А леса у нас тихие

Глава 13

Оцените свою боль по шкале от нуля до десяти, где ноль – полное ее отсутствие, а десять – невыносимая пытка.

Обычно руки болели на пять-шесть баллов: абстрагироваться нельзя, но терпеть вполне реально. В моменты приступов Семен давал все пятнадцать. В моменты приступов он был готов отрубить себе кисти, лишь бы эти мучения прекратились.

Сейчас он оценивал боль на один-два балла. Ровное, слегка тянущее ощущение, словно прижали чем-то тяжелым. С этим можно жить. Самостоятельно.

В общем, пришлось признать, что боль вернулась, но иной. А самым главным было то, что способность свободно двигать пальцами сохранилась. Ну, почти. Однако ложку Семен держал уверенно и как нужно, а не зажав в кулак, будто детсадовец. И кружку за ручку. И писать тоже мог: утром он проверил это, сделав несколько заметок в купленном недавно блокноте. Буквы легли на бумагу слегка неровно, но были читаемы, и не приходилось выводить каждую отдельно.

«Это как рубец на сердце. После такого все меняется. Но с этим можно жить дальше, пусть уже и иначе», – сказала Дарья. Тогда он не захотел ее слушать, но слова прозвучали и остались с ним. А ведь рубец – это тоже немало. Смерть Эли точно оставила шрам на его сердце – и он всегда будет там, напоминая о себе. Быть может, этого достаточно?

«Любовь, которую не победила смерть».

«Я всегда буду твоей женой».

Все, что у них с Элей было, – все осталось, ничего не исчезло. И он никогда не забудет. Она навсегда останется с ним. Ее имя будет жить в нем, и с ним будет жить их любовь.

«Он справился с невозможностью жить».

«Хотеть жить – это нормально».

«Я ошиблась. На тридцать лет ошиблась».

До смерти Эли Семен восторгался людьми, с достоинством несущими шрамы и раны. Всегда понимал, сколько силы для этого нужно, и ни разу не обвинил их в бессердечности. Так почему же, когда дело дошло до него, решил, что удалиться от мира – единственный правильный выход? Ему так долго казалось, что дети просто забыли мать, а выходит, они оказались сильнее него…

Семен оторвался от созерцания пшенной каши в тарелке и поднял взгляд на сына. Тот весьма бодро орудовал ложкой и со своей порцией уже почти расправился. С одной стороны, это было понятно: каша вышла замечательной, нежной – Мария Анатольевна замачивала пшенку на ночь в молоке – и идеально сладкой – ни разу она не переборщила с сахаром. Семен сам с каждой ложкой то и дело возвращался в детство, в котором точно так же готовила пшенку его бабушка. И все было бы в порядке вещей, если бы вчера Алешу не бросила девушка, на которой он, если верить Кате, готов был жениться. Самому Семену, например, данный факт сильно портил аппетит.

Вчера Алеша вернулся поздно, на вопрос, где он был, ответил расплывчато, тут же улегся спать, и Семен не решился допытываться. Ночью то и дело принимался завывать Птенчик, Семен просыпался и подскакивал, однако сыну песни пса не мешали. Теперь же Алеша выглядел выспавшимся и умиротворенным, и Семен решил, что шанс услышать ответ у него есть.

Он собрал в кулак всю нашедшуюся храбрость – удивительно, но для разговоров с сыном ее требовалось куда больше, чем для многих других вещей, – и спросил:

– Как ты?

– Отлично, – спокойно ответил Алеша, провел куском хлеба по дну тарелки, сунул его в рот и тщательно прожевал. Затем продолжил: – Знаешь, пап, ты был прав. Не надо притворяться, это лишнее. Какая-то чепуха вышла. Так что все к лучшему. Не Олю я здесь должен был найти.

И он отодвинул чистую тарелку, пододвинул к себе кружку с чаем и принялся за пирожок.

– Я рад, что ты так спокойно пережил эту ситуацию, – медленно проговорил Семен, наблюдая за сыном. Очень хотелось обрадоваться и успокоиться, но что-то мешало поверить, что все и впрямь отлично. Семен знал такие случаи. Вот человек улыбается, а вот раз – и… Он сглотнул. – И все же, Алеш, если хочешь поговорить…

– Не хочу, – качнул головой сын. – Не о чем говорить. И переживать тут особо не о чем. Все хорошо, пап. Все просто прекрасно!

И улыбнулся. Мечтательно так.

Семен понял, что не помнит, когда сын в последний раз улыбался ему.

Итого: дочь с ним не разговаривает, сын ему не улыбается. Замечательно. Просто чудесно…

Впрочем, конкретно от этой улыбки отчего-то стало не по себе.

– Ладно. Хорошо. Как скажешь. Но если что, помни: я всегда готов выслушать и я на твоей стороне.

– Ага! – согласился Алеша и откусил большой кусок пирожка.

Семен помялся еще немного, прежде чем перейти ко второй части намеченного разговора. Возможно, было не время, но сын так активно утверждал, что все хорошо… Да и смена обстановки должна была пойти ему на пользу.

– Слушай, Алеш, я тут подумал… Я хочу съездить в город. К Кате. И раз уж с Олей так получилось, и я вроде бы выздоровел… В общем, не пойми неправильно. Я тебе безумно благодарен за эти два года, если бы не вы с Катей, вряд ли бы я все это время был умыт, одет и сыт, но вот сейчас уже можно остановиться. Руки почти в порядке, и дальше я справлюсь сам. Тебе больше не нужно за мной приглядывать: ты можешь быть там, где хочешь, и делать что хочешь. Я думаю задержаться здесь. А ты можешь отвезти меня к Кате и остаться в городе. Я вернусь сюда на автобусе.

Алеша перестал жевать пирожок. И в глазах его – Семен мог в этом поклясться! – мелькнула самая настоящая ярость.

– Ты прав, папа, – процедил Алеша сквозь зубы. – Я теперь могу быть там, где захочу. И ты даже дважды прав: до города ходят автобусы. Купить билет можно в Больших Озерках. А я. Остаюсь. Здесь!

И Алеша вскочил из-за стола и вихрем метнулся с веранды. Хлопнула калитка.

Семен прирос к лавке.

Что?

Чем он так его разозлил? Алеша же только что был абсолютно доволен жизнью. Нет, он, конечно, уже пару раз говорил, что ему тут нравится, но такая реакция… Такая реакция в принципе не была свойственна его спокойному, интеллигентному сыну, старающемуся в любой ситуации держать себя в руках. Да и зачем ему тут оставаться? Раньше-то понятно: он надеялся на взаимность со стороны Оли. А теперь?

Значит, интуиция не подвела и все не настолько хорошо, как Алеша пытается показать. Надо дать сыну время остыть. Потом попробовать поговорить еще раз. И все же… Куда он пошел? Ведь точно не к Оле.

Невесомая рука опустилась на голову, провела по волосам.

– Что с ним происходит? – спросил Семен.

Эля покачала головой.

– Как его разговорить?

Тяжело вздохнула.

– Да, мальчик вырос, – согласился он.

Потер лицо руками, хлопнул ладонями по щекам. Нужна передышка. Пауза. Хотя бы на чуть-чуть, а то что-то слишком много новостей навалилось разом. Разобраться с ситуацией необходимо, но для этого нужно успокоиться и сосредоточиться. И ничто и никогда не помогало ему в этом лучше, чем прогулка.

Семен снова взглянул на свои ладони. Потом на Элю.

– Ты не злишься? – спросил он, точно зная, что она поймет его вопрос. Очень хотелось поставить в нем точку.

Она покачала головой.

– И не расстроена?

Снова – нет.

И он ей поверил. Никогда она его не обманывала, так с чего бы взялась обманывать теперь?

– Тогда давай погуляем, – предложил Семен. – Как раньше.

Эля улыбнулась и кивнула.

– И поговорим. Просто так. Обо всем. О детях вот, например.

Еще кивок.

Семен улыбнулся в ответ. Он смотрел на нее и больше не испытывал желания плакать и кричать. Кажется, он наконец принял ее смерть, но теперь эта мысль не вызывала ужаса. А отсутствие ужаса не вызывало чувства вины.

Прогулка будет приятной. И Семен знал, как сделать ее еще приятнее.

– Мария Анатольевна, я возьму Птенчика на луг? – крикнул он вглубь дома.

Он ждал ответ, но вместо того, чтобы крикнуть «да» или «нет», баба Маша сама вышла на веранду, глянула хмуро.

– Ну попробуй, – без особого энтузиазма предложила она.

Семен подошел к клетке и отпер засов.

– Птенчик! – окликнул он пса. – Пошли гулять. Бабочки тебя заждались.

Однако, вопреки ожиданиям, Птенчик заскулил и забился глубже в конуру.

– Эй, – позвал Семен. – Ты чего? Не заболел, часом?

Баба Маша тяжело вздохнула.

– Оставь его, не хочет он. И сам, смотри, к лесу не ходи. Волки, будь они неладны…

И она положила на стол свое вечное полотенце и сняла с крючка телогрейку, накинула на плечи.

– А вы куда? – удивился Семен.

– К Дарьюшке схожу. Что-то поясницу прихватило.

И пошла к калитке бодро и отчего-то зло.

Семен оглядел неприбранный стол. Обычно после трапез Алеша помогал бабе Маше с уборкой, но сегодня, судя по всему, не собирался этого делать. Жизнь вносила в планы Семена коррективы, как всегда не считаясь с его мнением.

– Кажется, дорогая, сначала нам придется помыть посуду, – вздохнул Семен, обратившись к Эле. – А вот затем можно будет отдохнуть.

Эля широко улыбнулась. Перемена плана ее не расстроила.

Прогулка с Элей вдоль луга обернулась путешествием по страницам памяти, и они ушли в них с головой. Видимо, это теплый ветерок, летающий над Малыми и Большими Озерками, сдул с воспоминаний налет горечи, и все они предстали перед Семеном легкими и светлыми. Знакомство, смешки однокурсников и шок, когда они с Элей и впрямь стали приглашать друзей на свадьбу, рождение детей, бессонные ночи, работа, походы в горы, в леса, экспедиции, издание книг, Элина победа в конкурсе и грант на исследование, встречи с друзьями, достижения детей, ежедневное ритуальное чаепитие на ночь… Они прожили прекрасную жизнь. И Семен обнаружил, что ему не о чем жалеть и за каждый день он ей благодарен. Они все сделали правильно. И они были вместе до конца.

Да, было невыносимо горько осознавать, что для Эли все закончилось – и так рано. Горько, что столь многое теперь уже никогда не случится и что никогда больше ему не обнять ее и не услышать ее голос, – но и случилось ведь немало и столько объятий у них было.

Наверное, Дмитрий все же был прав: смерть всему придает смысл, и только она заставляет жить здесь и сейчас, не откладывая на завтра.

В обед Леша где-то пропадал, а за ужином от его бодрого расположения духа не осталось и следа, он выглядел потерянным и был бледен. Бездумно ковырялся в тарелке вилкой, не спеша проглотить хоть что-нибудь.

– Ты нормально себя чувствуешь? – забеспокоился Семен.

– Голова что-то кружится, – просипел Алеша. – Пойду полежу.

И, так ничего и не съев, ушел наверх, пошатываясь. Мария Анатольевна проводила его мрачным взглядом и от помощи с уборкой отказалась. Спустя десять минут Семен поднялся за сыном на чердак и обнаружил, что тот спит. Пришлось спуститься во двор. У клетки с Птенчиком сидела Крися. Увидев Семена, она кинулась к нему и выложила на лавку ворох перьев.

– Чьи это? – радостно спросила она.

Классификация перьев была последним, чем Семену сейчас хотелось заниматься. Он неуверенно выдавил из себя пару названий, явно подорвав веру Криси в его профессионализм. Девочка недовольно собрала перья, сунула их в карман, села рядом с ним на лавку и кивнула на клетку с Птенчиком.

– Опять всю ночь выл. Знать, она снова на охоту вышла, – важно проговорила Крися, и Семен догадался, что она повторила за кем-то из взрослых.

Вот зачем ребенка пугают?

– А ты по ночам спи и Птенчика не слушай.

– Уснешь тут: Егорка всю ночь хнычет, мама с ним ходит.

И тяжело, не по-детски вздохнула.

Со всем с этим Семен и направился к Дарье. И уже в сенях флигеля понял, что недовольный голос Людмилы звучит вовсе не в его голове, а очень даже реально раздается из-за двери кабинета знахарки.

– Да что ты придумала?! Семерых вырастили и без врачей обошлись, а ты заладила – город, город! Я только с Колей оттуда вернулась! Опять?!

– Люда, он болен, – вроде бы спокойно ответила Дарья, но Семену, уже немного научившемуся разбирать ее интонации, показалось, что она едва сдерживается, чтобы не закричать. Уже одно то, что он слышал ее из-за двери, говорило о многом.

– Ну так вылечи его! Дай чего-нибудь!

– Посмотри на него: он слаб, плохо спит, все время плачет, не прибавляет в весе. И у него начались отеки, он бледен. Ты же не можешь не видеть! Ты же мать!

– А ты врач! Вот и лечи!

– Я отказываюсь.

Семену почудилось: это не Дарья сказала, а кто-то дернул верхнюю струну на гитаре, так зазвенел ее голос в установившейся тишине.

– Что? – не поверила Людмила.

– Я отказываюсь брать такой грех на душу, – повторила Дарья. – Я больше тебя не приму. Вези в город, пока не поздно.

– Да что ты такое говоришь?! Накличешь!

– Правду. Я говорю правду.

– А я у фельдшера была! Он сказал: ничего страшного, перерастет!

Дарья ничего не ответила, но Семен очень живо представил выражение ее лица. И тут же понял, почему местные называют своего фельдшера коновалом.

– Вот и решай, кому верить, – наконец сказала Дарья. – Мое мнение: все указывает на порок сердца. А я – терапевт. Послушай, у меня в городе есть знакомые, я договорюсь, они все сделают, тебе нужно только до туда доехать.

– Четыре часа с младенцем в автобусе? А жить там где? Деньги я где возьму?

– Я тебе дам.

– Ты мне лучше трав дай! Нет у него ничего! Пусть поспит хоть ночь, выспится – будет нормальный!

– Я уже сказала: я больше не ваш врач.

– Ах так!

И Людмила разразилась тирадой, от которой даже Семена обдало жаром. Потом дверь распахнулась. Людмила, держащая Егора, вышла широким шагом, кинула на Семена злой, едва ли не ненавидящий взгляд, оглянулась на кабинет и закричала:

– Правильно, городских своих лечи, а на нас что время тратить?!

И выбежала из флигеля.

В шоке Семен постоял возле двери, не зная, что предпринять. Зайти или нет? В конце концов победило желание убедиться, что с Дарьей все нормально. И он шагнул внутрь.

Она сидела на стуле. В левом кулаке судорожно стискивала лист с рисунком, видимо только что сорванный: на стене рядом с ней висел обрывок бумаги, не отклеившийся от скотча. Страшно напряженная, с застывшим лицом.

– Дарья, – позвал Семен.

Она перевела на него невидящий взгляд.

«Я давала клятву помогать каждому».

«А вы очень серьезно относитесь к этой клятве?»

«Очень».

И теперь: «Я больше не ваш врач».

Но это же всего лишь клятва? То есть, разумеется, не всего лишь… И все же…

Или нет?

– Дарья, вы в порядке?

Она медленно, словно свело мышцы шеи, качнула головой, потом кивнула, наверное силясь успокоиться, но не смогла, окончательно скомкала рисунок.

– Дарья…

Не зная, что делать, Семен неуверенно приблизился к ней.

– Пойдемте в дом, – то ли предложил, то ли попросил он. – Пойдемте, я напою вас чаем, вам станет легче. То, что сказала Людмила, очень неприятно, но она сказала это на эмоциях. Она не права. И она одумается и извинится. Она просто боится, вот и отрицает все. Я… я знаю, как это бывает. Завтра она одумается.

– Вы не понимаете, – выдохнула Дарья, голос ее дрожал. – Я ошиблась… Я поздно сообразила…

Семен огляделся, ища что-нибудь, что сможет ему помочь, и ему показалось, что рисунки на стене стали тусклее, словно долго провисели на солнце и выгорели. Но это, наверное, освещение давало такой эффект, потому что в последний раз он видел их два дня назад, и они были такими же яркими, как и всегда.

Нет, ждать помощи было неоткуда.

– Позвольте, я помогу, – еще раз попросил он. – Вставайте. Идемте.

И взял ее за руку, чтобы помочь подняться. Дарья оказалась неожиданно тяжелой. Такой, каким становится человек, утративший волю к движению. Семен потянул ее прочь из флигеля, притворил дверь и повел к дому. Дверь на веранду была открыта. Он усадил Дарью на софу, разулся и прошел на кухню, нашел любимые Дарьины чашки и заварку. Было неудобно хозяйничать здесь, без разрешения на то хозяйки, и пришлось успокаивать себя тем, что Дарье это сейчас необходимо.

Набрав в большой ковш воды, Семен вернулся на веранду. Наполнил и включил самовар. Дарья сидела так же, как он ее оставил. На спинке софы лежал сложенный плед, и Семен вспомнил: она говорила, что мерзнет. Вечер был не то чтобы прохладным, но август уже перевалил за середину, и потихоньку мир вокруг начинал остывать. Лето почти закончилось, близилась осень. Ее поступь угадывалась в опадающих листьях, и все чаще приходилось надевать кофту. Еще немного, и птицы засобираются на юг. Семен два года не слышал их прощальных криков и не видел в небе удаляющегося клина.

– Давайте-ка укутаем вас, – предложил он, не дождался ни согласия, ни возражений, взял плед и неловко накрыл им Дарью. – Хотите, затоплю? – спросил он, но она опять промолчала.

Семен снова ушел в дом, вернулся с чашками, заварником и курабье: не то чтобы верил, что Дарья захочет печенье, скорее пытался собрать вокруг нее побольше знакомых мелочей в надежде, что это поможет.

В дверь проскользнула черная кошка, уставилась на него, мяукнула – Семену показалось, что одобрительно, – запрыгнула на софу и устроилась у Дарьи на коленях. Какое-то время Дарья не обращала на нее внимания, потом положила ладонь ей на спину и принялась гладить. А потом наконец отмерла. Огляделась, будто только сейчас обнаружила, что уже не сидит во флигеле, сжала левой рукой края пледа, посмотрела на кошку, потом на Семена.

Замигал индикатор на самоваре, Семен поспешно налил в чашку заварку и кипяток, положил сахару, решив, что сейчас это не будет лишним.

– Я вам чай приготовил, – сказал он. – И если вы не против, я затоплю буржуйку. И печь в доме могу растопить, не волнуйтесь, я умею, заслонку отодвину и пожар не устрою.

Дарья заторможенно кивнула. Ободренный этим кивком, Семен аккуратно разжал ее пальцы и забрал лист бумаги, вложил в них кружку с чаем. Расправил листок. Рисунок был детским. Солнышко, дерево, цветочки и какая-то неведомая зверушка, опознать которую не получилось.

Он положил лист на стол и пошел за дровами и растопкой. Сначала управился с печью – получилось быстро. Вернулся на веранду, обнаружил, что Дарья все-таки сделала несколько глотков, обрадовался, занялся буржуйкой. Огонек затрепыхал неуверенно, а потом перекинулся на сухую кору и набрал силу, и Семен уже хотел было закрыть дверцу, но Дарья окликнула его.

– Киньте туда рисунок, – попросила она хрипло.

– Что? – переспросил Семен, усомнившись, что правильно ее расслышал.

– Киньте рисунок в огонь.

– Я не…

– Просто киньте.

Сбитый с толку, Семен медленно подошел к столу, взял рисунок и понес к буржуйке. Дарья молча наблюдала за ним. Уже у печки он подумал было еще раз переспросить, но не решился. Она сказала дважды. Переспрашивать – только злить.

Свернул рисунок трубочкой и сунул в топку. Огонь лизнул бумагу, словно пробуя на вкус, а потом накинулся и сожрал с завидной быстротой, будто только и ждал этакий десерт. Семену показалось, что дымок стал слаще. Но он тут же закрыл створку, чтобы дым не тянуло в дом.

Сзади послышался длинный выдох. Семен оглянулся. Дарья задышала чаще, как человек, который до этого дыхание задерживал, и вроде даже порозовела.

– Что случилось? – спросил Семен. – Ваша реакция…

«…слегка излишня», – додумал он, но, разумеется, не сказал этого.

– Простите, – попросила Дарья. – Мне жаль, что вам пришлось при этом присутствовать.

Она сделала еще глоток, закрыла глаза и откинула голову.

– Отчего одно плохое дело может перевесить столько хороших и сколько хороших дел нужно, чтобы перевесить одно плохое? – спросила она.

– По-разному бывает, – осторожно ответил Семен.

– По-разному… Как вы меня нашли?

– Я шел к вам на занятие…

– Нет, я имею в виду – вообще. Как случилось, что вы приехали в Озерки, ко мне?

– Кажется, я уже говорил: вас нашла моя дочь. Кто-то из ее знакомых лечился у вас, и вы ему помогли. Катя сначала отнеслась к этой истории скептически, но к тому моменту дети перебрали уже столько неврологов и терапевтов, что, наверное, в городе не осталось никого, у кого бы я ни был. Она стала искать информацию в интернете и обнаружила, что там довольно много упоминаний о вас.

– И что говорят?

– Что вы народная целительница и можете все.

Дарья печально рассмеялась.

– Я могу далеко не все.

– Я тоже так думал: что все это просто бред, что вы шарлатанка. И тем не менее вы меня исцелили. Хотите, я тоже напишу о вас отзыв в интернете?

– Семен… – Она взглянула на него серьезно. – Я ошиблась. Я слишком долго ставила диагноз Егору. Почему-то все пропустила. И если он умрет…

– Зачем так сразу…

– Потому что ему нужно лечение. Немедленно. Если бы я поставила диагноз раньше, то у меня было бы время убедить Людмилу ехать в город, а теперь… Сейчас к ней идти бесполезно. А завтра утром я пойду. Не знаю, что буду говорить… Буду стоять на коленях. Попробую убедить в своей правоте Анатолия. Запугать их. Буду играть нечестно.

– Сколько Егору?

– Два с половиной месяца.

– Но Людмила же наблюдалась? Как бы на УЗИ не увидели?

– Наблюдалась. Но по статистике доля выявления врожденного порока сердца посредством УЗИ всего тридцать процентов, в специализированных учреждениях – чуть больше пятидесяти. А она проходила скрининги в поликлинике в райцентре.

– Дарья, вы всего лишь человек. Если уж на УЗИ не увидели…

– Я врач. И она доверила мне своего ребенка.

– А как же право на ошибку?

– У меня нет и не может быть такого права.

Семен не нашел что ответить. Судя по всему, они продолжали свой старый спор, только в этот раз поменялись точкой зрения и аргументами.

– Возьму с собой бабу Машу, – решила Дарья. – Это тяжелая артиллерия, против нее так просто не устоишь.

– Звучит как план, – улыбнулся Семен. Постарался сделать это ободряюще, но сам почувствовал, что вышло жалко.

– Помолитесь, чтобы он сработал.

Дарья допила чай, заглянула в чашку, потом посмотрела на кошку, что все еще лежала, свернувшись клубочком, на ее коленях.

– Я налью вам еще, – угадал ее желание Семен и забрал чашку.

– Спасибо.

– Ну что вы. Снова с сахаром?

– Лучше меда. Липового. Он на кухне. Крайний шкафчик сверху справа. Найдете?

– Конечно.

И Семен снова направился на кухню, согреваемый мыслью, что Дарья пустила его одного в дом. Это определенно говорило об уровне доверия. А вот Алеша не дает себе помочь. Значит ли это, что сын ему не доверяет? И радость тут же пошла на убыль…

На кухне Семен нашел мед – помимо липового в шкафчике обнаружилось еще несколько видов и еще какие-то баночки и травы в ассортименте – и вернулся на веранду. Приготовил Дарье новую порцию чая.

– Вы тоже пейте, – попросила она, принимая чашку, – а то мне неудобно одной. Я сейчас соберусь и позанимаюсь с вами.

– Что за глупость. Сегодня уж как-нибудь сам управлюсь.

Дарья замялась. Судя по всему, сначала хотела возразить, но передумала.

– Но только сегодня.

– Договорились.

– Как ваши руки?

Теперь настала очередь Семена мяться. С одной стороны, требовалось сказать правду, с другой – он побоялся, что на фоне происходящего с Егором новость о возвращении болей окончательно Дарью добьет. Да и мелочью это было на таком фоне. Но, судя по всему, он недооценил своего врача. Дарья склонила голову набок.

– Когда боль вернулась?

– Вчера.

– Насколько сильная по десятибалльной шкале?

– Один-два балла.

– И как вам кажется, она станет сильнее?

– Как мне кажется?

– Да.

– Вы хотите, чтобы я сам дал прогноз? И готовы отнестись к нему серьезно?

– Это ваше тело, Семен. Как я могу несерьезно отнестись к тому, как вы его ощущаете?

Семен прислушался к себе. Пошевелил пальцами. Вспомнил сегодняшнюю прогулку с Элей. И улыбнулся этому воспоминанию.

– Я думаю, сильнее уже не станет, – тихо ответил он.

– Это огорчает вас?

– Нет, – уверенно решил он и не испытал при этом вины перед Элей.

Дарья кивнула и улыбнулась. Семен был благодарен за то, что она промолчала, любые слова сейчас были бы либо фальшивы, либо пошлы.

И тут же понял, что Дарья умудрилась перевести разговор с себя на него. Ну как же так?! Это ведь он сейчас должен ей помогать. Может, и с детьми так же? И ему просто не хватает жесткости, чтобы отрешиться от собственных чувств и думать в первую очередь о них? Вот Эля была несгибаема.

– Я уверен, что все наладится, – сказал он Дарье. – Завтра вы пойдете к Людмиле, и она вас послушает, поедет в город, и там все сделают своевременно и как нужно.

Говорить такое было тяжело. Семен знал, что нет в его словах никаких гарантий, и помнил, как злился на тех, кто пытался подбадривать его, когда болела Эля. Но сейчас он просто не мог их не сказать, не мог оставить Дарью без надежды. И потом, ведь ничего еще не известно точно. Она могла ошибиться с диагнозом. Вдруг все-таки прав местный фельдшер. Пусть Дарья ошибется, пусть окажется права не она…

– Дарья, вы ужинали? – спросил Семен.

Она покачала головой.

– А у вас что-нибудь есть?

– Боюсь, предложить мне вам…

– Это я хотел предложить вам свою помощь. Хотите, что-нибудь приготовлю? Я, правда, давно не стоял у плиты, но Эля всегда говорила, что у меня отлично получается.

Дарья снова кивнула, на этот раз благодарно.

Ночь прошла беспокойно. Алеша крутился на раскладушке, бормотал что-то, кажется, кого-то звал. Пару раз он вскрикивал, тогда Семен вставал, подходил, успокаивал его сквозь сон. Сын затихал на время. А во дворе то и дело принимался подвывать Птенчик. Под утро наступило долгожданное затишье, и Семен уснул было, однако почти тут же проснулся оттого, что где-то проехала машина и захлопали двери. Это удивило: машины редко ездили здесь во внеурочный час. Но, измученный бессонной ночью, он быстро снова провалился в дрему. А утром баба Маша, охая, рассказала, что ночью Егорка стал задыхаться, что Людмила прибежала с ним к Дарье, что та делала все возможное и невозможное, пока из райцентра ехала карета скорой помощи, что Людмилу с младенцем забрали и теперь остается только ждать.