однако было очевидно, что, как только деревня окажется позади, Олю ждет новая волна порицания.

– Мы обменялись контактами, – сообщил Алеша, вернувшись к бабе Маше. – Надеюсь, у нее не отберут телефон, но настроена она вроде решительно. Я ей сказал, если что, звонить. Ничего?

– Все правильно. Ты молодец, – улыбнулся Семен.

– Я пытался за нее вступиться, но, по-моему, сделал только хуже, – вздохнул сын.

– Зато ты пытался, и она это слышала. И теперь знает, что есть те, кто на ее стороне. Иногда этого достаточно.

– Угу. Тут Катя написала: близнецы чем-то заболели. Просит, чтобы мы пока к ней не совались.

Семен поджал губы. Судя по всему, визит к дочери откладывался. Что ж…

– Еще звонил мой редактор. Спрашивал, когда я готов отдать перевод, и попросил подъехать подписать какое-то допсоглашение. В принципе, у меня все готово, но я хочу вычитать еще на раз, чтобы уж совсем быть уверенным. Я сказал, что приеду в среду. Ну что, возвращаемся?

Последнее слово прозвучало как приговор. И несмотря на то что Семен сам до этого торопил день отбытия, теперь он засомневался. Алеша чувствовал себя лучше. Катя просила не приезжать. А Малые Озерки снова ожили.

– Если Катя сейчас не готова нас принять…

– Так я и думал, – вздохнул Алеша. – Ладно уж, сиди тут. Съезжу один, все сделаю и вернусь за тобой. Но, пап, ты же осознаешь, что уехать придется? Я понимаю, почему тебе здесь нравится, но ты ведь не можешь здесь остаться. Да?

На этот вопрос Семену отвечать не хотелось. И вместо этого он напомнил:

– Мы с тобой прогуляться хотели.

В этот раз Алеша не стал возражать.

День клонился к вечеру. Солнце уже начало опускаться, и свет его стал мягче, шелковее. Он заливал луг, и ковыль, мягкими волнами перекатывающийся на ветру, казался не седым, как бывало это поутру, а золотистым. Над опаленными кончиками трав вились бабочки, пчелы и маленькие светло-коричневые мотыльки. Два луговых чекана играли в салочки: гнались друг за другом, то появляясь, то скрываясь в траве, затем садились на концы ветвей кустарников, гордо выставляя охристо-рыжие грудки, и бойко переговаривались, и все начиналось сначала.

Поначалу разговор не клеился: на вопросы сын отвечал сдержанно, свои задавать не спешил и все смотрел по сторонам, словно правда надеялся, что его незнакомка прячется где-то в луговых травах. Тогда Семен, избегая опасных тем, решил поговорить о чем-то нейтральном, о работе например.

– А что в переводе самое сложное? – спросил он.

– Доверять себе, – тут же ответил Алеша, из чего Семен легко сделал вывод: сын уже размышлял над этим.

– В смысле? – удивился он.

Алеша опустил глаза на дорогу, прищурился.

– Перевод – это… это бесконечный выбор. Каждое слово, каждый оборот. Все время приходится решать, как будет лучше. И решать, для кого так будет лучше: для меня, для читателя, для автора… И я не всегда уверен, что… что не иду легким путем. Хочется сделать хорошо, понимаешь? Но иногда, чтобы сделать хорошо одно, нужно пожертвовать другим. Например, приходится выбирать, что важнее – передать как можно точнее смысл или сохранить авторский стиль и общее звучание. Или вот игра слов. Это порой так сложно, что хочется просто оставить фразу нетронутой, пусть читатель сам разбирается, можно же сноску дать. Потому что начинаешь переводить – и все теряется. Но ты знаешь, какой в литературных кругах идет спор из-за сносок? А еще: реалии. Очень важно учитывать реалии места действия, а то будут у тебя съеденный плащ и развесистая клюква. А знаешь, что самое страшное? По моему переводу будут судить об авторе. Я пришел, влез в текст с ногами, в хороший текст, и теперь от меня зависит, каким этот текст дойдет до читателя… Я стараюсь об этом не думать, потому что эти мысли нагоняют на меня панику…

– Я думаю, без этих мыслей ты был бы плохим переводчиком, – уверенно сказал Семен.

– Правда?

– Да.

– А так я просто переводчик на грани истерики. Это, конечно, очень помогает.

И засмеялся. Потом резко умолк и заметил трагично:

– Мне иногда снится, будто вокруг меня роем кружат слова и нужно их все поймать, иначе они разлетятся и я уже никогда не смогу их собрать…

Семен нахмурился. Что-то такое, кажется, снилось и ему однажды… Воспоминание было туманным, зыбким… И было ли оно вообще, или он сам себе его придумал после слов Алеши?

– Мне кажется, тебе надо отдохнуть, – предположил Семен.

Сын усмехнулся.

– Вот закончу…

– В любом случае, наверное, стоит помнить, что это всего лишь слова и…

– Это не всего лишь слова! – немедленно взвился Алеша. – Слова – это важно. Порой мне вообще начинает казаться, что в словах куда больше смысла, чем в реальной жизни!

– Алеш…

– Ты не понимаешь, – с горечью перебил Алеша. – И это самое обидное: постоянное чувство одиночества.

– Одиночества?

– Да. В какой-то момент так ясно осознаешь: можно попросить о помощи, но сделать работу все равно придется тебе, и все решения будут только твоими. Или иногда читаю по-настоящему хороший перевод, и аж плакать хочется от осознания своей косноязычности и ограниченности словарного запаса. Но это тоже только мое, это невозможно с кем-то разделить. Я пытаюсь учиться, пытаюсь, но выходит ли?

Семен потер друг от друга принявшиеся зудеть пальцы. Он не знал, что ответить. С одной стороны, он испытывал чувство жгучей гордости за сына, за его ответственный подход и за преданность делу, он понимал и уважал это. Но стало очевидно и другое: Катя была права, Леша вкладывал в перевод не только свои знания, силы и время, но и душу. Степень важности, в которую Алеша возвел свою работу, затмила все и, кажется, приняла нездоровые формы. И быть может, именно поэтому он так легко пережил ситуацию с Олей. Стоило обсудить это с сыном, но Алеша наконец-то открылся ему, и Семен точно знал – заикнись он сейчас о том, что стоит немного расслабиться, и сын обидится и снова замолчит, и будет прав, Семен бы поступил точно так же, скажи ему кто по молодости, что есть вещи, к которым стоит относиться проще. Да и разве это правда? Что другие могут понимать в твоей работе? Алеша горел любовью к своему делу, как горел когда-то сам Семен. Как, кажется, горел до сих пор.

– А знаешь, – вдруг наигранно весело прервал его размышления Алеша, – считается, что первыми переводчиками были женщины. Племена воровали девушек друг у друга, те становились женами и учили язык своих мужей, а потом вполне могли переводить с языка одного племени на язык другого. А в древнем Карфагене переводчики носили татуировку в виде попугая: со сложенными крыльями, если знали один язык, с раскрытыми – если несколько. Вот подумываю, может, если после этого перевода фанаты автора меня не линчуют, тоже такую сделать, а?

– С широко распахнутыми крыльями и во всю спину, – уверенно согласился Семен. – И с чего тебя должны линчевать?

– Ну, мало ли, испорчу все…

– Ничего ты не испортишь.

– Да… Вот тут недавно час бился, пытаясь понять, что именно хотел сказать автор…

И Алеша еще долго и с чувством рассказывал о нюансах и условиях хорошего перевода, сыпал неизвестными Семену фамилиями, размахивая руками, поведал о спорах, не утихающих между профессионалами… Он вел себя как человек, которому давно не с кем было поговорить, а вот теперь наконец появилась возможность высказаться. А о девушке, кажется, больше не вспоминал.

Хорошая вышла прогулка.

А на закате Семен выскользнул из дома бабы Маши и снова пошел на луг, но уже один. Долго сидел на полюбившемся валуне и всматривался в темно-синее небо, расчерченное малиновыми полосами, а затем и в то, как оно стремительно чернеет и как разгораются звезды. Не засвеченные городскими огнями, они сияли так ярко и их было так много, будто кто-то рассыпал блестки по темному полотну.

– Открылась бездна, звезд полна; звездам числа нет, бездне дна[8], – прошептал Семен, ощутил влагу на щеке и стер ее скорее. Красота неба сбивала с ног, от нее перехватывало дыхание, ее было слишком много для него одного, и невыносимо хотелось разделить все это с кем-то, а Эля отчего-то не спешила присоединиться к нему этим вечером.

Ночь окончательно опустилась на деревню, нежно укутала ее темным покрывалом. Где-то в лесу куковала кукушка: то замолкала, то вновь принималась отсчитывать что-то. Не успевший еще остыть терпкий сладкий воздух, пронизанный этим звуком и напитанный запахом трав, стал плотнее, ощутимее. Семен бы взял его с собой, запас бы впрок, но есть то, что существует только здесь и сейчас.

Растущая луна мягко светила на безоблачном небе, мир вокруг словно плавал в серебристо-белом свете, которого вполне хватало, чтобы разобрать дорогу, и в деревню Семен вернулся без происшествий. Подходя к калитке Дарьи, по привычке окинул взглядом ее участок и тут же шагнул обратно за кусты, надеясь, что темнота скроет его. Дарья стояла на дорожке, ведущей от бани к дому, и, освещенная окнами веранды, была как на ладони. Она смотрела вверх, наверное тоже любуясь звездами. На волосы было накинуто полотенце, и до пят ее скрывал махровый халат, но у Семена вновь перехватило дыхание.

Он застыл за кустами, оробев и устыдившись того, что подглядывает, но не смог отвернуться. Дарья стояла там – словно редчайшая птица, нежданно-негаданно вылетевшая навстречу и опустившаяся перед ним на землю. И ему хотелось смотреть на нее – на распаренную, мягкую и теплую, на живую… Сейчас войдет в дом, нальет чаю, возьмет книгу, ляжет в постель. Подушка мигом станет мокрой от непросушенных волос. Она может откинуть их назад или постелить под них полотенце. Так делала Эля…

Эля.

Воспоминание мгновенно нарисовалось перед глазами. Эля уже лежит в постели, положив ладонь под щеку. Он ворчит, что волосы надо сушить в ванной и что теперь его подушка тоже будет сырой, а она смотрит и улыбается, прекрасно осознавая тщетность этого ворчания, давно превратившегося в вечерний ритуал.

Эля.

А Дарья опустила голову и пошла в дом, скрылась в нем, мелькнув напоследок в окне. Свет на веранде погас. И плотная темень вокруг показалась Семену непреодолимой преградой между ним и ее крыльцом.