А леса у нас тихие

Глава 11

Будильник прозвенел в пять утра. Алеша пробурчал нечто сердито-невразумительное, перевернулся на бок и продолжил спать. Семен встал с кровати, тихо оделся, взял заранее приготовленный рюкзак и вышел с чердака.

На бледнеющем небе таяли последние звезды. Первый глоток влажного прохладного воздуха окончательно согнал остатки сна, освежил.

– За окнами сумрак ранний на свет и на тьму похож, – будто на синем плане нового дня чертеж[6], – прошептал Семен еще спящей деревне.

Он спустился по лестнице – ступени тихо заскрипели, желая ему доброго дня, – по-быстрому умылся в уличном рукомойнике. Разбуженный плеском воды Птенчик поднял голову и слабо тявкнул.

– Тише-тише, – попросил Семен, оглядываясь на дом. – Я погуляю с тобой позже, да?

Пес удовлетворился этим обещанием, дальше настаивать на участии в походе не стал, снова спрятал голову под лапу.

Семен вышел за калитку и на мгновение сбился с шага, ощутив, как нарастает волнение. Будто собрался сделать что-то особенное, едва ли не запретное.

– Эль, – тихо позвал он, и, к огромному его облегчению, Эля не заставила себя ждать. Семен неуверенно улыбнулся ей, и она тут же улыбнулась в ответ, подмигнула и качнула головой в сторону дома Дарьи. Это было похоже на одобрение. На разрешение. На приглашение. Семен сглотнул. И пошел.

Рюкзак тянул вниз отвыкшие от нагрузки плечи и вообще был не очень удобным: своего не было, пришлось взять Алешин. Но выбирать было не из чего, да и Семен, обрадовавшись, что Алеша не стал усердствовать с вопросами, побоялся своими жалобами пробудить в сыне интерес к нюансам грядущего мероприятия. С озер тот вернулся притихший и, как показалось Семену, расстроенный. На прямой вопрос ответил, что все нормально и он просто устал, новую прическу Ольги никак не прокомментировал, никаких подробностей об их свидании не поведал, и Семен не стал приставать. Если Алеша понял, что Оля – не его вариант, то, может, к лучшему?

Двор Дарьи был пуст и тих, только шелестели листья яблони от легкого ветерка. Почему-то Семен был уверен, что Дарья его уже ждет, и ее отсутствие за столом слегка сбило с толку. Попереминался с ноги на ногу, не зная, как лучше поступить, но терпения не хватило, и он толкнул калитку. Прошел до дома и постучал. Дарья открыла почти сразу. Выглядела она так, будто ее застали посреди очень важного и ответственного дела.

– Вы! – воскликнула она и пропустила его на веранду.

– А вы ожидали увидеть кого-то другого? – удивился Семен.

Дарья пожала плечами:

– Иногда прибегают, если что-то срочное.

– В пять утра?

– Как правило, по ночам, – невесело усмехнулась она. – Но могут и в пять утра. Врач – понятие круглосуточное. Доброе утро, Семен Александрович.

– Доброе утро, Дарья Андреевна. Готовы?

– Почти. Прошу у вас еще буквально минуту, подождите меня здесь.

Семен кивнул, борясь с желанием внимательнее всмотреться в ее лицо. Ему показалось, что что-то в Дарье изменилось, что выглядит она сегодня иначе, но понять, в чем именно дело, не получилось.

Ждать пришлось не минуту, а все десять. За это время Семен успел разволноваться, перестать волноваться и окончательно утвердиться во мнении, что есть вопросы, в которых все женщины одинаковы, независимо от того, где они обитают: в городе или в деревне.

В результате к появлению Дарьи он оказался не готов. А она поспешно вышла на веранду, одетая так, словно экскурсия предполагалась в зоне вечной мерзлоты. В руках она держала резиновые сапоги. За спиной свисал знакомый безразмерный рюкзак.

– Взмокнете, – предупредил Семен.

– Зато не замерзну, – возразила Дарья. – Идем?

Предрассветная деревня могла бы показаться пустой, но из нескольких труб вился лентами дымок: лето близилось к завершению, по ночам температура опускалась до десяти градусов, и кое-кто из местных жителей уже начал подтапливать дома. Где-то прокукарекал первый петух, за ним заголосил второй, ему откликнулся третий.

– Почему петухи кричат на рассвете? – спросила Дарья.

Семен усмехнулся. Этот вопрос ему доводилось слышать очень часто.

– Есть множество версий. Первая: так они каждый день заново объявляют о своих правах на территорию и о месте в иерархии. Вторая: глаз петуха различает ультрафиолет, как только его количество увеличивается, срабатывает будильник на биологических часах. Третья: все дело в гормонах. По утрам уровень мелатонина падает, а кортизола растет, вот они и начинают петь. Очень спорная теория. Но точного ответа пока нет. В принципе, этот вопрос относится ко всем птицам. Не зря же мы с вами идем слушать их на рассвете.

– А к какой теории склоняетесь вы?

Что ж, он мог бы сказать что-нибудь умное, но захотелось сказать правду.

– Если честно, то я совершенно ненаучно думаю, что они просто радуются встающему солнцу. Тому, что пережили ночь и впереди их ждет еще один день. Почему бы и не спеть в честь этого?

– Признавайтесь, Семен, по молодости вы наверняка писали стихи?

– К чему такой вопрос?

– Так писали?

– Кто ж не пишет в девятнадцать лет?

– Ваша жена была права: вы действительно романтик.

Идущая рядом Эля согласно покивала и послала ему многозначительный взгляд. Семен его не понял.

– Вы спросили, что я думаю. Не захотел вам врать.

– И спасибо за это. Знаете, я уверена, вы были чудесным преподавателем. Лично я не пропустила бы ни одной вашей лекции.

– А потом кляли бы меня во время сессии, потому что вместо адекватной информации ваши конспекты бы полнились романтическими бреднями. Впрочем, во время работы в университете я себе такого не позволял. Может быть, поэтому и сбежал оттуда при первой возможности. На биостанции меня отрядили водить экскурсии для детей, это было куда интереснее.

– То есть вам все же нравится читать лекции?

– Лекции – может быть. Особенно если детям интересно и мне не ставят рамок. Но преподаватель – это больше про бюрократию и рутину, чем про творческий процесс. Да и если честно, я люблю работать сам с собой. Но в начале июня мне предложили место на кафедре, и, как бы сильно я ни не хотел соглашаться, видимо, я должен.

– Должны? Кому?

– Как минимум детям, на шее у которых сейчас сижу.

– А если попробовать вернуться на последнее место работы?

– В научный стационар на биостанции? – Семен вздохнул поглубже. – Мы с Элей работали там вдвоем. Занимались вопросами разведения и сохранения редких видов птиц. Жили там же. Я не смогу там находиться. Хотя, если уж совсем честно, я бы хотел снова уехать из города. Мы оставались в городе только потому, что дети учились. Хотелось дать им хорошее образование и при этом не оставлять на попечение бабушек и дедушек. И сбежали, как только Алеша получил письмо о зачислении в университет. А через три года у Эли диагностировали рак.

Дарья не стала больше ни о чем спрашивать, и Семен был ей за это благодарен. Тем более они дошли до края деревни и луг раскинулся перед ними во всей своей красе. Выпавшая роса посеребрила травы, и те сверкали в лучах встающего солнца. Потоки света, омывающие луг, казались видимыми, словно нарисованные лучики на детском рисунке. А еще луг звучал. Семен прислушался и услышал двух жаворонков, скворца и трясогузку. Где-то вдали радовался восходу луговой чекан: фил-чек-чек, фил-чек. Дарья осмотрелась, задержавшись взглядом на лесе, и бодро поинтересовалась:

– Куда?

– Я знаю тут подходящее место, – улыбнулся Семен. – Идемте.

Путь до облюбованного Семеном валуна они прошли молча. Семен периодически посматривал на Дарью и наконец понял, что изменилось в ее внешности. У нее были накрашены глаза. До этого он ни разу не видел, чтобы она пользовалась косметикой. Хотя, быть может, просто не замечал. Эля насмешливо вскинула бровь. Семен вновь не уловил смысла ее иронии.

Валун был слегка сырым от выпавшей росы. Семен укрыл его припасенным в рюкзаке пледом, свернув тот в четыре раза, и подал Дарье руку, помогая забраться. Ладонь у нее была такой, как он и запомнил: мягкой и прохладной. Ему показалось, что Дарья задержала свои пальцы в его чуть дольше, чем того требовала ситуация, но, разумеется, это были лишь происки его фантазии.

Вместе они устроились на камне, и Дарья в нетерпении огляделась.

– Что теперь?

– А теперь мы будем смотреть и слушать. Вот, возьмите. – Семен достал из рюкзака бинокль и протянул ей. – Пожалуйста, набросьте ремень на шею. Я вам полностью доверяю, но Геннадий обещал снять с меня шкуру, если с биноклем что-то случится.

– О господи! – воскликнула Дарья и поспешно выполнила просьбу. – Теперь я себе не доверяю. Вот так раз – и в твоих руках чья-то жизнь!

Семен хмыкнул.

– А разве так не происходит каждый раз, когда вы берете пациента?

– Происходит, – вздохнула Дарья и приложила бинокль к глазам. – Но давайте сегодня о вас. Семен, тут темно.

– Вы не сняли крышечки с линз, – засмеялся Семен и потянулся помочь, а сам невольно задался вопросом: сколько смелости нужно, чтобы раз за разом добровольно взваливать на плечи такую ответственность? Зная, что нет возможности исправить ошибку и что в руках действительно чья-то жизнь? Потом вспомнил разговор, повлекший их ссору. Ну вот, чуть больше недели прошло, а он уже волнуется за спокойный сон врачей. И кто он после этого?

Спасая его от неудобных размышлений, из кроны низенького деревца недалеко от них послышалась птичья песня. Дарья повернула голову в ее сторону.

– Кто это?

– Пеночка-весничка, – не задумываясь ответил Семен и был удостоен удивленно-восхищенного взгляда.

– Как вы это делаете?! – поразилась Дарья. – Вы же ее не видите! Признавайтесь: это магия?

– Лишь ловкость рук, – улыбнулся Семен. – Или в нашем случае ушей. Пение веснички похоже на песню зяблика, но несколько мягче, переливчатее, и у нее нет характерного для зяблика окончания.

– Вы знаете, как оканчивается песнь зяблика…

– Это моя работа. Никакой магии, лишь наслушанность. Но как бы мне ни хотелось сейчас сказать, что я знаю и помню все птичьи песни наизусть, увы, это не так. Вообще же существуют мнемонические правила, этакие подсказки. Грубо говоря, я держу в голове шпаргалку. Например, близкая родственница веснички – пеночка-теньковка – поет «тень-тинь-тень-тинь». Отсюда и имя. Англичане, кстати, называют ее chiffchaff. Это к вопросу о разнице в восприятии звука. У теньковки и веснички есть еще одна родственница – пеночка-трещотка. У нее тоже очень характерная песня. Она сначала берет разгон – так: «тии-тии-тее-тее-тюу», – а потом резко уходит в треск. Чечевица спрашивает: «Витю видел?» Снегирь скрипит как несмазанные ворота. Одну из позывок зарянки называют перестуком жемчуга, звучит очень похоже. Часто для определения птицы ее голос значимее, чем внешность. Есть птицы, которых вы не сможете увидеть, и приходится полагаться только на слух. Но некоторые показываются. Вон, видите?

– Где?

– Вон там, на березке.

Дарья навела бинокль на дерево.

– Хм. Там воробей с желтухой.

Семен рассмеялся.

– Это овсянка. Для ее песен уже поздно, но весной вы легко узнаете ее по звучанию, она просит: «Мужик, сено не коси-и-и-и».

Не опуская бинокля, Дарья засмеялась в ответ.

– И все же мне кажется, это очень трудно, – призналась она.

– Тут нужна практика, – пожал плечами Семен. – Очень много практики. В университете вам скажут, что прослушивание голосов птиц и выработка навыка их распознавать – важнейший этап становления начинающего орнитолога, а я скажу, что и опытный должен постоянно освежать в памяти песни и позывки. В музее мы анализировали птичьи голоса. Какое-то количество лет рекордеры записывают все звуки в конкретной географической точке. А потом ты слушаешь эти записи и определяешь, кто на них есть и как себя ведет: когда прилетает, когда улетает, как влияет на популяции птиц деятельность человека. Отличная тренировка.

– Звучит странно, но от этого не менее волнительно.

– Мне нравилось. Закрываешь глаза и оказываешься в совершенно другом мире. Можно представить, что ты там, среди них. Хорошо.

Семен прикрыл глаза и улыбнулся, ощутив ветерок на лице. Сейчас ему тоже было хорошо.

Да, так хорошо, как было с Элей, не будет уже никогда, но что, если с ним еще может приключиться какое-то другое хорошо? И что, если в этом и впрямь нет ничего страшного?

Или все же это ужасно эгоистичная мысль? Вчера он уверился в обратном, но сегодня уверенность пошатнулась, и снова вернулось чувство вины.

Семен открыл глаза и взглянул на место, где до того примостилась Эля. Сейчас ее не было рядом. Неприятно засосало под ложечкой.

– Семен, все в порядке?

– Да… Да, конечно.

– А мы так и будем сидеть?

– Вообще-то да. В этом и есть смысл наблюдений. Сидишь, смотришь в бинокль, записываешь все, что видишь и слышишь. Иногда сидеть приходится очень долго. Мой максимальный результат – шесть часов двадцать минут. В течение этого времени я лежа наблюдал, как кормят птенцов желтые трясогузки. Не спрашивайте, каковы были мои ощущения, когда я встал.

– Не стану спрашивать: зачем мне ужасы в начале дня?

– Вот и правильно. О, о, о! А вот и мой знакомый. Смотрите правее! Дарья, у вас есть бинокль! Так. Еще правее! Видите? Это полевой лунь. Видимо, он прилетает сюда кормиться.

– Какое интересное имя – лунь, – пробормотала Дарья, не отрывая бинокля от глаз.

– Это в честь его оперения. Может быть, слышали выражение «седой как лунь»?

– Конечно слышала. Вы только не смейтесь, но я всегда была уверена, что речь идет о луне или лунном свете. Никогда бы не подумала, что это о птице.

– Как я могу над вами смеяться? – пробормотал Семен.

Вместе они пронаблюдали, как лунь покружил над лугом, нашел добычу и после непродолжительной борьбы, увенчавшейся его победой, торжественно улетел в сторону Больших Озерков.

– Было в этом что-то… величественное? – задумчиво произнесла Дарья, когда все закончилось. И вздохнула: – Но полевку все равно жалко.

– Пищевая цепочка, ничего не поделаешь. А хотите, мы тоже перекусим? Я взял с собой бутерброды! С колбасой! – объявил Семен и вновь полез в рюкзак.

– С удовольствием! Но вообще-то это нечестно с вашей стороны, Семен Александрович. Теперь мое сочувствие к бедной полевке выглядит сущим лицемерием.

– Увы, Дарья Андреевна, и мы тоже часть пищевой цепи, а животный мир строится на ней. Простите, что всухомятку. Не нашел у Марии Анатольевны ничего подходящего, чтобы налить чай или воду.

Дарья мягко улыбнулась.

– Я предположила такое развитие событий. И позаботилась об этом.

И она тоже пододвинула к себе свой рюкзак и достала термос и два походных стаканчика.

– Чай. Еще горячий. Выпьем?

– Дарья Андреевна, все-таки вы колдунья!

Они сидели на камне, пили чай, ели бутерброды и слушали птиц. Мир вокруг потихоньку просыпался. Легкий ветерок то и дело пробегался по травам, играясь. Все так же ярко сверкала в лучах вставшего солнца еще не просохшая роса.

Рядом с валуном росла крапива, по ее колючим стеблям взбирался вьюнок. Среди жгучей зелени белели его маленькие цветочки с нежным розовым румянцем на лепестках. Вокруг порхала пара бабочек.

Маленькая ящерка вбежала на валун, увидела незваных гостей и юркнула обратно в траву.

И, в очередной раз глубоко вдохнув свежий утренний воздух, Семен осознал, как сильно ему всего этого не хватало. Подумалось: все-таки нет лучшего времени, чем рассвет. Как хорош новорожденный день! Как чист, как тих, как спокоен! Будто младенец, не знающий ни одного греха. Все еще возможно, ничего еще не случилось. Еще есть шанс все успеть, все сделать правильно. Еще не в чем себя винить. Ты встречаешь новый день в предвкушении, полный планов и веры в их осуществление.

Закат заставляет подводить итоги. А рассвет дарит надежду.

Проводив Дарью домой, Семен направился к бабе Маше, но уже у калитки передумал, прошел мимо и принялся бродить по деревне без какой-либо цели. Окончательно проснувшееся солнце с рвением принялось за работу, и воздух вокруг стремительно теплел. Семен расстегнул кофту. Ноги пружинили. Настроение было отличным. Он ходил вдоль заборов, не обращая внимания на рычание и лай, что раздавались из-за них в его честь, слушал птичьи голоса, доносившиеся из кустов и крон деревьев, то и дело останавливался, наблюдая, как какой-нибудь скворец ищет на дороге, чем бы поживиться, и пытался справиться с глупой улыбкой. В этом утре было прекрасно абсолютно все: рассвет, луг, прилетевший лунь, спевшая им пеночка, чаепитие на камне, интересная беседа и горячее солнце. И даже недовольные голоса потревоженных им собак сейчас были чудо как хороши.

Пиликнул телефон. Семен достал его из кармана и разблокировал. Улыбнулся еще шире. Катя прислала очередное видео с внуками. Семен остановился и полминуты смотрел, как Тимофей и Арсений собирают башенку из кубиков. Потом посмотрел еще раз. И еще. А потом набрал номер дочери: раз присылает видео, значит, уже не спит, ведь так? Катя взяла со второго гудка. Прям праздник какой-то!

– Здравствуй, доченька! – возликовал Семен.

Телефон ответил молчанием.

– Катя? Алло?!

– Привет, пап, – наконец откликнулась Катя. – Рада слышать тебя таким веселым.

Ее голос назвать веселым было сложно. Семен подобрался.

– Стараюсь. Как у тебя дела?

– Как обычно.

– А как они обычно?

Катя снова замолчала. Семен нахмурился в ожидании ответа. Разговор выходил странным.

– Дочка, я опять не вовремя? – спросил он.

– Нет. Нет, нормально. Я просто… ну… немного устала.

Немного устала? На часах было полвосьмого утра. Катя и раньше говорила, что устает, но Семен обычно звонил ей по вечерам. А может, она говорила это и в другое время суток? К своему стыду, он не мог вспомнить.

– Доченька, у тебя все хорошо?

Послышался странный звук – словно судорожный вздох, – а потом Катя бодро заговорила:

– Да, пап, да. Ты не волнуйся. У меня все нормально. Хорошо, что ты позвонил сейчас, мальчики еще спят, хоть поговорим. Как ты? Что там у Алеши? Как тебе эта Оля? Я, конечно, все понимаю, у Алеши совсем не клеится с личной жизнью, но мне кажется, ему стоит сбавить обороты. Надеюсь, там нигде нет загса, а то с него станется жениться. Он, правда, вчера в шоке был от ее выходки. Может, хоть сейчас немного притормозит.

– В смысле – жениться? – удивился Семен, пропустивший после этого слова остальную часть речи.

– В смысле – в смысле? А что, с тобой он разговаривает еще о чем-то, кроме нее?

Семен на мгновение оторвал телефон от уха и внимательно посмотрел на него. Под ложечкой засосало. То есть с ним сын вчера говорить отказался, а Кате написал. А о чем Алеша вообще с ним разговаривает?

– А по поводу работы ты бы ему сам сказал, что сразу ничего не дается, он набьет руку, и все будет нормально, – продолжала тем временем Катя. – Все-таки у тебя трудовой стаж больше моего, может, он тебе быстрее поверит. В конце концов, он за такие объемы еще ни разу не брался. Я горжусь тем, что он хочет все сделать качественно, сохранить авторский стиль и все такое, но, по-моему, ему нужно немного расслабиться…

– Дочь, подожди!

Семен глубоко вдохнул и выдохнул.

– Давай по порядку. У Алеши не ладится с переводом?

В трубке снова установилось молчание. Потом Катя спросила с горечью:

– Пап, ты же с ним живешь. Ты вообще ничего не видишь, да? Ладно, не бери в голову. Прости, пожалуйста, я просто… Просто не выспалась. Сеня ночью плохо спал…

– Дочь, хочешь, я приеду? – спросил Семен.

– Нет, – быстро ответила Катя. – Вот как скажет тебе эта знахарка, что лечение закончено, тогда и приедешь. Давай хоть в этот раз доведем все до конца. Да и незачем. У меня правда все в порядке. Но ты мне очень поможешь, если с Алешей поговоришь. Кстати, все хотела сказать: ты извини, что каждый раз обещаю перезвонить и не перезваниваю. Я исправлюсь.

– Не надо извиняться. – Семен зажмурился и сглотнул. – Катюш, я тебя очень люблю.

Динамик донес очередной вздох.

– Я тебя тоже, пап.

– Скажи мне, как дети? Как у тебя дела с Борей?

– Нормально. У нас у всех все нормально. А ты лечись давай. Кстати, пап, что ты решил с работой? Ты уже позвонил на кафедру?

– Я…

Семен сбился и не стал продолжать.

– Пап. Давай будем реалистами, – вздохнула Катя. – Сейчас это лучший вариант для тебя. И единственный. Соглашайся. Август скоро закончится. Позвони им, а. Пожалуйста, не тяни, а то отдадут место. Так, кто-то из мальчиков пытается выйти из детской. Там ручка тяжело поворачивается. Все, пап, созвонимся. Давай.

– Давай, – ответил Семен в никуда, потому что Катя уже сбросила звонок.

Он заблокировал телефон, положил его в карман и огляделся.

От приподнятого настроения не осталось и следа.

Ну и что это было?

Что он пропустил, пока горевал и не желал справляться с горем?

Кажется, очень многое.