А леса у нас тихие

Глава 6

– Я правильно понял, что ты передумал возвращаться в город? – спросил Алеша после длинной и весьма прочувственной тирады Семена, посвященной опасности походов в незнакомые леса.

Семен прекратил в волнении ходить по комнате, сел на кровать и уставился на сына.

– Ты слышал хоть слово из того, что я сказал? – мрачно поинтересовался он.

– Слышал каждое. Так что, мы остаемся?

Семен пожевал губы. Соглашаться не хотелось: выходило, что в пятницу он попросту психанул, а теперь проспался и одумался. Но последнюю стычку они с сыном спустили на тормозах, и снова ссориться хотелось еще меньше.

– Дарья Андреевна просила зайти к ней в понедельник, обещала научить меня делать самомассаж, – пробурчал он. – На выходных она занята.

Больше всего в этот момент Семен боялся, что сын над ним посмеется. Съерничает. Но тот проявил чудеса такта и обошелся без язвительных реплик.

– Вот и отлично, – сказал он и вернулся к ноутбуку.

Семен подождал немного, потом решился:

– Тебе здесь не скучно?

– Нет, – пробормотал Алеша, не отрываясь от экрана.

– Просто… не знаю… лето… Ты молодой… Твои друзья в городе, и…

– Угу.

– Я имею в виду, что тебе не обязательно сидеть тут со мной. Ты можешь вернуться один.

Алексей вздохнул и перевел на него взгляд. Тяжелый и уставший. Семену стало не по себе. Он мог поклясться, что у него в двадцать четыре года такого взгляда не было. Хотя у кого-то недавно он его видел. У кого же?

– Пап. Мне тут нормально. Мы на отдыхе. Свежий воздух, травка, птички… Тебе вон получше стало. Работать я и здесь могу. А если захочу поговорить с друзьями… – Тут он сделал паузу и вообще произнес последнее слово как-то странно, будто оно означало нечто неприятное. – Если захочу, воспользуюсь интернетом, благо таковой тут имеется. У тебя что-то еще?

– Обещай, что не пойдешь в лес.

– Зачем мне туда ходить?

– Ты недавно собирался податься в поисковики.

– Это другое. Так что не переживай, даже не подойду.

Семен прикрыл глаза. Итак, он опять проиграл и понятия не имел, что с этим делать. Он совершенно не понимал сына. Словно чужие друг другу. Почему так случилось? Вот Эля бы точно знала, что происходит. Она всегда все знала. Наверняка, не чувствуй Алеша себя обязанным приглядывать за ним, не сидел бы тут сейчас. Закончит Дарья лечение, они вернутся домой и снова останутся только вдвоем. Алеша вновь будет день-деньской пропадать у себя в комнате за работой, а он сидеть в одиночестве в своей.

И снова раз за разом видеть, как Элю выносят из комнаты… Как на зацикленной киноленте… Бесконечно…

На комоде стоит Элина фотография, перевязанная черной лентой. Нужно поставить рядом свежие цветы…

Может быть, все-таки стоит разобрать ее вещи… Катя давно требует сделать это, но он так и не смог…

– Пап, ты в порядке? – донесся словно сквозь пелену голос сына.

– Да-да, – хрипло выдохнул Семен и тяжело поднялся с кровати. Снова частило сердце. Пожалуйста, можно об этом не думать?.. Надо было купить в Больших Озерках чертов блокнот. И чертову ручку. Пойти на чертов луг и попробовать зарисовать чертовых стрижей и траекторию их полета, записать на диктофон голоса, а позже перевести в сонограмму. Ведь пальцы и правда слушаются лучше.

Прости, Эля, прости меня за это чертово желание хоть иногда о тебе не думать…

– Точно в порядке? Или сердце? Может, сбегать за Дарьей Андреевной?

– Я в порядке! – громыхнул Семен. – В порядке!

С чердака он спустился с трудом. Вошел на веранду и тяжело опустился на лавку. Уперся локтями в столешницу. В ушах стучала кровь, и перед глазами плыли темные пятна. Семен подождал немного, давая себе время успокоиться. Очень хотелось с кем-нибудь поговорить. С кем-нибудь живым. Прогулка с Дарьей сослужила ему плохую службу: он вспомнил, каково это – не быть одному и не кипеть заживо в вареве из одних и тех же мыслей.

Теоретически у него была семья. Был сын. Была дочь. Но вот на практике все выходило куда сложнее.

Семен достал из кармана телефон и нашел в списке контактов нужную строчку. Катя ответила после шестого гудка.

– Да? – гаркнула она так же, как пять минут назад гаркнул он на Алешу.

– Привет, дочка. – Семен сглотнул. – Я не вовремя, да?

В динамике раздался невеселый хмык.

– Знаешь шутку про «перезвони через десять лет»? Так вот, умножай мои десять на два. Что-то случилось? У тебя все в порядке? Я говорила вчера с Алешей, он сказал, лечение тебе помогает.

– Да, да. Да. Все так.

– Я очень рада, пап.

– А у тебя как дела?

– А у меня близнецы. Тимофей, не бери это в рот! А-а-а… Черт. Пап, я перезвоню.

– Конечно. Я только…

Но динамик уже транслировал тишину. Семен остановился, посмотрел на дисплей. Позвонить кому-то еще? Кому и когда он вообще в последний раз звонил? После смерти Эли друзья сплотились вокруг него, а потом внезапно отдалились. Сначала перестали заходить, затем и звонить. Катя сказала как-то, что он сам всех распугал, что они не знают, о чем с ним говорить, потому что любую тему он так или иначе сводит к матери, что она, конечно, все понимает, но это их семейное горе, и люди тут ни при чем. И Семен решил, что дочь права и что он больше не станет говорить об Эле с другими. Однако оказалось, что говорить о чем-то еще просто невозможно. На фоне Элиной смерти на очень долгое время все остальное стало неважным, несущественным, глупым и недостойным ее памяти. Но сегодня он рассказывал Дарье об экспедиции в Сайлюгемском национальном парке, и это было хорошо. Было ли это предательством? Семен не знал. Но знал, что хочет продолжить этот разговор. Будет ли это предательством?

Семен кинул взгляд в ту сторону, где стоял дом Дарьи, и понял, что был бы не против снова посидеть на ее веранде и выпить чаю с курабье. Он искренне жалел, что она его не пригласила.

Ночью заболели руки. Семен проснулся перед рассветом с ощущением, что их по запястья опустили в мясорубку и теперь перекручивают, не удосужившись отделить от него.

Эта боль не была новой, но за два года он так и не научился ее терпеть.

Алеша еще спал. Сжав зубы, чтобы ненароком не застонать, и порадовавшись, что спит в одежде, Семен с огромным трудом, то и дело рискуя упасть, спустился по лестнице и вышел на улицу. Небо затянуло серыми тучами, и было прохладно. У дома стоял бак с водой. Семен опустил в него руки и едва не заорал, но облегчение наступило. Выдержав секунд сорок, он вытащил ладони и зачем-то подошел к клетке с Птенчиком. Привалился боком к сетке. Птенчик принюхался, зевнул, не открывая глаз, и продолжил спать, прикрыв лапой морду.

Семен огляделся – Эля не показывалась, он не ощущал ее рядом. Наверное, все-таки обиделась.

– Эль, – хрипло прошептал он, – прости меня за вчерашнее… Вернись, а…

Никто не отозвался. Руки горели. Семен снова нашел в себе силы двигаться, зашел на веранду, с великим трудом снял с крючка свою ветровку, изловчившись, набросил ее на плечи и, стиснув зубы, поплелся к лугу. Слезы жгли глаза. Сейчас он готов был умереть, чтобы не чувствовать эту боль. Как Эля справлялась в последний месяц? Он не представлял и, к огромному своему стыду, представлять не хотел.

С трудом переставляя ноги, Семен дошел до луга и прислушался. Ни одного птичьего голоса. Жаль… А потом плюнул на все, сделал несколько шагов вперед и рухнул в высокую траву. Укусит клещ, значит, укусит. Все. Хватит.

Предрассветная тишь была стального цвета. Мир замер в предчувствии дождя. Зато дышалось легко. Семен лежал, закрыв глаза, и сгибал и разгибал пальцы, пытался вращать запястьями, как во время занятий с Дарьей, периодически позволяя себе со свистом втянуть воздух. Это помогло: боль слабела, распадалась на осколки – не менее страшные, чем вся она вместе, но уже с правом на передышку, каждую последующую все длиннее и длиннее. Боль отступала. И стать бы гордым, сильным, смелым, сказать: нет уж, мучай меня, до конца мучай, как ее! Но… Нет. Не было в нем ни того, ни другого, ни третьего… Сейчас не было, а может, и никогда.

И Семен остался в своем гнезде, даже когда заморосил мелкий, легкий, едва ли не сухой дождь. Такой даже не намочит, а шелестит хорошо. Семен вслушался в мерное постукивание капель и заставил себя не думать. Прикрыл глаза…

Он пролежал так довольно долго, когда со стороны леса зашуршала трава. Кто-то шел, причем шел не тропой, а напрямик. Не хотелось ни с кем встречаться и тем более отвечать на вопросы о том, что он здесь делает, и Семен затаился в своем убежище. Подождал, когда человек перейдет луг. Но в последний момент любопытство пересилило, он все-таки приподнялся на локте, выглянул поверх травы.

Дарья вышла на дорогу и направилась в деревню. За спиной у нее свисал ее огромный и, кажется, пустой рюкзак.

В дом Семен вернулся через час после восхода. Руки ныли и ощущались горячими, пальцы болели и подрагивали, но в сравнении с испытанным ранее это был просто легкий дискомфорт, и его вполне можно было пережить.

На веранде уже сидел Алеша. Сын ел пирожки – судя по запаху, со щавелем – и запивал их горячим чаем, и ноутбука рядом не наблюдалось.

– Ты был на лугу? В такую погоду? – удивился Алеша, минуя приветствие. – Кого-то видел?

Семен задумчиво кивнул. Видел, да… Того, кого никак не ожидал там встретить. Что могло понадобиться Дарье в лесу в столь ранний час? Не по грибы же ходила? А может, он просто придумывает себе невесть что и Дарья и впрямь собирала грибы или травы? Целительница же. А некоторые травы нужно успеть срезать до первой росы и до дождя. Но рюкзак выглядел пустым…

И все же должно быть рациональное объяснение. Принцип бритвы Оккама никто не отменял. С расстояния, что их разделяло, он вполне мог чего-то не увидеть. Он и так уже успел обвинить Дарью во всех грехах, чтобы приписать ей еще и… что? Неужто и впрямь колдовство? Ха-ха.

А ведь именно это первым и пришло на ум.

Осознав, что продолжает кивать, Семен опомнился и резко качнул головой.

– Никого не видел, – соврал он.

Сын понимающе вздохнул.

– Ну да, какие птицы в дождь.

– Что?

– Что – что?

– Птицы?

– Я думал, ты ходил на птиц смотреть. Нет?

Семен опустился на лавку. О, так Алеша об этом. Вспомнился блокнот на витрине магазина. Может, и правда попробовать… Элино лицо встало перед глазами. Она так и не пришла к нему этим утром. Семен тяжело сглотнул.

– Просто гулял, – ответил он, чтобы не развивать тему.

– А может, все же попробуешь вернуться к работе, а? – вдруг предложил Алеша. – Помнишь Геннадия? Ну, который сразу пошел к озерам, когда искали Кристину? У него бинокль есть, армейский, уверен, если правильно попросить, он даст попользоваться.

– А ты откуда знаешь? – удивился Семен.

– Разговорились, – пожал плечами сын. – Ладно, пап, я пойду. Не скучай.

– А… А ты куда?

– Тоже погулять.

– А… Ну ладно… Кофту возьми, дождь то и дело принимается накрапывать. И в лес не ходи…

– Я помню! – крикнул Алеша, уже сбегая с крыльца.

Семен удивленно приподнял брови. Это еще что такое? Но сын уже ушел, баба Маша бренчала посудой где-то в доме, а Птенчик спал у себя в конуре, и пояснить смысл происходящего было некому. С трудом Семен взял двумя руками один из пирожков и откусил кусок.

Пирожок оказался вкусным. На столе стояли чистая кружка, чайник и упаковка заварочных пакетиков. Пусть не без мучений, но Семену все же удалось обеспечить себя чаем. Утренний ветерок разогнал тучи, и показалось солнце. Сразу стало куда теплее. Семен ел и решал для себя вопрос: чем занять день. Встречи с Дарьей сегодня не планировалось. Делать было нечего. На чердаке долго не полежишь: Алеша вернется, и они вновь начнут нервировать друг друга своим присутствием. Просто так шататься по деревне тоже плохой вариант…

Семен застыл, не дожевав кусок. Он поймал себя на том, что впервые за два года ощутил скуку. Не холодную сковывающую тоску, а именно нудную, утомительную, раздражающую скуку.

Впервые за два года ему захотелось работать. То ли воспоминания об экспедиции подействовали, то ли постоянные встречи со здешними обитателями, но желание обожгло.

Перед смертью Эля не раз и не два говорила, чтобы он жил дальше. Во что бы то ни стало. Он плакал, а она гладила его по лицу, стирая пальцами слезы. Под конец пальцы тоже плохо повиновались ей, но для него она находила где-то силы…

И жили они долго и счастливо, и умерли в один день…

В тот день он умер вместе с ней. Но отчего же все чаще хочется воскреснуть? И как после этого называть себя ее мужем?

Семен прикрыл глаза и ощутил, как родные пальцы легли на щеку. Повернул голову и поцеловал Элину ладонь, как делал тысячи раз за двадцать девять лет.

«Живи, – говорила Эля. – Живи».

Эля, которая точно знала, что без нее он жить не умеет, потому что вообще не умеет жить один.

Эля погладила его по щеке. Вроде как утвердительно. Будь у нее голос, наверняка бы сейчас высказала все, что о нем думает.

Вправе ли он жить дальше? Да или нет? Какое решение верно? И как страшно оттого, что решить может только он и что делать это придется в одиночку.

– Вернулся, значица, – услышал Семен голос бабы Маши, вздрогнул и резко открыл глаза. Мария Анатольевна стояла в темноте дверного проема, ее старые, но еще такие подвижные пальцы перебирали ткань полотенца.

– Сынок ваш сказал, вы на птичек глядеть пошли. Любите птичек?

Семен вдохнул поглубже и постарался изобразить дружелюбие. Катя права. Незачем тащить людей в свою боль.

– Они были моей работой, – ответил он и поднес к губам кружку.

– А я уж думала, на девок наших смотреть ходите, – хохотнула баба Маша и кокетливо улыбнулась.

Семен едва не подавился чаем.

– Я вдовец, – поморщился он.

– И что с того?

– Я… – Он запнулся, не зная, как объяснить самую очевидную для него на свете вещь, чтобы не прозвучало глупо.

– Жену помнить – это хорошо, это правильно, – кивнула баба Маша. – Я своего Коленьку тоже до сих пор помню, а тридцать лет его уж нет. И Петеньку помню. В этом году восемь лет будет, как он меня на том свете дожидается. Надеюсь, они там поладили и не ссорятся. А то в школе друг друга недолюбливали, переживаю теперь.

– В школе? – удивился Семен.

– В ней самой. Мы все в одном классе учились. А пацаны у нас задиристые подобрались. Вечно то дрались, то еще чего. Я после школы Коленьку из армии дождалась и сразу за него вышла, тридцать пять лет вместе прожили, а потом умер он. Сыновья уехали. Петя в Больших Озерках жил, а потом жена с ним развелась и тоже в город к детям подалась. Мы с ним как-то повстречались, поговорили, и после стал он на чай захаживать, а потом и вовсе остался. Вместе веселее было. Да только слабые вы, мужики. Вот и приходится век одной доживать. Ходил тут ко мне еще один из Больших Озерков. «Хорошая ты баба, Марьяш, – говорит. – Давай вместе жить». Да я решила, что не надо оно мне больше. Уж как-нибудь доковыляю до конца, а там со своими свижусь. Двух мужиков я еще обслужу, а три – это уже многовато. Их же и накормить, и приласкать надо, и помолчать с ними порой требуется…

Она тяжело вздохнула и села на лавку, продолжая мять полотенце. Привыкшие к работе руки не желали лежать без дела.

– По вечерам, конечно, одиноко бывает. Да вот сядем с Птенчиком рядышком, на звездочки посмотрим, хорошо становится. А так и сыновья заезжают, и внуки и правнуков привозят. Хорошая у меня жизнь сложилась, грех жаловаться.

Семен отодвинул от себя кружку.

– Как вы это пережили? – спросил он. – Смерть первого мужа.

Эля поднялась на веранду, присела рядом с бабой Машей, внимательно слушая. Наконец-то… А баба Маша пожала плечами, обвела взглядом двор.

– Как пережила? Да пережила как-то. Тяжело, конечно. Тогда казалось, пойду и рядом лягу и нет другого пути мне. Но видишь, как ошиблась? Аж на тридцать лет ошиблась. И жизнь много чего еще подкинула. Что жизнь, что смерть – обе свое возьмут, и не надо им противиться, нет в том смысла. И торопить их не надо.

– Обе свое возьмут, – повторил Семен.

– А то ж. Они ж как сестры. И жизнь пострашнее смерти бывает, что уж тут. Вон в Больших Озерках Степан дочь похоронил, чуть с ума не сошел. Думали, сопьется да за ней в могилу сойдет. Ой, что творил… Дом сжечь пытался, чуть всю деревню не спалил. Страшно вспомнить.

– И чем кончилось?

– А ты сходи, посмотри, – предложил баба Маша. – Фонтан он в память о ней поставил. И площадь вокруг выложил. Сам. За камнями далеко ходил, таскал, потом их голыми руками друг к другу подгонял. И как последний камень уложил и воду пустил, так и успокоился. Видать, нужно ему так было.

Фонтан. Вот зачем Дарья привела его на площадь. Наверное, хотела рассказать, но появление Константина ей помешало.

– А кто на жизнь обиженный и смерти раньше срока ищет, того порой они обе и отвергают. И сами эти дурни потом не рады, а ничего уже не поделаешь… – задумчиво проговорила баба Маша.

– В смысле? – не понял Семен.

Но она встрепенулась, скидывая настигшее ее оцепенение и улыбнулась как-то странно, словно извиняясь.

– Не слушай старуху, старость не в радость, несу околесицу. Бери еще пирожок.

Семен хотел просто пройтись по деревне, но ноги сами понесли в сторону луга. Дорога вела мимо дома Дарьи. Там уже стояло четыре машины. Они перекрыли узкую улицу, и пришлось буквально протискиваться вдоль забора. У флигеля курил мужчина. На лавочке под яблоней сидела женщина. Рядом с ней – девочка лет трех. У женщины в руках был смартфон, у девочки – планшет. Семен осознал, что ищет Дарью, и отвернулся от двора. Пошел дальше.

На облюбованном им валуне на лугу спала ящерка. При приближении Семена она открыла глаза и юркнула с камня в траву. Забраться получилось со второго раза: при любом напряжении пальцы сводило от боли и зацепиться ими как следует не выходило. Камень уже успел нагреться от солнца и теперь щедро делился теплом. Семен уселся в позу лотоса и принялся сам с собою делать зарядку. Размять запястья, когда ладони раскрыты, сжать ладони в кулак и снова повращать. Положить ладони на камень, отрывать пальцы по очереди… Сверху раздался протяжный крик. Семен задрал голову. Над лугом скользила, высматривая добычу, изящная птица, цвет ее оперения менялся от сизо-серого до белого, а на концах крылья были окрашены в черный цвет.

Полевой лунь. Самец.

Лунь снизился и полетел над самой травой. Забыв обо всем на свете, Семен не сводил с него глаз. Наконец лунь нашел желанное, упал в траву, поднялся из нее уже с добычей и улетел в сторону Больших Озерков. Семен долго смотрел ему вслед, потом прилег на горячий камень. Солнце ослепляло, пришлось закрыть глаза. Камень согревал спину, а солнечные лучи купали в тепле грудь и живот. Он лежал, не шевелясь, и словно на бесконечном повторе воспроизводил в памяти пережитую встречу, пока не ощутил боль в затекшем теле. Кряхтя, Семен сел, отряхнулся и… увидел Алешу, идущего под руку с Ольгой. Они медленно прогуливались по проселочной дороге, удаляясь от его валуна. Не было ничего удивительного в том, что они его не заметили.

Семен приподнял бровь. Кого еще он встретит на этом лугу, если станет появляться здесь почаще и прятаться получше? И не из-за Ольги ли Алеша так резко расхотел возвращаться в город?

Может ли он спросить об этом у сына прямо?

Что-то подсказывало, что нет.