А леса у нас тихие

Глава 16

Алеша уехал ранним утром в среду. Обещал разобраться с делами и вернуться в пятницу или субботу.

Семен проводил сына, проследил от калитки, как машина скрылась за поворотом в конце улицы, и пошел следом на луг – прогуляться.

Эля пристроилась рядом, зашагала в ногу.

Теперь она являлась ему реже, наверное, потому, что он сам перестал постоянно искать ее рядом с собой. Но каждый раз Семен приободрялся. С некоторых пор образ Эли стал светлее, чище, благостнее, словно на самом деле до этого момента боль мешала помнить и любить ее, а не помогала. И тот огромный мир в нем, что принадлежал только им двоим и после Элиной смерти обратился в черную дыру, поглощающую все, что составляло жизнь Семена, все его мысли и чувства, все его время, все прошлое, настоящее и будущее, – этот мир тоже просветлел, наполнился теплом и встал на полку памяти, словно стеклянный шар, внутри которого теперь легко было разглядеть всю их совместную жизнь. И воспоминания обо всем, что у них было, что они дали друг другу, и благодарность за это, вновь, как и при жизни Эли, стали Семену мощной опорой и поддержкой, монолитным фундаментом, прочнейшей тростью, опираясь на которую он мог идти дальше.

«Я всегда буду твоей женой», – сказала Эля. И в их мире она действительно навсегда осталась его женой. Как и он навсегда остался ее мужем.

Семен все так же скучал по ней и грустил о ней, но теперь точно знал, что она – вечна, и от мыслей об Эле нынче становилось только теплее.

Семен понятия не имел, как эта перемена устроена, но и не хотел разбираться в этом. Месяц назад он полагал, что его задача – хранить свое горе и не дать ему утихнуть; а теперь горе перестало терзать его, и это принесло облегчение и, кажется, лишь сблизило с женой.

А по возвращении к бабе Маше Семена застал сюрприз: на веранде, там, где обычно сидел Алеша, нашлась Дарья. Семен впервые видел ее такой радостной, даже скорее счастливой. То и дело порывисто вздыхая, она вращала за ручку стоящую перед ней кружку и улыбалась, слишком взволнованная, чтобы пить предложенный чай.

– Доброе утро, – поздоровался Семен и присел рядом. – Что-то случилось?

– Олег звонил, – поделилась Дарья. – Егор вышел в переходную фазу. Температура упала вчера днем и уже не поднималась, он ест, пульс и дыхание в норме. Совсем расслабляться рано, но это очень хорошие новости: организм отошел после операции и начинает восстанавливаться. Главное, чтобы ничего не случилось, а случиться может что угодно. Но все равно…

На глазах ее выступили слезы, и она быстро промокнула их рукавом кофты.

– Я уже сходила к Анатолию, рассказала ему. Теперь вот зашла к Марии Анатольевне. Простите, не могу…

Она снова отерла слезы и отвернулась к окну, приложив кулак ко рту.

Это были слезы радости. Семен и сам был близок к тому, чтобы заплакать от облегчения. И на его взгляд, стыдиться тут было абсолютно нечего. Мария Анатольевна подошла к Дарье, обняла, и та с готовностью прижалась к ней, как прижимаются дети к матери или бабушке.

– Что отворачиваешься, глупая, – вздохнула баба Маша. – Не гневи Бога, не запрещай себе радоваться.

– Рано еще радоваться.

– Нормально уже, иначе бы не позвонил тебе твой.

– Он не мой…

– Твой – не твой, главное, что мальчонку с того света вытащил. Как теперь благодарить?

– Врачи не за благодарность работают, – прошептала Дарья, и старушка гортанно рассмеялась.

– Не тебе мне сказки рассказывать. Ладно уж, сами сладите. А ты, Семен Александрович, что ж не кушаешь? Встаешь ни свет ни заря, так хоть в остальном порядок не нарушай.

Семен послушно потянулся к тарелке с оладьями.

– Руки помойте, – как бы между прочим напомнила ему Дарья и поправила косынку, сбившуюся во время объятий с бабой Машей.

Пришлось подчиниться. Уже у рукомойника Семен подумал, как опасны женщины: никак с ними не забалуешь, все исподволь командуют, аккуратно так, что сначала сделаешь, а потом поймешь, почему сделал. Жить с сыном в этом плане и то было проще.

В обед позвонил Алеша.

– У тебя все нормально? – отчего-то напряженно спросил он.

– Ну да, – удивился Семен. – Тишь да гладь. Ты же получил мое сообщение про Егора?

– Да, получил. И я очень рад. Пап, ты там поосторожнее…

– Почему?

– Не знаю. Как-то муторно на душе. Как выехал с проселочной дороги, сразу назад потянуло. Ладно, не бери в голову, наверное, просто давно тебя одного не оставлял, вот и беспокоюсь.

– Не беспокойся, я уже взрослый мальчик. Ты до издательства доехал?

– Да, как раз тут.

– Тогда просто волнуешься перед встречей. Алеша, слушай меня. Ты у меня молоток, и уж ты-то точно знаешь, сколько усилий потратил на этот перевод, и знаешь, что сделал все, что мог, а чего не сделал, того и не мог. Все, успокаивайся. Я мысленно с тобой. Напиши потом.

– Спасибо, пап.

– Всегда пожалуйста. Не забудь привезти мне очки и атлас, ладно?

– Помню.

– Все хорошо будет, слышишь?

Но даже после всех заверений Алеша еще пару раз кидал Семену сообщения с просьбой подтвердить, что тот жив и здоров.

Деревня же тем временем стряхнула уныние. Анатолий быстро разнес благодатную весть по соседям, а те понесли ее дальше. Кое-кто заходил к Дарье за подробностями, и, сколько бы знахарка ни твердила, что радоваться и успокаиваться еще рано, улыбалась она с таким облегчением, что никто ей не верил.

И спроси кто жителей, как организовался праздник, те бы вряд ли смогли ответить. Все сложилось стихийно, само собой. Люди шли к дому бабы Маши и оставались там, туда же подтянулись Анатолий с детьми, а потом на столе появилась еда. Пришел и дед Геннадий, относившийся к Семену очень благосклонно с тех пор, как получил бинокль обратно в целости и сохранности да еще и с пакетом конфет в придачу. Он принес аккордеон; второй достал сосед бабы Маши, Лаврентий Палыч, и вместе они сели на лавку и разжали меха…

Это было по-настоящему семейное, громкое, веселое торжество, люди не стесняясь обнимались и плакали, танцевали и пели. Шестеро детей Анатолия и Людмилы – как пояснили Семену, старший мальчик учился в колледже, летом работал в городе и в деревне почти не появлялся – тоже сидели за столом, радовались вместе со всеми, ведь взрослые смеются и спокойны, а значит, все вновь хорошо и можно не бояться. И даже застенчивая Таня подхватила песню, начатую женщинами. Голос у нее был очень красивый.

Дарья тоже пришла. В танцах не участвовала и пела беззвучно, едва шевеля губами, но Семен видел: здесь она давно уже своя.

День клонился к вечеру, темнело, но никто не думал расходиться. Завязались разговоры. Дети выбрали Семена в качестве самого интересного взрослого среди присутствующих и заставили рассказывать истории. Пришлось по очереди припомнить все имевшиеся за плечами сезоны. Впрочем, дети, кажется, воспринимали его рассказы как необычные сказки, и в какой-то момент Семен позволил себе привнести фантастический элемент, чем сразу заслужил еще большие любовь и уважение. Занятый тем, чтобы им угодить, Семен едва не пропустил момент, когда Дарья встала из-за стола и, стараясь остаться незамеченной, поспешила к калитке. Семен пригляделся: за забором стоял мужчина. Ему было около сорока, он был хорошо сложен и вид имел ухоженный. Судя по одежде – приехал из города.

Дарья вышла за калитку, что-то сказала, он ответил, и они вместе направились в сторону ее дома.

Семен пропустил очередной вопрос от сидящей рядом с ним Криси. Потяжелело в груди, и голоса вокруг стали глуше и слились в единый шум.

Он был абсолютно уверен в личности того, с кем ушла Дарья.

Конечно, можно было предположить, что это просто пациент, приехавший во внеурочный час, или второй брат – родной или двоюродный, но Семен видел, как Дарья перестала улыбаться, когда заметила «гостя», и как пряма была ее спина, пока она шла к калитке.

«Мы прожили вместе пять лет. Я собиралась выйти за него замуж и провести с ним жизнь».

Как давно это было?

Что он тут забыл?

Обсудить состояние Егора по телефону оказалось недостаточно?

Крися раз за разом повторяла какой-то вопрос, дергая его рукав. Семен осторожно высвободил кофту из пальцев девочки.

– Идите поиграйте, – попросил он. – Мне нужно уйти.

– А можно с вами?

– Нет, Крися.

– А почему? Я хочу с вами!

– Крися, пожалуйста.

– Криська, иди сюда, – позвал Коля. – Дядя Семен вернется и потом нам дальше расскажет. Давай в прятки.

Семен благодарно улыбнулся ему.

Двор бабы Маши ему вроде бы удалось покинуть так же незаметно, как и Дарье. Пробираясь темной улицей, Семен клял сам себя на чем свет стоит. Идти за ней было глупостью, громадной и непозволительной, – но он не мог заставить себя остановиться. Решил: убедится, что все нормально, и вернется. Сделает все, чтобы остаться незамеченным. Будет помнить, что никто его не звал. И разумеется, не станет заходить и мешать разговору. И вообще мешать чему-либо. Он лишь удостоверится, что у Дарьи все хорошо и ей не нужна помощь. Он…

Рядом с забором стояла машина. Во дворе Дарьи никого не оказалось, но дверь в дом была открыта, и из окна гостиной лился свет. Семен помаялся возле калитки, не выдержал и зашел во двор. Стараясь ступать как можно тише, он обошел дом и остановился под освещенным окном. Из распахнутой форточки донесся разговор. Семен прислонился спиной к стене, откинулся на нее затылком и замер, боясь вздохнуть слишком громко.

– …так зачем теперь приехал? – услышал он голос Дарьи.

– Посмотреть на тебя, – ответил Олег. – Я услышал твой голос и понял, что должен тебя увидеть. Но всю неделю держался как мог, а сегодня утром… Даша…

– Прекрати!

– Да послушай же ты меня!

– Одиннадцать лет…

– И все это время я помнил о тебе.

– И ни разу не позвонил.

– Ты сбежала!

– У тебя был мой адрес.

– Ты сделала все, чтобы я им не воспользовался!

– А что теперь изменилось?

– Теперь мне кажется, что я ошибся.

– Да ты с ума сошел! У тебя жена и двое детей!

– Ты что, следила за мной? Даша?!

Она ничего не ответила, послышался неразборчивый шорох. Что-то происходило в гостиной, что-то, о чем Семен думать не хотел, но он не слышал, чтобы Дарья сопротивлялась, а значит, нужно было развернуться и уйти, оставить их одних…

– Отпусти меня! – вдруг закричала она, и Семен подобрался. – Прекрати! Езжай домой, к семье! Уезжай, прошу… Я не хочу…

– Врешь.

– Я тебе никогда не врала! Впрочем… – Что-то неуловимо изменилось, и следующую фразу Дарья произнесла уже уверенно и спокойно: – Ты спас Егора, и, как я и обещала, за мной долг. Если хочешь спросить его в постели, то вправе это сделать.

– Господи, да ты и впрямь ненормальная! – воскликнул Олег. – Ты вообще понимаешь, что говоришь?

– Более чем.

– Ты точно сумасшедшая, Даш! Знаешь, спасибо, что тогда ушла и ничего у нас не вышло!

– Так мы идем в спальню?

Послышался звук тяжелых быстрых шагов. Семен вжался в стену. Олег едва ли не бегом выскочил из дома и бросился прочь по садовой дорожке. Громко хлопнул сначала калиткой, потом дверцей автомобиля. Взвизгнули шины, машина сорвалась с места и уехала, подняв за собой пыль. Но та быстро улеглась, и все снова стало тихо, лишь со двора бабы Маши все еще доносились музыка и приглушенный гомон, да где-то раздавался писк молодой совы.

Семен закрыл глаза, сделал глубокий вдох и, не позволяя себе ни о чем задуматься, пошел в дом.

Дарья нашлась в гостиной. Сидела на диване, обхватив себя руками, и раскачивалась взад-вперед. Отчего-то сразу бросилось в глаза, что на ней нет косынки. Резинка, которой она собирала волосы в пучок, была наполовину стянута. Волосы у Дарьи оказались густые, гладкие, темные, будто шелковые. Она подняла на него глаза: совершенно безумные. И Семен испугался. Он не знал такой Дарьи. Он привык, что она сдержанна, спокойна и рассудительна. Привык, что она всегда знает, что делать, и никогда не поддается панике, а даже если и случается ей удариться в эмоции, быстро приходит в себя. Он уже привык опираться на нее. На эту Дарью нельзя было опереться, потому что сейчас она сама могла сломаться в любой момент. Ибо этот взгляд он тоже знал: такой бывает, когда мучительно болит разодранное в клочья сердце.

– Дарья, – позвал он тихонько. – Простите меня, прошу вас… Но, может, я могу чем-то… Дарья…

Она сжалась и замычала. Семен неуверенно потоптался на месте. Он уже пришел, и уйти теперь было бы еще хуже, но что делать, он не представлял. Укрыть пледом, попытаться разговорить, напоить чаем? Наверное, все это и правда было бы к месту. Но, глядя на Дарью, Семену хотелось и казалось единственно верным сделать совершенно другое. И он сел рядом и обнял ее, прижал к себе, ткнулся губами в волосы, зашептал что-то бессвязное и глупое. Дарья не стала отстраняться. Наоборот: приникла к нему и затихла. Сквозь тишину ночи до них доносились музыка и голоса. Наконец замолчал совенок, и где-то поблизости вдруг запела садовая камышовка. В середине августа ее песня зазвучала как небольшое чудо. Дарья дышала Семену в ключицу, от ее дыхания кожа покрывалась мурашками и становилось жарко. Дарья была упоительно живой. Близкой. Она отзывалась в нем, и Семен не находил в себе ни сил, ни желания этому противиться.

Наверное, поэтому, когда она подняла голову и потянулась к его губам, у него не возникло даже мысли не ответить.

А потом они оба сошли с ума.

Это было что-то почти животное: сумасшедшая потребность, от удовлетворения которой зависели, как тогда показалось, и его, и ее жизни. Быть может, следовало все-таки задуматься и остановиться, но в этот момент Семен не нашел ни одной причины сделать это. Откинуть все, отринуть, остаться без прошлого и без будущего, жить только этим мгновением, ощутить наконец чьи-то губы, чьи-то руки, которые нуждались в нем так же, как он в них. Почувствовать горячее сбитое дыхание на своей коже, слышать судорожные вздохи, тихие стоны. Все это было более чем осязаемо, все это воскрешало его. Живое тело под его ладонями, горячая кожа и сумасшедшее, непередаваемое ощущение близости другого человека, которому ты сейчас так нужен и который нужен тебе.

Дарья, на секунду прервавшись, прошептала, задыхаясь, ему в губы:

– Иди за мной.

И, продолжив целовать, потянула за руку, поднялась и вслепую, на ощупь повела в коридор. Кажется, они сбили что-то по пути. Потом Дарья толкнула спиной дверь, и они оказались во мраке ее спальни, а спустя еще несколько шагов Семен нащупал коленом кровать. Испытал прилив острого счастья оттого, что пальцы слушаются и осязают и что он может сделать все, что сейчас нужно и так хочется сделать. Пока он раздевал Дарью, она помогала раздеться ему, подставляя шею и грудь под поцелуи. Она не отрывалась от него ни на секунду, но Семен и не стал бы просить об этом. Любая остановка была равносильна смерти.

А потом захотелось нежности. Такой, чтобы до задыханья, до слез, до свистящего «не могу больше». И это тоже пришло к ним почти одновременно и тоже получилось. Страсть, расплескавшись, переросла в благодарность, а благодарность едва ли не в любовь. Пусть недолгую, пусть эфемерную, но воистину воскрешающую.

После они лежали, переплетясь. Двигаться не хотелось, и думать не хотелось, и не хотелось, чтобы ночь закончилась и настало утро. Семен наслаждался упоительным ощущением живого теплого неслучайного человека рядом, и тем, как Дарья дышала ему в шею, и как ее пальцы перебирали короткие волосы у него на затылке, и как спокойно вздымалась ее грудь. И тем, как она уснула, продолжая его обнимать.

Он уснул следом.

Так и не задумавшись о том, что будет утром.

Разбудил Семена щекотавший веки солнечный лучик. Он поморщился, дернул плечом и ощутил, что не один в постели. И первая мысль была: «Эля!»

Семен открыл глаза.

Дарья спала рядом, лицом к нему. Черные волосы рассыпались по подушке, щека покоилась на сгибе его локтя.

Сердце болезненно сжалось. Не Эля.

Семен сглотнул и попытался собраться. Нельзя сейчас думать об Эле. Нельзя так обижать женщину, с которой он провел ночь.

Однако не думать об Эле Семен не мог. Он обвел взглядом комнату. Эля стояла в изножье кровати и, заметив, что он увидел ее, с одобрением кивнула. И исчезла. Семен подался вперед, словно надеялся поймать ее в воздухе, удержать… Почувствовав его движение, заворочалась, просыпаясь, Дарья. Открыла глаза. Пару секунду смотрела на него, видимо пытаясь восстановить в памяти предшествующие этому утру события, потом улыбнулась. Сдержанно. Был в ее улыбке то ли немой вопрос, то ли предложение: реши сам, что будет дальше. Реши, а я приму.

– Привет, – сказал Семен самую большую банальность, которую только можно было сказать. Увы, иного на ум не пришло.

Она улыбнулась чуть теплее.

– Привет.

Заигравшийся солнечный лучик перебежал с волос ей на лицо, и Семен с удивлением обнаружил, что у Дарьи есть веснушки. Их было совсем немного, но почему-то раньше он их не замечал. Наверное, потому, что ни разу еще не видел ее лицо так близко, а теперь вот бросилось в глаза, и даже его дальнозоркость не смогла их скрыть. Дарья тоже заскользила взглядом по его лицу, изучая.

Или теперь уже Даша? Можно или нет?

– О чем думаешь? – спросил Семен.

Она засмеялась, веснушки ожили и сделали ее в разы красивее.

– Пытаюсь понять, почему мужчины уверены, что секс – это повод перейти на «ты».

О как! Семен опешил на мгновение, а потом вспомнил все, что уже успел о ней понять, и ответил с иронией:

– И часто вы, Дарья Андреевна, спите с теми, с кем и после на «вы»?

– Ой, да прекрати! – закатила глаза Дарья, перевернулась на спину и потянулась, выгнувшись и запрокинув руки назад, но тут же опомнилась и не без смущения натянула одеяло на грудь. Чувство восхищения вступило в схватку с угрызениями совести. Восхищался Семен и Дарьей, и ситуацией в целом. Оказывается, он едва ли не забыл уже, каким наслаждением может быть вот так лежать в постели после пробуждения, говорить, шутить. И судя по всему, он безумно соскучился по этой возможности.

По возможности быть с кем-то, кому сердце обрадуется поутру.

«Как много тех, с кем можно лечь в постель, как мало тех, с кем хочется проснуться…»[9]

– Даша, – прошептал Семен. – Даша.

И мягкая теплая «ш» так приятно и по-родному легла на язык после грозной «р». Семен ощутил, как его рвет на части: можно ли любить двух женщин одновременно? Можно ли полюбить после месяца знакомства? Но ведь тридцать лет назад ему понадобилось всего полчаса разговора с Элей, чтобы понять, что нужна ему только она. Но даже если это была не любовь, то что-то, что заставляло заново полюбить саму жизнь. И желание жить, любить и быть любимым сцепилось с желанием остаться верным Эле. И оказалось, что они одинаково сильны.

Каково это – быть двоеженцем?

– Так, – сказала Дарья. Нет. Даша. Очень хотелось позволить себе к этому привыкнуть. – Так, ты должен пообещать мне, что не станешь слишком волноваться и не попытаешься умереть прямо в моей постели. Этого удара моя профессиональная гордость не перенесет.

Семен выдохнул. Вот теперь это снова была стопроцентная она.

– Со мной все хорошо.

– Отлично. Момент второй: ты на венерические давно проверялся? А то мы не предохранялись.

Семен рассмеялся. Что ж, судя по всему, врач – он и в постели врач. А на что он рассчитывал?

– В последний раз незадолго до смерти Эли. Я сдавал для нее кровь. А потом я ни с кем и никак. Это успокаивает?

– Не полностью, но да.

– Даш, сразу, я не…

– Не волнуйся, – вздохнула Дарья. – Во-первых, я поняла, а во-вторых, мне до овуляции еще полмесяца, иначе я бы в любом случае уже бежала сломя голову в Большие Озерки. Вот обрадовалась бы Марина…

– Это кто?

– Фармацевт. Через час обе деревни были бы в курсе, что у меня есть личная жизнь. Через два – весь район.

– О…

– Не переживай, подумали бы не на тебя.

Семен приподнял бровь. И после такого заявления он не должен переживать?

– А на кого?

– А ты как думаешь?

– Не берусь гадать.

– На Костю. – Дарья вздохнула и прикрыла глаза. – Он уже несколько лет предлагает мне сойтись. И все об этом знают. Поначалу он свято верил, что его затея обязательно увенчается успехом, и своих намерений особо не скрывал.

– Я не стану…

– Я знаю.

– Даша, почему я, а не он?

Она улыбнулась. В глазах отразилась нежность, и Семену нестерпимо захотелось ее поцеловать.

– Потому что Костя отругал бы меня за истерику, а не готовил бы мне ужин. И прилюдно прогнал бы мать и бабушку Ольги, не задумавшись о моей репутации. А еще ему никогда не станет жалко зайчика на картине. Этого достаточно? А теперь дай-ка я послушаю твое сердце.

И Дарья – Даша! – приподнялась на локте и положила ухо ему на грудь. Щека у нее была почти горячей. И ладонь, что легла рядом, тоже. И это, и тяжесть ее тела были неизмеримо приятны.

– Далеко до поэзии, да? – поинтересовался Семен спустя полминуты.

– У тебя самое поэтичное сердцебиение, что я встречала, – тихо ответила Дарья, устраиваясь поудобнее и тем самым давая повод решить, что забота о его здоровье была лишь предлогом, чтобы обняться. Он положил ладонь ей на спину.

– И в каком размере бьется?

– Анапест.

– О-о-о. Хороша эта женщина в майском закате, шелковистые пряди волос в ветерке, и горенье желанья в цветах, в аромате, и далекая песня гребца на реке…

Семен замолчал, и Дарья недовольно хлопнула ладонью по его груди.

– Продолжай!

Сложно было не подчиниться. Как же там… Ах да…

– Хороша эта дикая вольная воля; протянулась рука, прикоснулась рука, и сковала двоих – на мгновенье, не боле, – та минута любви, что продлится века[10].

Дарья засмеялась. С явным удовольствием потерлась щекой о его грудь. И Семен потянулся было второй ладонью к ее волосам, но…

…в дверь дома заколотили. Дарья подскочила: в первое мгновение Семен решил, что от испуга, но потом понял – в готовности! – сорвалась с постели, быстро и теперь уж совсем не стесняясь его, собрала разбросанную вокруг кровати одежду, надела, отворила шкаф, выхватила оттуда косынку и, повязывая ее на ходу, ринулась открывать. Семен поднялся и тоже принялся одеваться. И вовремя, потому что почти тут же расслышал тревожный голос. И немедленно его узнал.

– Он не ночевал в доме! Его нигде нет! Я полчаса назад приехал, все оббежал! Надо искать, вдруг ему стало плохо!..

Алеша? Он же должен быть в городе.

Семен замер в дверях. Если сейчас выйдет, подставит Дарью. Если не выйдет… Но пока он думал, как поступить, Дарья решила за них обоих.

– Алексей, с вашим отцом все в порядке. Ему стало нехорошо вечером, он пришел ко мне, и я оставила его у себя. Семен, – крикнула она в дом. – Тут ваш сын, выйдите, пожалуйста, чтобы он не думал, что я вас съела.

И она вернулась в дом. Проходя мимо, улыбнулась то ли сочувственно, то ли извинительно… Семен сглотнул, сделал шаг из спальни и повернул к веранде. Алеша топтался на пороге, не смея войти.

– Папа! – воскликнул он. – Ты меня жутко напугал! Почему не предупредил? И Марии Анатольевне ничего не сказал! Я ее спрашиваю, а она только бурчит себе под нос: мол, никуда не денется, придет как миленький. Вы что, поругались? А я уж решил, ты пошел куда-то и тебе стало плохо! И телефон в доме оставил…

– Прости, Алеш, я не хотел тебя пугать. Но ты же сказал, что вернешься только в пятницу.

– Я… Да, сказал… Но я передумал. Выехал рано утром… Но это неважно! Что случилось? Опять обморок? Давление? Но ведь тебе уже намного лучше было… Сейчас как себя чувствуешь? Выглядишь вроде хорошо. Пап, ну что ты молчишь?..

И тут Алеша умолк, оборвав себя на полуслове. Уставился на него. И взгляд его изменился. Семен занервничал. Оглядел себя, испугавшись, что что-то могло его выдать. Но вроде все было нормально.

– Что? – спросил он.

– Ты что… – пробормотал сын, глядя на него так, будто увидел впервые. – Ты… с ней? Папа…

Сделал шаг назад.

– Алеша…

– Да или нет?

Семен вздохнул. Прикрыл глаза.

– Понятно, – прошептал Алеша.

– Зайди в дом, – попросил Семен. – Давай поговорим.

Сын покачал головой.

– Прости, не хочу. Уверен, вам и без меня найдется чем заняться.

– Алеш, что за ребячество? Ты взрослый человек…

– Я-то да, – кивнул Алеша, развернулся и пошел к калитке.

– Алеша! Алексей!

Семен подался было следом, но ладонь Дарьи легла ему на плечо.

– Вот сейчас ему и впрямь надо дать остыть.

– Но он…

– Он шокирован, ему нужно время. Уважай это. Пойдем выпьем чаю. И давление тебе заодно все же померю.

Как же так?..

Алеша едва ли не выбежал из деревни и по проселочной дороге направился в сторону старого кладбища. Этой дорогой они ходили с Олей, потому что здесь никто и никогда им не встречался.

Как же так…

Ему нужно было с кем-то поговорить. Срочно. В телефонной книжке самым первым значился контакт мамы, для этого Алеша специально приписал в начале единичку. Несколько раз за последние два года он порывался удалить его, но так и не смог. Второй шла Катя. Ее номер Алеша и набрал. Она взяла после пятого гудка. Ее «Да?!» прозвучало, как всегда, резко и несколько сердито.

– Удели мне пять минут, – быстро сказал Алеша, зная, что сестра давно разлюбила приветствия и вообще может положить трубку, буркнув «перезвоню» и не дав собеседнику вставить и слова.

– Очень срочно? – вздохнула Катя.

– Да, – выдохнул Алеша. – У нашего отца появилась женщина. Мне нужно это с кем-то обсудить.