А леса у нас тихие

Глава 21

– Ложечку за папу. Ложечку за маму. Ложечку за сестру. Ложечку за бабу Машу. Ложечку за Дарью Андреевну. Ложечку за Птенчика. Впрочем, за Птенчика можно съесть и две.

– Пап, я больше не могу.

– Конечно можешь. Смотри, какой ты у меня большой. В тебя должно много влезать.

– Па-ап…

– Сдам в больницу.

– Одну ложку.

– Три.

– Две.

– Договорились.

Алеша послушно проглотил еще две ложки картофельного пюре с тушеным мясом и со вздохом откинулся назад, сложив руки на животе. Довольный Семен забрал у него тарелку и кивнул на кружку с чаем.

– И таблетку выпей, время подошло, – напомнил он.

Сын без особого энтузиазма взглянул на блистер и поморщился.

– Я хорошо себя чувствую.

– Врач сказал, курс антибиотиков обязателен. Пей. И которые после гипоксии еще. И…

– Пап. Я все знаю.

– Ну ладно, ладно, извини.

– Пап?

– Да?

– Я уже забыл, как вкусно ты готовишь.

– А я вкусно готовлю?

– Ага. – Алеша склонил голову набок и улыбнулся. – Помнишь, когда ходили в походы, у котелка всегда стоял ты.

– А мама таскала вас по лесу, чтобы собрать хворост.

– Да. И по пути показывала кучу всего и рассказывала так интересно… А помнишь, как мы шли в гору, и буря началась, и мы прятались в какой-то расщелине. Ты о чем-то с нами говорил, наверное, хотел нас отвлечь. Там еще гнездо было…

– Да, гнездо ласточки. Она тоже пряталась.

– А мама вышла из расщелины, скинула капюшон и, кажется, наслаждалась всем этим. Я очень боялся за нее, и мне хотелось, чтобы она вернулась. А она стояла на ветру и смотрела вдаль.

– Помню…

– А потом буря закончилась, но дорога была такой мокрой. И мы все время поскальзывались и перемазались в грязи. Катя всю дорогу ворчала. А с горы открывался потрясающий вид…

Семен ощутил подступившие слезы и поспешно обнял Алешу, чтобы скрыть их.

– Я люблю тебя.

– И я тебя, пап. Мы же все равно можем вот так вспоминать маму, да? Несмотря на Дарью Андреевну?

– Конечно. Мы должны ее вот так вспоминать.

Семен поцеловал сына в макушку и нашел в себе силы собраться. Отстранился, улыбнулся и обнаружил, что возле раковины стоит миска с салатом.

– Алеша, мы забыли! Салат. Витамины.

– Па-ап…

– Не папкай. Витамины у нас идут отдельной строкой. А эти от бабы Маши. Самые витаминистые помидоры и огурцы, которые только можно найти. Укроп. Лук. Редиска. Сметана, между прочим домашняя, Людмила сегодня занесла. И немного чеснока. Ешь.

Алеша покивал и обреченно принялся за салат.

– Ну вот, – вздохнул Семен. – Теперь полчасика отдохни, а потом пойдем гулять. Солнце вышло, потеплело.

– Пап.

– М?

– Спасибо.

– Не за что.

– Пап, давай телефон проверим.

Семен нахмурился, но перечить не стал. Последнее, что сейчас нужно было Алеше, – любые переживания, и с разрешения сына телефон он изъял, но раз в сутки выдавал для просмотра входящих.

Телефон долго думал, включаясь, потом пиликнул, принимая сообщение.

– Мой редактор пишет, – сипло произнес Алеша, отпрянув от экрана, словно увидел там ядовитую змею. – Пап, посмотри за меня, а?

Семен едва удержался от того, чтобы снова выключить телефон и унести с собой. Но Алеша ждал. И оставлять его в неведении относительно содержания сообщения было, наверное, еще более жестоко, чем сообщение прочесть.

Семен открыл чат, пробежал глазами по строкам и ощутил невероятной силы облегчение.

– Алексей, добрый день, – вслух зачитал он. – Спешу сообщить хорошую новость: вопрос с правами решен, книга ориентировочно появится в продаже в начале декабря. Ну вот! – воскликнул он. – Я же говорил! Говорил!

Алеша неуверенно улыбнулся. А потом прикрыл ладонями лицо, и плечи у него задрожали. Семен снова обнял его, прижал голову к груди.

– Ну все, не плачь. Ты умница, – прошептал он. – Видишь, все налаживается. Всегда надо идти дальше.

– Она тоже так сказала, – еле слышно отозвался Алеша.

– Что? Кто?

– Аглая. Сказала, что надо было идти дальше.

Семен отстранился и заглянул сыну в глаза.

– В смысле «сказала»?

Алеша потупил взгляд.

– А ты не решишь, что я сошел с ума?

По мнению Семена, они все тут немного сошли с ума. Двумя деревнями сразу. Но он все видел сам. И долго пытался представить, что должна была испытать Дарья, когда Олег, не попытавшись ни в чем разобраться, назвал ее сумасшедшей.

– Я тебе верю, – ответил он.

– Она не могла уйти сама, – тихо произнес сын, все так же глядя куда-то внутрь себя. – Ну… туда. – Он вздрогнул, и у Семена болезненно сжалось сердце. – Нужно было, чтобы кто-то ее проводил. И пока мы шли, она сказала, что хотела всех наказать, но больше всех наказала себя и тысячу раз пожалела об этом. Сказала, что нужно было жить дальше. И я никак не могу перестать думать об этом… А если бы вы меня не… Жить так хорошо, пап.

Семен в третий раз прижал Алешу к себе.

– Все нормально, – шепнул тот.

Но было очевидно, что до реального «нормально» им обоим еще очень далеко.

– Если и ты пообещаешь не называть меня сумасшедшим, я тебе тоже кое-что расскажу, – прошептал Семен сыну в макушку.

– Обещаю.

– Когда я искал тебя в лесу, видел маму. Это она указала мне дорогу. И потом, в озере, она показала мне, где ты.

Алеша замер.

– Правда? Ты не врешь?

– Не вру.

На ладонь упала горячая капля. Алеша слез сдержать не смог.

– Она всегда-всегда рядом. И всегда будет оберегать тебя. Она бы никогда вас не оставила.

Они посидели так немного в тишине. Наверное, им нужно было сделать это с самого начала, в момент смерти Эли. Сесть вместе, обняться и плакать, пока хватило бы сил. Говорить о ней. Признать, что ее утрата была их общим огромным горем, а не каждого в отдельности, и что теперь нужно научиться жить с памятью о ней в сердце, но без нее. И тогда Катя не попыталась бы стать живым памятником своей матери, Алеша бы не думал, что с мамой утратил последнего близкого человека, а он… он…

– В какой-то момент ты снова стал со мной говорить, – прошептал Алеша. – Я сначала не верил, а потом решил, что все правда налаживается. А когда увидел тебя у Дарьи Андреевны, понял, что опять тебя потерял, что ты останешься здесь, с ней, а я вернусь домой без тебя и останусь вообще один…

– Никогда не думай, что можешь стать мне ненужным. Вы с Катей – самое важное, что было у нас с мамой. И это никогда не изменится. Ясно? И я всегда готов поговорить с тобой. И домой мы вернемся вместе. И я пробуду там столько, сколько буду тебе нужен. Пока ты сам не попросишь меня с вещами на выход. Запомнил?

Алеша кивнул.

Семен прикрыл глаза. Он должен был сразу пойти другим путем.

Путем, что не привел бы его в Малые Озерки.

Последняя мысль была столь сложной и таила за собой такое, что Семен предпочитал игнорировать ее существование. Он еще не понял, как с ней жить.

– Если хочешь, иди к Дарье Андреевне, она же ждет, – предложил наконец Алеша, видимо немного успокоившись. – А я, наверное, чуть-чуть посплю…

– Давай посижу с тобой, пока засыпаешь.

– Пап…

– Не хочешь?

– Хочу.

– И стихотворение на сон грядущий?

Алеша ничего не ответил, но улыбнулся. Семен улыбнулся в ответ. Он забрал Алешу из больницы неделю назад, стоило врачам удостовериться, что опасность отека легких миновала, и с тех пор сын вел себя совсем как дитя. Разве что за руку его не держал на прогулках. Но вряд ли это можно было поставить ему в вину. И Семен с радостью выполнял долг родителя, давая сыну время окрепнуть и снова встать на ноги.

– Динь-дон, динь-дон, в переулке ходит слон. Старый, серый, сонный слон. Динь-дон…[11] – процитировал Семен по памяти стихи, что читал детям, когда они были еще совсем маленькими.

Ему казалось, он все забыл. А оказалось, что все помнил.

После того как дыхание Алеши окончательно выровнялось, Семен еще какое-то время сидел и смотрел на него. Потом все же встал и пошел на улицу, во двор, где облетала на осеннем ветру яблоня, под которой с книгой в руках сидела Дарья.

По небу летал чеглок. Он высматривал жертву и то и дело принимался снижаться, и хорошо были различимы его рыжие штанишки и пестрое, белое с черными пестринами брюшко. Теперь Семен точно мог сказать, кому принадлежало найденное им перо. Чеглок полетал еще немного, словно красуясь, не увидел добычи, издал пронзительный клич и улетел в сторону луга. Изящество, с которым он сделал последний круг, завораживало. Семен знал, что вполне может больше не увидеть его в этом году. Со дня на день тому предстояло сняться с места и лететь на зимовку в Азию или в Африку.

– Красиво, правда? – спросил Семен.

– Да. Именно что красиво, – ответила Дарья, не поднимая головы, из чего Семен сделал вывод, что она говорит не о птице.

Он подошел ближе.

Две недели назад он вынес с веранды кресло и поставил под яблоню, чтобы Дарье было удобнее сидеть. Летние штаны и футболки она сменила на теплый костюм, но пока еще осталась верна косынке. К ней потихоньку возвращались румянец и силы. Недавно она снова начала читать. На открытой странице был рисунок легких в разрезе. Судя по всему, именно его Дарья и прокомментировала. Что ж, каждому свое.

– Как чудно и чудно устроила все природа, – негромко продолжила Дарья, при этом вторя его собственным мыслям.

– И природа сочла необходимым, чтобы мы хорошо питались. Поэтому обед, – провозгласил Семен. – Гуляш, картофельное пюре, фасоль, тушенная с морковкой, салат…

Дарья застонала, совсем как Алеша недавно.

– Ты решил превратить меня в колобка?

– Глупости. Тебе нужно восстанавливать силы. Железо, белки, углеводы. Покормить тебя?

– С ложечки?

– А хоть бы и да.

– Семен…

Дарья мотнула головой, закрыла книгу, отложила ее на стол и протянула руки к подносу, уставленному тарелками.

– Приятного аппетита.

Семен сел рядом на лавку, стараясь не разбудить спящую на ней кошку, которая нынче от Дарьи не отходила. Залюбовался видами вокруг.

В Малых Озерках окончательно наступила осень. Здесь, в деревне, пришедшие с ней перемены ощущались куда полнее, нежели в городе. Природа доживала последние дни и старалась взять аккорды поярче и покрасивее, но за ними уже не могла скрыть увядания. Заморосили дожди. Но стоило выглянуть солнцу, как воздух наполнялся стеклянной прозрачностью и чистотой. Разгорелись костры клена, рябины и калины, окрасились бордовым побеги дикого винограда и расцветили украшенные ими заборы, беседки и веранды, пожелтел луг, полетело золото с берез, и в сухую погоду, подгоняемые ветром, опавшие листья водили на дороге хороводы. Поздние цветы наполняли воздух ароматом, но смотрелись на клумбах печальным венком. Потянулась от домов белая завесь – пришла пора жечь траву. Жители уже убрали огороды, и там, где недавно зеленела ботва, теперь чернела вспаханная земля. Птицы то и дело совершали на нее набеги в поисках чего-нибудь поживиться, и их никто не отгонял. Задымили трубы: по ночам температура опускалась все ниже и ниже, да и днем солнце уже неспособно было прогреть дома. Несколько дней назад Семен наблюдал в небе утиный клин. Домашние утки и гуси проводили его, высоко задрав головы, и Семену чудилась в их взглядах тоска по полету.

Дарья съела половину порции и отставила тарелку. Сыто и расслабленно полулегла в кресле. В отличие от Алеши, положить в больницу ее Семену не удалось. Она наотрез отказалась от госпитализации. Наверное, баба Маша знала, что так будет, когда позвонила участковому Константину, и тот привез в Малые Озерки местного фельдшера. Это был мужчина лет сорока пяти, уставший и озлобленный, с маленькой лысеющей головой. Семену он напомнил страуса. Поняв, к кому и по какому поводу его привезли, фельдшер попытался от помощи откреститься, но Мария Анатольевна припомнила ему Егора и сказанное Людмиле «перерастет».

Семен помнил то утро по минутам. Алеша лежал на диване, закутанный в одеяло, и Семен все пытался поить его горячим чаем, помня, что после утопления очень важно согреться. Но это помогало мало: сына колотило, на слова и вопросы он почти не реагировал. Из ближайшего райцентра к Алеше ехала скорая помощь. А Дарья лежала в спальне, бледная и едва дышащая. Обработанную и зашитую руку она запустила в шерсть примостившейся на краешке кровати кошки. Пальцы слабо шевелились, словно Дарья пыталась гладить ее, но Семену чудилось, что она хваталась за ощущение теплого живого тела и мягкой шерсти, не давая себе выпасть из реальности. Из вены в другой ее руке торчал катетер с иглой, а над кроватью возвышалась капельница с физраствором.

– А что она вся исколотая? – поморщился фельдшер, вгоняя иглу в вену.

– Молчи, дурак, – прошипела Мария Анатольевна, и тот и правда замолчал.

Семен метался между Дарьей и Алешей и в какой-то момент поймал себя на том, что молится. Он все еще оставался на болотах. Еще видел перед собой призрачный силуэт Эли, еще искал Алешу в темноте, еще пытался заставить его дышать, еще смотрел, как Дарья истекает кровью, еще тащил их обоих в деревню, еще терял их каждую секунду. Они оба раз за разом умирали перед его глазами.

В какой-то момент баба Маша, присматривающая за Дарьей, вышла из комнаты, и Семен, как раз оказавшийся там, не удержался, схватил ее за руку и прижался губами к холодным пальцам. Дарья повернула к нему голову.

– Живой? – прошептала она.

– Да, да, да… – скороговоркой ответил Семен.

Дарья прикрыла глаза. И Семен ощутил, как она едва заметно сжала его руку.

– Это ты, ты спасла его… Спасибо…

– Сделай для меня кое-что, – едва слышно прошелестела Дарья, перебив.

Семен наклонился ближе.

– Что?

– Рисунки… у меня в кабинете… Принеси сюда… Все… Металлическая чаша на кухне… И спички…

Она сбилась и с трудом перевела дыхание.

– Пожалуйста… Поверь мне… еще раз… Ключ… в ключнице…

В комнату зашла баба Маша. Семен сорвался с места.

Руки дрожали, когда он поворачивал ключ в двери флигеля. Замок поддался легко. Дверь отворилась с тихим скрипом. Семен вспомнил, как вошел сюда в первый раз. У него болели тело и душа, и больше всего на свете он хотел оказаться как можно дальше от этого места. Там, где его никто бы не нашел. Но на улице караулил Алеша, а на диване под картиной с зайчиком сидели Оля, ее бабушка и мать.

В этот раз все было иначе, один только несчастный лопоухий косой так же сидел на пеньке, смирившись со своей судьбой. Семен прошел в кабинет. Один за другим он снял все рисунки, и, когда закончил, стена показалась осиротевшей в своей наготе. Там, где рисунки висели дольше всего, остались яркие прямоугольники невыцветшей краски. Семен сложил листы неаккуратной стопкой и уже собрался уходить, но заметил на столе у Дарьи черный маркер. Позже он сказал себе, что никогда бы не пошел на такой акт вандализма, если бы не был в том состоянии, в каком пребывал тогда. Он схватил маркер и вернулся в приемную.

Семен не врал, когда говорил Дарье, что художник из него так себе. Но много лет подряд ему приходилось делать зарисовки с натуры, и этот опыт не прошел даром. Вокруг зайчика он начертил линии лодочки. Закрасил ее легкой штриховкой, перекрыв пенек. Теперь зайчик качался на волнах, будучи надежно защищенным от воды. Семен подумал и положил в лодку пучок морковки. Пусть бедняге будет чем перекусить, пока не доберется до суши.

И на Семена снизошел покой.

Вот теперь все было как надо. Теперь все будет хорошо.

Он вернул маркер на место, запер флигель и вернулся в дом. Зашел к Алеше. Тот все так же лежал на диване.

– Пять минут, и я останусь с тобой, – пообещал Семен.

Нашел железную миску и спички. И пошел к Дарье.

– А-а, – протянула сидящая у постели Дарьи Мария Анатольевна, завидев рисунки в его руках. – Ну давай сюда, что уж.

Дарья слабо кивнула, подтверждая. Баба Маша распахнула окно, поставила на подоконник чашу, сложила в нее рисунки и подожгла. Они быстро занялись, обуглились – от коричневого к черному – и так же быстро обратились в пепел. Семен смотрел на них и жалел о чем-то, чего сам не мог понять. Баба Маша тем временем подождала, когда пепел остынет, взяла щепотку, вернулась к Дарье и мазнула ей по лбу и ладоням, оставляя яркие черно-серые полосы.

– Нет ничего сильнее и целительнее человеческой благодарности, – пробормотала она. – А ты не стой, иди к сыну. Все с ней нормально будет.

Все оставшееся время до приезда скорой Семен сидел с Алешей, держа его за руку. В больнице Алешу оставили в стационаре для наблюдения. Путь занимал полтора часа на машине. Семен ездил каждый день: отвозил еду, сидел у постели сына, снова держал его за руку и говорил, говорил, говорил… Если же он не был в больнице с Алешей, то выхаживал Дарью.

А к ее дому потянулись люди. Шли и шли, желая выразить участие, справиться о здоровье и принести какой-нибудь подарок. В основном – еду. Приезжали пациенты из города, и приходилось объяснять, что знахарка больна и нынче не принимает. Городские морщились и были недовольны. Спустя несколько дней Семен застал Дарью вставшей: цепляясь за стену, она пыталась идти.

– В туалет? – нахмурился он. – Что не позвала? Я доведу.

Она повисла на его руке.

– Кто приходил? Болен? Я уже могу принять.

– Даша…

Семен обнял ее, прижал к себе.

Договорились, что принимать не будет, но Семен поставил для нее кресло во дворе, и Дарья стала встречать приходящих сама.

Семен с Алешей так и остались жить в доме Дарьи, и нынче Семен ночевал на раскладушке рядом с диваном, на котором спал Алеша. Быть может, Дарья бы пустила его в свою постель, попроси он или хотя бы намекни, но останавливала мысль, что он станет спать рядом с ней, когда в доме его сын. О чем-то большем он не думал. А сама Дарья так и не позвала.

– А у меня для тебя кое-что есть, – улыбнулся Семен и достал из кармана шоколадку.

Дарья попыталась принять укоризненный вид, но любовь к сладкому оказалась сильнее, и она улыбнулась и облизнулась.

– Я согласна, – торжественно произнесла она.

– Рад это слышать. Тогда схожу за своей чашкой.

Алеша спал, уткнувшись носом в спинку дивана. Семен подошел ближе, послушал его дыхание, и только тогда забрал чашку и вернулся на улицу. Пока Семен готовил чай – благо самовар теперь всегда стоял горячим, чтобы Дарья могла в любой момент согреться, – она поломала шоколадку на мелкие дольки и положила на стол между ними. Они пили чай в уютном молчании. Можно было любоваться небом и виднеющимся за деревней лесом, но Семен то и дело ловил на себе взгляд Дарьи, и ему казалось, что в этот раз она смотрит на него иначе, чем обычно.

– Что случилось? – не выдержал он наконец.

– Вам пора в город.

Семен сглотнул. Им и впрямь было пора. Дарья уже почти восстановилась, а Алеше требовалась помощь специалиста. Нельзя было пустить произошедшее на самотек. И все же…

– Езжайте, – улыбнулась Дарья. – Со мной все будет хорошо. Теперь ты меня вылечил.

Семен собрался. Много раз он произносил эти слова про себя, но до сих пор не был уверен в том, что готов озвучить их. Но он понимал: времени, чтобы они дозрели, у него больше не осталось.

– Даша… Раз русалка ушла… Ты ведь теперь тоже можешь уехать, да? Поехали с нами. Со мной.

Дарья отставила чашку.

Снова налетел ветер, зашелестели листья яблони.

– Я не уеду отсюда, – весомо и спокойно произнесла она, глядя ему в глаза.

– Я…

– Семен. Дай мне сказать. – Дарья глубоко вздохнула и положила ладонь на спину кошки, погладила. – Есть несколько причин. Первая и самая важная – люди. В детстве я очень любила свою бабушку, а она долго и тяжело болела. И я пошла в медицину, потому что хотела научиться не просто лечить – избавлять людей от страданий. Мне повезло, в университете быстро стало понятно, что медицина – и правда мое. Я была одной из лучших на курсе. Блестяще прошла ординатуру. Мне, совсем молодой, помогли устроиться в одну из крупнейших частных клиник города. И там я тоже не ударила в грязь лицом. Мне пророчили карьеру. Многие кусали локти от зависти. А я так собой гордилась. Да что там: восхищалась! Ай да я, ай да молодец! Олег сделал мне предложение. Все складывалось идеально. А потом один-единственный сон – и все закончилось. Я ложилась спать, имея впереди самое красочное будущее, а проснулась деревенской ведьмой, тюремщиком без сменщика и права покинуть пост.

Она взяла чашку, отпила глоток, поставила обратно. Семен сидел не дыша в ожидании продолжения. Дарья не стала испытывать его терпение.

– Я совру, если скажу, что не пыталась отрицать. Еще как пыталась. Но я также знала, что, если не поеду, кто-то умрет. Мне было двадцать семь лет. Я приехала сюда, а тут десять дворов и тридцать человек. Я тогда думала, что это и правда конец. Что ничего больше не будет. Плакала каждую ночь. Я себя похоронила. Каждый день спрашивала Бога, за что он со мной так обошелся: дал все и все отобрал. А спустя месяц заметила, что Лариса Егоровна странно выглядит. Навязалась с ней в Большие Озерки, по дороге стала задавать вопросы. Она ходила к фельдшеру, жаловалась на рвоту и диарею, он диагностировал отравление и расстройство желудка. А она идет рядом со мной, и у нее кожа землисто-коричневого цвета, дышит поверхностно, руки трясутся – невозможно не заметить. Говорит, два месяца назад умерла подруга. Рассказывает и плачет. Все, что я перечислила, бывает при поражении коры надпочечников, так называемой болезни Аддисона. Может протекать бессимптомно до первого серьезного стресса. А у меня при себе ничего, чтобы хоть что-то для нее сделать, и я, по сути, тут никто. Я звонила ее детям, объясняла ситуацию. Они забрали ее в город. И я оказалась права. Я правильно поставила диагноз.

Дарья снова замолчала, нервно куснула губу, погладила кошку. Быть может, стоило что-то сказать, но Семен ясно понимал, что Дарья волнуется и что откровенность, которую она сейчас себе позволила – без умалчивания и метафор, ей совсем не свойственна. И побоялся спугнуть момент. Дарья глубоко вздохнула и заговорила вновь.

– Говорят, нет страшнее греха, чем гордыня: его нельзя побороть, ибо если поборешь, то тут же возгордишься, что осознал за собой такое и превозмог. Правильно говорят. Сражение с гордыней – это война длиною в жизнь. Битва за битвой. А я вся была – сплошная гордыня, да и до сих пор, судя по всему, такой остаюсь, пусть и пытаюсь держать ее в узде. Видишь ли, сама Лариса Егоровна мне не поверила. Кляла на чем свет стоит, говорила, что я шарлатанка… А потом, как из города вернулась, долго еще отказывалась со мной разговаривать, считая, что это из-за меня ей пришлось пережить ужас городской жизни и посещения больниц. Но она была жива и на терапии, и терапия ей помогала. И тогда я впервые за долгое время по-настоящему вспомнила, зачем когда-то выбрала путь врача: не ради того, чтобы потешить самолюбие, не ради дипломов и сертификатов в рамочках на стенах кабинета, подарков в благодарность и отзывов на сайтах, а ради людей. Чтобы им не было больно. Я осознала, что за девять лет в медицине совершенно об этом забыла. И что за своим головокружительным успехом я, кажется, перестала видеть в пациенте живого человека. Тогда я очень внимательно перечитала клятву врача. Много-много раз перечитала. Я выучила ее наизусть. Как молитву, чтобы оградила от искушения бросить все, запереться в доме и никогда больше не брать в руки стетоскоп. Знаешь, нет в медицине страшнее профессии, чем деревенский фельдшер. Никакого тебе почета, зато крови, ужаса и неблагодарности с лихвой. Читал «Записки юного врача»? В общем, вот так меня от гордыни жизнь и лечила. Это теперь ко мне идут, высоко подняв голову. А первые пациенты заборами пробирались, и то больше из любопытства. А я тогда очень много времени проводила в соцсетях. Бесконечно просматривала новостные ленты, изучала, как живут мои друзья, одногруппники, коллеги. Следила за ними. Мечтала жить их жизнью. Одна из моих однокурсниц переехала в Европу, сделала там карьеру, отлично зарабатывает, прекрасный специалист: ездит на симпозиумы, преподает. Говорят, спасает тех, кто уже и не надеялся на чудо. Не жизнь, а сказка. Я долго завидовала. А однажды в очередной раз повторяла про себя клятву врача. Там есть такие слова: внимательно и заботливо относиться к пациенту независимо от места его жительства. И в тот момент я ясно поняла, что именно они означают, а поняв, успокоилась. Никто из местных никогда не попадет к ней на прием. И к другим врачам они тоже, скорее всего, не попадут, просто не поедут, а если и поедут, то когда уже будет поздно. Здесь очень много стариков, которые за всю свою жизнь выезжали в город всего несколько раз. Они никогда не отправятся туда, чувствуя себя больными и уязвимыми, и я их понимаю. Да и опять же, это вопрос денег, а у местных их чаще всего просто нет. И я нужна здесь. Я нужна им. Я врач. У меня нет права выбирать, кого лечить, а кого – нет, я сама от него отказалась, когда согласилась носить это звание. И все стало легче. Но это было десять лет назад. А теперь все эти люди – моя семья. Давно стали ею. И как я могу уехать просто потому, что могу? Коля скоро гипс снимет, нужно будет ладонь разрабатывать. За Егоркой следить, когда они с Людмилой вернутся. Баба Маша последние две зимы болела бронхитом, не дай бог перерастет в воспаление легких. У Геннадия остеохондроз с осени обостряется… И это только в Малых Озерках, про Большие я молчу. К тому же… – Дарья сбилась, хмыкнула и продолжила тише, словно вверяла Семену тайну: – Я скажу об этом только тебе: в городе бесконечный поток, не успеваешь запоминать лица, а я боюсь и не хочу снова начать видеть вместо людей статталоны. А здесь я практически семейный доктор. Здесь у меня есть возможность разбираться, вникать, учиться. И это по-настоящему здорово. И с одной стороны, это место накладывает огромную ответственность: мне ведь теперь не к кому пойти за советом. Нельзя больше обсудить с более опытным коллегой историю болезни за чашкой чая. И если я ошибусь, никто не подхватит. Есть только я и мои знания. Но, с другой стороны, все это дает мне по-настоящему почувствовать себя врачом. Таким, каким я мечтала когда-то быть. Снова гордыня, да. Но здесь она хотя бы приносит кому-то пользу.

Она улыбнулась ему, и Семен улыбнулся в ответ. Он чувствовал ее смущение, вызванное собственной откровенностью, и меньше всего хотел, чтобы Дарья в ней раскаялась.

– А просто по-человечески тебе хорошо здесь? – спросил он.

Даша почесала кошку за ухом, та замурчала.

– Ты никогда не обращал внимания, что в деревнях время течет иначе? – приподняла бровь она. – Оно движется не по прямой, а по спирали, сезоны сменяются, чтобы повториться, пусть каждый раз и по-разному, и в положенный момент ты вновь вернешься в исходную точку, чтобы начать все сначала. Все это дает иное ощущение жизни. Здесь я перестала торопиться попасть в будущее. Я теперь всегда в настоящем. Не хочу это потерять. Это место научило меня смирению, а через него ко мне пришла любовь ко всему, что я имею, любовь, которую я раньше не знала. Я счастлива, что все закончилось и что мне больше не нужно прислушиваться к вою Птенчика по ночам и бояться, что я опять ошибусь и кто-то пострадает. Счастлива, что мне не придется однажды передать это место следующей. Но, как это ни парадоксально, я счастлива и тем, что судьба привела меня сюда. Я люблю свою жизнь. Я больше не хочу чужой. У меня есть все. И мне здесь действительно хорошо.

Она подняла лицо к небу, улыбнулась легкому ветерку и пусть уже не такому горячему, но все еще ласковому солнцу, и Семен залюбовался ею.

– Даша, – прошептал он. – А что ты думаешь о нас?

Дарья перестала улыбаться и гладить кошку, убрала руку с ее лоснящейся спины, взглянула на лес, видневшийся за домами.

– О нас, – повторила она и тяжело вздохнула. – Послушай, Семен. Я… Я не смогу делить тебя с твоей женой. В какой-то момент мне показалось, что я достаточно сильна и готова к этому, наверное, опять гордыня взыграла: другой не хватит сил, а мне хватит. Но потом ты не дал себя поцеловать, а затем и вовсе сказал, что в Аглае увидел Эльвиру…

– Справедливости ради, тебя я в ней тоже видел, – заметил Семен.

– Да. И все же… Ты будешь лежать рядом, или мы будем завтракать или гулять, а я буду гадать, с кем ты сейчас на самом деле: со мной или с ней. И я не уверена, что нам обоим это нужно: мне – знать, что ты все время сражаешься с собой, тебе – чувствовать себя виноватым перед ней. И не дай бог ты решишь, что виноват перед нами обеими, и возненавидишь себя за это. Я не смогу так. Я просто не понимала, каково это, пока ты не отшатнулся. Но я ни в чем не виню тебя. Правда, – Дарья все-таки посмотрела ему в глаза. – Я восхищаюсь тем, как ты любишь ее. Возможно, мне просто захотелось, чтобы меня кто-то тоже так любил. А ты… Хочешь, расскажу, за что она полюбила тебя? За твою порядочность. И за твои принципы. Но особенно – за доброту. И действительно, нужно быть последней дурой, чтобы пройти мимо… Но эта доброта играет с тобой злую шутку, Семен: она делает тебя мягким, лишает брони. Наверное, это цена за нее. Очень сложно быть добрым и одновременно несгибаемым. Я только об одном прошу: пока ты еще женат, не давай никому надежды. Прояви и тут доброту, пожалей их. И себя. Себя, Семен, тоже надо жалеть. Не до жалости, но до понимания. Сейчас в твоем сердце есть место только одной женщине. Ты уцепился за меня как за первого человека, что подал тебе руку. И это нормально, так часто бывает, именно поэтому врач не должен иметь отношений с пациентом, и в данной ситуации именно я должна была сохранить разум и не дать нам обоим перейти черту. А я…

– Ты жалеешь?

Дарья очень долго молчала, прежде чем ответить. Семен затаил дыхание. «Я никогда не вру», – вспомнил он. Другим – нет. А себе?

– Нет, – наконец выдохнула она. – Я не жалею. Я счастлива, что та ночь у нас была.

Она прикусила губу, и Семен угадал вопрос, который она не рискнула задать.

– Я хочу сказать тебе спасибо за ту ночь, – ответил он. – И особенно за утро. И я вернусь к тебе, как только поставлю Алешу на ноги и нормально поговорю с Катей. Как только пойму, что мои дети в порядке. Не обещаю, что это будет на следующей неделе и даже через месяц, но я вернусь. И если я все еще буду нужен тебе тогда…

– Перестань.

– Я серьезно. Ты же не обязана сидеть и ждать.

Дарья засмеялась.

– Я вернусь, – повторил он.

Она кивнула.