А леса у нас тихие

Глава 10

Всю ночь над Малыми Озерками бушевала гроза, ливень колотил в стекла крупными тяжелыми каплями, барабанил по крыше и стенам дома, и за потоками воды невозможно было рассмотреть даже огород – благо баба Маша с вечера пустила Птенчика в дом. А на следующее утро над деревней пролилось солнце. Оно светило так, словно хотело вознаградить местных жителей за все дни ненастья, и напитавшаяся водой земля теперь щедро отдавала ее. Воздух стал влажным и вязким, а жара завершила дело. Мир вокруг превратился в баню. На лугу еще было слишком мокро и грязно для прогулки, но все свидетельствовало о том, что сегодняшний день это поправит.

Семен с Алешей, обливаясь потом, сидели на веранде и пили холодный квас, который сейчас казался истинно божественным даром. Пять минут назад Семен поймал себя на том, что завидует свинке, похрюкивающей в глубокой луже. Это о многом говорило.

– Хочу сходить искупаться на озера, – подал голос Алеша.

Семен взглянул на сына.

– В лес? – с тревогой уточнил он.

Кажется, Дарье вчера все-таки удалось нагнать страху. Вот глупость.

– Почему в лес? – удивился Алеша. – К Большим Озеркам. Озера же там.

– А, да… Один не ходи, – попросил Семен. – Хочешь, я составлю тебе компанию?

Алеша опустил кружку на стол, повернул ее так, чтобы ручка оказалась строго параллельна краю.

– Вообще-то я позвал с собой Олю, – ответил он и отвел глаза.

Семен внимательнее посмотрел на сына. Тот колупал ногтем зазубрину на столе и счастливым не выглядел.

– У тебя все нормально? – спросил Семен.

Алеша сглотнул. Нервно дернулся кадык.

– Да.

– Алеш…

– Пап, а если ты с девушкой говоришь, а она все время молчит – это плохой знак, да?

Любому другому человеку Семен сразу бы сказал, что, скорее всего, да. Но перед ним сидел не любой, перед ним сидел его сын, и кажется, он только что посвятил Семена во что-то очень личное. Впервые за долгое время.

– Ну, по-разному может быть, – аккуратно ответил Семен.

– Катя говорит, она просто скромная и надо быть напористей. Что женщинам нравятся решительные. Только я не понимаю, что в данном случае значит «напористей».

«Чушь Катя говорит», – подумал Семен не без горечи: известие о том, что сын сначала пошел к сестре, а не к нему, расстроило. Но он не мог не понимать: сам виноват. Кажется, утопая в горе, он совсем забыл, что вокруг еще есть люди и что у них жизнь тоже продолжается.

– Уж прости, но я с Катей не согласен, – мотнул головой Семен. – Ну, изобразишь ты перед ней не себя раз, другой, она не в тебя и влюбится. Потом будешь до конца жизни изображать? Или как влюбится, так и разочаруешь? Мне кажется, это самая большая ошибка в начале отношений: дать человеку ложную надежду, что в тебе есть что-то, чего на самом деле нет. Если не собираешься становиться кем-то другим на постоянной основе, то и начинать не стоит. Разумеется, это не значит, что нужно сидеть сложа руки и сдаваться при первой же трудности. Но и перегибать не надо. И вообще, где Катя это взяла? Она же сама женщина…

– Ну вот я и подумал: она же женщина, ей виднее…

Судя по всему, с Катей тоже стоило поговорить. Нормально, а не как обычно.

– А ты Кате звонишь? – спросил Семен.

– Да нет, переписываемся. Ей же звонить бесполезно. Она и на сообщения-то по полдня отвечает. Кстати, она спрашивала про твои руки. Я написал, что намного лучше. Мне кажется, в последние дни у тебя с ними и впрямь хорошо. Да?

Семен перевел взгляд на ладони и понял, что конспирация провалилась: кружку он сейчас держал за ручку и вообще одной рукой. С момента его пробуждения у Дарьи не случилось еще ни одного приступа боли, и он уже начал верить, что они не вернутся. Не то чтобы это совсем его не беспокоило, но быть здоровым все же оказалось куда лучше, чем быть больным. И на память об Эле отсутствие мучений никак не влияло. Наоборот, теперь Семен будто бы видел ее четче и в мыслях чаще возвращался не к ее болезни, а к тому, что было до, и удалось вспомнить так много хорошего. Словно боль была якорем, нет, кандалами, приковавшими его намертво к Элиной могиле, не дававшими сойти с точки, в которой он оказался два года назад.

Впрочем, Дарья все еще относилась к его выздоровлению скептически и продолжала предупреждать, что боль может вернуться. А Семен не спешил спорить и продолжал исправно выполнять все ее рекомендации: делал упражнения и самомассаж, окунал руки в ванночки с травами по вечерам и втирал в суставы мазь. Иначе нужно было признать, что лечение закончено и можно возвращаться в город.

– Получше, да, – пробормотал Семен.

– Поразительно, она все-таки тебе помогла! – воскликнул Алеша. – Знаешь, когда Катя велела везти тебя сюда, я сначала решил, что она шутит. Вроде как мы дошли до отчаяния и предлагаем самые невероятные варианты. Следующий – отправить тебя в невесомость. Ну, ты же знаешь Катю – этот образец здравомыслия и рациональности! И тут такое. Я даже пытался с ней спорить, когда понял, что она серьезна. Однако смотри, она опять оказалась права…

К концу речи, начатой с таким задором, Алеша растерял пыл, а когда замолчал, опустил плечи и вздохнул.

– Алеш, – позвал Семен. – Катя, конечно, молодец, но все это время со мной ты.

Сын невесело усмехнулся.

– Угу.

– Угу. Как свидетельствует опыт, вопреки распространенному мнению, получить стакан воды от детей в старости – это скорее исключение, чем правило. И я не считаю, что ваша с Катей забота сама собой разумеется. Я вам очень благодарен и горжусь вами обоими.

Алеша поморщился, словно похвала была ему неприятна. Отвел глаза. Было очевидно, что развивать эту тему он по какой-то причине не хочет, и Семен, боясь, что на этом их едва завязавшийся разговор и оборвется вообще, попытался ее сменить:

– Как дела с переводом?

– Заканчиваю. В сроки укладываюсь.

– Интересная книга?

– Да.

– Понятно…

– Угу.

Не вышло. Семен помаялся, не зная, о чем еще спросить, но так ничего и не придумал. Алеша поддержать его не спешил. Наступила тягостная тишина. Положение спасла баба Маша. Отдуваясь, она вышла на веранду, тоже с некоторой долей зависти посмотрела на пытающуюся утонуть в луже свинку и опустилась на лавку.

– Что ж, милки, – вздохнула она. – Вы уж простите старую, но обеда сегодня не будет. Не могу я. Тяжко.

Выглядела Мария Анатольевна и впрямь неважно. И Семен приготовился предложить свою помощь, но Алеша его опередил.

– А может, окрошку? Я сам приготовлю, – предложил сын и заглянул на дно кружки, а потом приложил ее к губам и опрокинул, стараясь собрать все до последней капли.

– Ты ж моя прелесть! – умилилась баба Маша. – Касатик мой! Сухота девичья! Ан не перевелись еще настоящие мужчины! А как давно за мной никто не ухаживал!

Алеша подавился последними каплями кваса и закашлялся. Семен кхекнул, делая вид, что в горле запершило: смех так и рвался наружу. Сын кинул на него пронзительный взгляд.

– Вот видишь, – не удержался Семен. – Надо быть самим собой, и твоя женщина мимо не пройдет.

Баба Маша расцвела окончательно.

– Повезло мне с вами, – улыбнулась она. – Семен Александрович, а отнесите-ка Дарьюшке квасу.

Проводив Алешу на кухню и понадеявшись, что баба Маша не доведет его впечатлительного сына до инфаркта (вот уж правда: молодежь! – кокетство от флирта отличить не могут), Семен отправился к Дарье. Сегодня, несмотря на субботу на календаре, у ее забора не было ни одной машины: видимо, потенциальные пациенты не решились в такую погоду покинуть город. Сама Дарья нашлась в саду вместе с Ольгой. Они пили чай за столом в тени яблони и обмахивались самодельными веерами. Завидев Семена, Ольга кивнула и поспешно уткнулась взглядом в свою чашку.

– Квас, – провозгласил Семен, заходя в калитку. Донес банку до стола и поставил с такой гордостью, словно приготовил его сам.

– Да вы ж наш спаситель! – с благодарностью воскликнула Дарья. – Ох, подождите, я вам сейчас тоже чашку принесу. Впрочем, это не чай. Тут нужны кружки! Побольше! Буквально секунду!

И она убежала в дом. Семен неуверенно присел на лавку. Ольга прятала взгляд и явно не горела желанием общаться, да и ему самому не хотелось начинать разговор исключительно приличия ради.

Впрочем, вернулась Дарья довольно скоро. Все получили по полной кружке кваса и тут же принялись пить. Сейчас Семен точно мог сказать, что кваса много не бывает.

Скрипнула калитка, и девичий голос окликнул их. Семен обернулся. За забором стояла Таня. Волосы у нее были заплетены во множество мелких косичек и украшены разноцветными прядями. А рядом с ней подпрыгивала Крися, и ее шевелюра была… ярко-розовой. Как жвачка со вкусом вишни.

– Ух ты! – восхитился Семен. – А это что такое?

– А это баба Галя, наш местный парикмахер, – улыбнулась Дарья. – Она давно на пенсии, но иногда вспоминает рабочие деньки и устраивает девочкам вот такую радость. Танюша, здравствуй. Ты что хотела?

– Здравствуйте, Дарья Андреевна, – откликнулась Таня. – Мама велела молока передать.

– Что б я без вас всех делала? Неси сюда.

Девушка открыла калитку и, старательно не глядя на присутствующих, донесла до стола бидон.

– Как дела, Танюш? – спросила Дарья. – Ты, если что, заходи. Просто так. Хочешь квасу?

– Спасибо, не хочу, – буркнула Таня. – Я пойду. Мама велела быстрее…

И убежала обратно за калитку.

– Я ее чем-то обидел? – неуверенно спросил Семен. – Или она из-за Криси?

– Семен, мир не вращается вокруг вас, – укоризненно посмотрела на него Дарья. – Таня просто очень стеснительная. И порой эта стеснительность больше похожа на невоспитанность или агрессию. Пожалуйста, постарайтесь ей это простить, девочке всего пятнадцать.

– И не думал обижаться.

– Но ведь стеснительность – хорошее качество, – неуверенно возразила Ольга. – Разве нет? Бабушка с мамой говорят… То есть… Скромность ведь украшает женщину… Как в книжках… Если героиня скромна и сдержанна, значит, она лучше других и достойный мужчина обратит на нее внимание. А застенчивость будет признаком неразвращенности… – Оля сама смутилась и добавила совсем тихо: – Как вы считаете, Дарья Андреевна?

Семен с любопытством посмотрел на Дарью. Ну-ка, ну-ка… Что говорят об этом в любовных романах? Та ответила на его взгляд прямо, даже немного с вызовом.

– А вот сейчас Семен Александрович нам и скажет, как мужчины относятся к чересчур застенчивым женщинам и в кого они влюбляются, – решила Дарья.

Семен опешил. Такого подлого перевода стрелок на него он никак не ожидал.

– Боюсь, за всех мужчин я отвечать не могу…

– Ответьте за себя, – улыбнулась Дарья. И в ее глазах Семен прочел явственный интерес. Хм.

– Раз уж вы настаиваете. Моя жена никогда не отличалась застенчивостью, однако уже в день знакомства я точно знал, что мне нужна только она. Я бы сказал, что влюбляются в настоящих и в своих. Но тут возникает встречный вопрос: а нужен ли женщине такой мужчина, как я, и стоит ли кому-то ориентироваться на мое мнение.

– Вы себя недооцениваете.

– Стараюсь быть объективным.

– Иногда вернее спросить мнение окружающих.

– Мой сын сейчас готовит обед для Марии Анатольевны, думаю, она уже определилась в своих симпатиях. А вот Птенчик отдаст голос за меня.

– Голос Птенчика в наших краях имеет огромный вес. Если он отдаст его за вас посреди ночи, то наутро, во избежание повторения столь активной агитации, свои голоса за вас отдадут все.

– И вы тоже?

– А у меня будет выбор?

– Мне казалось, вас не так-то просто заставить сделать что-то против воли.

– Неужели вы думаете, что ради сохранения такой репутации я пойду против собственной совести?

– Да как же я могу о вас подобное думать?

– Теперь я просто обязана выяснить, что именно вы обо мне думаете.

– Только самое лучшее. В конце концов, вы мой лечащий врач, и я вам доверяю.

– Семен, что вы наделали?! Одели меня в белое пальто! Теперь я буду бояться уронить себя в ваших глазах.

– Не бойтесь. В этом случае я просто постираю ваше пальто.

– Кхе, кхе…

Семен с Дарьей одновременно повернули головы к Ольге.

– П-простите, – слегка запнулась она. – Кажется, я поняла.

– Правда? – улыбнулась Дарья. – И что же именно вы поняли?

– Что быть застенчивой неинтересно.

Дарья засмеялась.

– При требующемся для поддержания такого образа количестве энергии коэффициент полезного действия часто бывает несоизмеримо мал, так что затея эта весьма спорная, хотя, конечно, многое зависит от конкретной ситуации. Но есть ли смысл добиваться внимания мужчины и одобрения окружающих, ради которых нужно отказаться от себя? Большой вопрос.

– Но как же… Как же тогда?

– Поверьте, Оля, ваш мужчина мимо вас не пройдет, а добиваться кого-то чаще всего означает себя унижать. Играть нужно на равных, это единственный способ сделать так, чтобы потом не было мучительно больно и невыносимо стыдно. Впрочем, прошу меня простить, что-то я разговорилась.

Семен подумал, что сегодня он похожий разговор уже слышал. Неужто Ольгу волнует то же, что и Алешу? Может, он ошибся и Оля специально разыгрывала рядом с его сыном робость, надеясь так подогреть интерес к себе?

– Простите, Дарья Андреевна, а можно я пойду? – спросила Ольга.

– Конечно. И обязательно приходите, если захочется, я всегда вам рада.

Ольга кивнула ей, попрощалась с Семеном и поспешно ушла.

Семен с Дарьей остались одни.

Дурманил влажный густой воздух. Жужжала пчела. Перешептывались листья яблони. Дарья смотрела на него и улыбалась. Сегодня на ней была желтая косынка с зеленым орнаментом. А карие глаза казались светлее. Как чай. Как квас. Как гречишный мед. Семен глядел в них, и ему снова почудилось, как когда-то на лугу, что кто-то вырезал этот двор из ткани бытия и поместил его вне времени и пространства, и теперь есть только они и этот клочок земли, и если дышать не слишком громко, то так и останется. Не осознавая того, он затаил дыхание…

Где-то заблеяла коза, и резкий звук этот разрушил очарование момента.

Семен вздрогнул.

Сделал глубокий вдох.

И тут же все понял.

Поспешно отвел взгляд.

Дарья перестала улыбаться.

– Пойду прогуляюсь, – тихо сказал Семен и встал из-за стола. – Спасибо за квас, Дарья Андреевна.

Она молчала, когда он уходил.

Луг звенел. Трещал, жужжал, щебетал, переливаясь тысячью голосов. Позвякивал колокольчик вдали: там паслась корова. У столба Семен огляделся и на проселочной дороге свернул направо, в противоположную сторону от Больших Озерков. Алеша сказал, что здесь никто никогда не ходит.

Сердце отбивало чечетку.

Дурак. Старый дурак. Как он все пропустил? Как не заметил, что влюбляется в нее? Как допустил это? И ведь знает, знает, как должен поступить, и случалось уже в жизни так поступать, потому что, разумеется, случалось и влюбляться, но почему же раньше он делал это легко и даже с радостью, точно зная, что все быстро успокоится и пройдет, а они с Элей останутся, и это главное, а теперь же…

Семен остановился. И Эля остановилась перед ним. Улыбнулась грустно, но понимающе. Приложила невесомую бестелесную ладонь к его щеке, и Семен по привычке ткнулся в нее губами. Какой была ее кожа на вкус и запах? Он еще помнил: тонкие слегка шершавые ладони, длинные пальцы без колец, коротко стриженные ногти без лака. На ночь Эля мазала руки кремом, и тогда они пахли слегка приторно. Он еще помнил, каково это – быть с ней, прикасаться к ней, любить ее. И именно поэтому всю их совместную жизнь так легко закрывал глаза на других женщин, что встречались на пути. Ведь была Эля. Ведь она ждала его. И он не мог и не хотел предать, сделать больно, и тем более потерять ее по своей вине. А теперь Эли не было. Нигде. И опереться нужно было на прошлое, которое больше не могло повториться. И к великому стыду Семена, их с Элей прошлого ему оказалось недостаточно.

Эля взглянула вопросительно.

– Прости меня, – просипел Семен. – Ты все еще моя жена. Я не забыл и не забуду.

«Я всегда буду твоей женой», – прошелестели в ответ луговые травы.

Семен болезненно зажмурился на мгновение, а потом стремительно пошел дальше, не обращая внимания на струящийся по лицу пот.

Минут через пятнадцать дорога резко вильнула и вывела Семена к густому ельнику. Он скрывал притаившееся за поворотом, поэтому Семен не сразу понял, где оказался. Он сделал еще несколько шагов, и взгляд наткнулся на что-то сереющее между двух елочек.

Надгробие.

Семен замер и огляделся.

Они стояли среди стволов: могильные плиты с советскими звездами, надгробные камни с едва различимыми надписями, деревянные кресты. Какие-то совсем заброшенные, поросшие травой, выцветшие, покосившиеся. Какие-то ухоженные, прибранные.

Старое деревенское кладбище.

Семен никогда не считал себя трусом, но сейчас оробел. В ельнике было куда тише, чем на лугу, и намного прохладнее, словно откуда-то веяло холодом. Казалось, все здесь спит и не желает быть потревоженным. На городском кладбище вечно кто-то суетился, и там Семен никогда не ощущал себя в каком-то особом, оторванном от жизни месте. Тут же…

Почудилось, что его во второй раз за день вырвали из реальности. Только если в прошлый было тепло и хорошо и желалось момент длить и длить, то сейчас стало по-настоящему жутко и задержать дыхание захотелось уже по иной причине. Каким-то чутьем Семен понял: ему не следовало сюда приходить, потому что это место давно не принадлежало миру живых, а он еще был живым. Здесь, в тишине, между могил и высоких елей, спала смерть – могущественная и неотвратимая, – и возможность взглянуть ей в глаза – возможность, в этот момент показавшаяся близкой реальностью, – ужаснула Семена. Он еще не был готов. Нет, нет, нет…

А ведь именно это он и пытался сделать последние два года – умереть вместе с Элей. Умертвить в себе и чувства, и желания. Но здесь, в Малых Озерках, где он едва не стал свидетелем смерти Коли и Криси, где снова получил возможность выйти в поле, увидеть и услышать птиц, поговорить с кем-то об Эле и о себе, здесь, где с ним общались не как с инвалидом, пережившим горе, а как с обычным человеком, – здесь жизнь вспомнила о нем и предъявила на него свои права. И настало время сделать выбор.

Семен выдохнул и, стараясь ступать как можно тише, сделал шаг назад, потом еще, вышел из ельника и направился обратно. Сердце отчаянно колотилось. Через пару метров не сдержался и обернулся. Все было тихо. Смерть продолжила спать среди мохнатых ветвей и надгробий.

«Что жизнь, что смерть – обе свое возьмут, а торопить их не надо», – сказала баба Маша.

Смерть отпустила его, потому что еще не пробил назначенный час. А в том, что она придет за ним в нужный момент и ни секундой позже, нет смысла сомневаться. И наверное, именно это заставило Семена окончательно ощутить жизнь в себе и вокруг себя. И возрадоваться ей.

Он жив. И, несмотря ни на что, это прекрасно.

Семену захотелось побежать, и он побежал. Он бежал, и ветер сдувал слезы с глаз.

У столба, знаменующего начало деревни, Семен снова остановился. Не хотелось рубить сплеча и не хотелось, чтобы кто-то видел его в таком возбужденном состоянии. Требовалось успокоиться. Он глянул в сторону Больших Озерков. Хлопнул по карману хлопковых штанов, где привычно лежал кошелек. Оценил самочувствие и шансы пройти большой путь. И решил, что осилит. Им всем определенно захочется еще квасу, а запасы бабы Маши не бесконечны. И еще ему нужно купить блокнот и ручку. И возможно, курабье.

Семен вернулся через три часа. За это время в Малых Озерках ничего не изменилось. Казалось, что изнывающая от духоты деревня вымерла. Он прошел до участка Дарьи и толкнул калитку. Постучал в распахнутую до упора дверь на веранде. Дарья вышла почти сразу: сосредоточенная и ко всему готовая, – а увидев его, заметно расслабилась.

– Гостинцы, – возвестил Семен и приподнял, демонстрируя, пакет. – Я хотел купить для вас мороженое, но шансов донести его не было никаких. Квас теперь тоже теплый, но его можно поставить в холодильник. Светлана из магазина передает вам привет. Сказал бы, что пламенный, но для этого слишком жарко.

– Вы с ума сошли, – округлила глаза Дарья. – Так можно заработать тепловой удар! Подождите, я дам вам воды! Или молока! Чего хотите?

– Со мной все хорошо, – поручился Семен. – Правда.

Уже почти убежавшая в дом Дарья остановилась, обернулась и внимательно посмотрела на него. Потом на его руки.

– Правда, – шепотом повторила она.

Семен улыбнулся. За прошедшие три часа он успел додуматься до одной важной вещи: если ему что сейчас и нужно, то просто начать дышать и не ненавидеть себя за это. Теперь он точно знал, что Эля поймет, потому что осознал и такое: будь наоборот, умри он, он бы точно ее понял. Более того, он бы страстно желал, чтобы она снова начала дышать.

А что касается Дарьи… Она врач и давала клятву помогать каждому, а он ее пациент, и лишь поэтому она принимает участие в его жизни. Но впервые за два года он наслаждался чьим-то обществом, а разве может быть что-то плохое в безобидных беседах? Влюбился… бывает. Это не причина заходить дальше. Да и Дарья повода не давала…

«Совместные завтраки моя клятва не включала», – вспомнилось некстати. Но нет, вряд ли она имела в виду что-то подобное.

– Я отменяю мазь, – решила Дарья. – Но массаж и ванночки пока делайте.

Семен улыбнулся шире.

– Хорошо. Правда, я очень нерадивый пациент. Едва почувствую себя лучше, сразу забываю о лечении. Так что вы уж проследите за мной.

– Обязательно, – серьезно пообещала Дарья, а потом сбросила с себя оцепенение и снова развела бурную деятельность: – Да давайте уже квас! Сядьте! Сейчас принесу воды! А ведь я хотела предложить вам прогуляться до Больших Озерков со мной. Как раз собиралась. В такую погоду у меня там всегда есть работа.

– За чем же дело встало?

– Второй раз за день?!

– Не так уж и далеко.

– Вы ужасный пациент, Семен! Ночной кошмар любого врача!

Дарья ушла в дом и вернулась с полной кружкой холодного молока.

– Не волнуйтесь, я прокипятила, – заверила она.

Семен бы сейчас запросто принял из ее рук что угодно. Рискованное, ненормальное доверие. Но в этот момент он чувствовал себя слишком хорошо, чтобы усомниться в ней.

– Могу я предложить вам устроить экскурсию на луг завтра утром? – спросил он.

– Я прошу вас об этом: предложите мне.

Семена снова наполнило тягучим ощущением радости, пусть слегка горчащим оттого, что его причиной была не Эля. Но сейчас он мог с этим справиться.

– Дарья Андреевна! – послышался крик со стороны калитки.

Дарья поспешно выглянула в дверь и застыла. Заинтересовавшись, Семен тоже привстал со стула и посмотрел в окно. И едва не выплюнул очередной глоток молока.

Возле калитки стояла девушка. У нее были по-мальчишески короткие волосы ярко-синего цвета. Они переливались на солнце, напомнив Семену крыло сороки.

Наверное, поэтому ему потребовалось время, чтобы понять, кто перед ним.

– Дарья Андреевна, как вам?! – с восторгом спросила девушка и покружилась. Затылок был выбрит.

– Отлично, Оля, – выдохнула Дарья.

– Мне идет?

– Очень.

А ведь ей действительно шло! Семен попытался спрогнозировать реакцию Алеши и не смог. Снял бы кто для него их встречу на видео! И Кате стоит выслать фото этой скромницы и послушать, что она скажет теперь.

– Спасибо, Дарья Андреевна! – воскликнула Оля. – А я схожу в Большие Озерки на озера искупаться! Я с Лешей буду! Не беспокойтесь!

И умчалась по направлению к дому Лидии Михайловны.

На веранде стало тихо. Дарья медленно повернулась к Семену. На лице ее читалось ошеломление наивысшей степени.

Семен сжал губы. Прикусил язык. Ощутил, что его раздувает, как шарик, и тогда не выдержал и расхохотался. Отставил кружку, чтобы не разлить, и схватился за край стола.

– Смеетесь? – грозно спросила Дарья. – Весело вам, да, Семен Александрович?! Ах, какая уморительная ситуация! А обо мне вы подумали? Как прикажете объяснять это ее родным?!

Семен представил сцену воссоединения семьи, и его накрыло новым приступом гомерического хохота. Дарья осуждающе смотрела на него. Потом хихикнула. Потом хихикнула дважды. А потом тоже рассмеялась, и они еще долго не могли остановиться.

Сумерки принесли прохладу. Наконец-то подул легкий ветерок, и дышать сразу стало легче. Дарья сидела в саду под яблоней и слушала лес. Лес молчал, и это не могло не радовать. Со стороны забора раздались шаркающие шаги и знакомое пыхтение. Дарья улыбнулась, поднялась со своего места, прошла к калитке и гостеприимно распахнула ее.

– Добрый вечер, Мария Анатольевна, – поприветствовала она с искренней теплотой. – Заходите, выпьем чаю.

Но баба Маша остановилась у калитки и дальше не пошла. Птенчик уселся рядом, дожидаясь команды. Дарья напряглась. Все свидетельствовало о том, что Мария Анатольевна пришла говорить серьезно, а этого сейчас совсем не хотелось.

– Насиделись мы за сегодня, – сказала баба Маша. – Прогуляться вот вышли, ноги размять. Да и заодно тебе сказать: поберегла бы ты свое сердце, Дарьюшка, разве не знаешь, что оно заживает дольше и тяжелее, чем любая рана? Одна ведьма с разбитым сердцем у нас тут уже есть, на что нам вторая?

Исполненный до того покоем вечер тут же утратил всю безмятежность. Дарья нахмурилась.

– Спасибо за совет. Я его обдумаю, – тихо ответила она.

Старуха покачала головой.

– Сама, значит, разберешься. Ты третья на моем веку, и все вы талдычите одно и то же. Не жаль тебе ни своего сердца, ни той, что придет после тебя.

Дарья сглотнула.

– Почему вы считаете, что все закончится плохо?

– А ты уже придумала, как все ему объяснишь?

– Ему не обязательно знать.

Баба Маша коротко и глухо рассмеялась и замолкла. Узкие бескровные губы сложились в полоску и совсем пропали с лица.

– А как в город он тебя позовет, да даже не насовсем, а так, на денек, ты ему что скажешь? – после недолгого молчания спросила она. – Ну раз скажешь, второй скажешь. А на третий? Рано или поздно ты все ему откроешь, и что почувствуешь, когда он назовет тебя сумасшедшей? Прочувствуй это сейчас, Дарья, хорошенько прочувствуй. Захотелось тебе погреться у мужского плеча, ну так вон Костик сколько на тебя заглядывается, его ж только помани…

Дарья промолчала. Баба Маша покачала головой.

– Не злись на меня, девочка, я же все понимаю. Я тебя жалею…

– Ничего вы не понимаете, Мария Анатольевна, – тихо, но уверенно перебила Дарья. – Иначе бы Костю мне не сватали. Никогда рядом с чуждым тебе человеком хорошо не будет, согреть может только свой.

– Дарья!

Баба Маша сделала было шаг вперед, но калитка шумно захлопнулась перед ней, и сам по себе опустился засов. Откуда ни возьмись появилась черная кошка, прошлась по забору, громко мяукнула, вызвав этим недовольство Птенчика, и спрыгнула на землю рядом с Дарьей.

– То есть как договориться с главой сельсовета, чтобы тебе здесь врачевать разрешили, так баба Маша помоги. А теперь вот так! – вскинула подбородок Мария Анатольевна.

– За ту помощь я вам всегда буду благодарна.

Старуха нахмурилась, а потом выдохнула резко и продолжила уже спокойно:

– Гордая… Не серчай, Дарья, я не со зла. Прости за Костю. Ты мне как дочь, не хочу тебя в слезах видеть.

– А хоть раз меня тут кто в слезах видел?

– Чего не было, того не было, – согласилась баба Маша. – Потому-то Рита тебя и выбрала.

Дарья прикрыла глаза.

– Вот и не увидите, – пообещала она.

Мария Анатольевна посмотрела на нее с жалостью.

– Дарьюшка, – позвала она, – ты ведь и сама все знаешь.

– Не хочу я ничего знать, – прошептала Дарья фразу, услышанную не так уж и давно. Уже когда ее произнес Семен, она поняла: человек, который так говорит, и правда все уже знает.

– Все равно тебе до себя, так хоть его побереги, – прибегла к последнему аргументу баба Маша.

Дарья вновь ничего не ответила. Потом развернулась и пошла в дом, и кошка последовала за ней. Старая яблоня заскрипела ветками, и в их движении почудилась угроза.

– Даром что ведьма, все равно баба, – беззлобно пробурчала Мария Анатольевна и хотела было сплюнуть на землю, но еще раз глянула на дом и передумала. – Да и я не лучше. Тьфу ты.