А леса у нас тихие

Глава 7

На следующий день возле калитки, ведущей во двор Дарьи, Семен встретился с Людмилой. Нервными резкими движениями она укладывала в детскую коляску хнычущего младенца и выглядела недовольной. Рядом стояла Дарья и тоже не улыбалась.

Семен набрался смелости – мужчина он или нет, в конце концов, за содеянное нужно отвечать – и сделал к Людмиле шаг. Та подняла голову, узнала, и лицо ее стало еще мрачнее.

– Вы, – буркнула она.

– Я хочу извиниться, – начал Семен. – Мне очень жаль, что так получилось. Если бы я хоть на мгновение мог предположить…

– Но вы не предположили, – поморщилась Людмила. – А мне идти надо.

– А как Коля? – ни на что особо не надеясь, спросил Семен.

– Жить будет, – резко ответила женщина и толкнула коляску вперед.

Вместе с Дарьей Семен смотрел, как она шла по улице, пока не свернула за угол дома.

– Не берите в голову, – попросила Дарья. – Она не на вас злится.

– А на кого же?

– На меня.

– На вас?

Семен удивленно взглянул на нее, но Дарья выглядела предельно серьезной.

– Что-то случилось? – нахмурился Семен.

– Надеюсь, нет, – вздохнула она. – Пойдемте в кабинет, позанимаемся сегодня там.

Семен с удовольствием позанимался бы в саду или на веранде, но спорить было глупо, да и не было у него такого права.

Во флигеле с прошлого его посещения ничего не изменилось. На картине в сенях ждал спасения от наводнения заяц. В кабинете солнечный свет ярким прямоугольником ложился на стену с рисунками, и казалось, что они светятся. Дарья помыла руки и села за стол. Выглядела она устало.

– Что ж, начнем, – предложила она. – Руки вперед. Вращаем запястьями.

Семен, надеявшийся на разговор, почувствовал себя обманутым. Мыслями Дарья явно была далеко и думала отнюдь не о нем. Упражнения шли в обычном порядке, одно за другим, и, выполнив последнее, Дарья кивнула ему и положила руки на колени.

– Отлично, – похвалила она. – С каждым разом все лучше и лучше. Скоро я стану вам не нужна. Что с подвижностью?

– Неплохо, – буркнул Семен.

Ее холодность обескуражила и расстроила, и оттого он не пожелал сознаться в очередных приступах боли. На рассвете Семен снова проснулся с ощущением, что кто-то невидимый выворачивает ему пальцы. Но в остальное время с подвижностью и впрямь стало лучше, так что нельзя было сказать, что он совсем соврал.

– Хорошо. Тогда до завтра. Думаю, эту неделю еще понаблюдаем, а потом вы сможете вернуться в город.

– А… – Семен открыл рот и закрыл.

Что случилось? В субботу Дарья была куда приветливее. И обещала ему травы и массаж. Может быть, это он ее чем-то обидел? Возможно, ему стоит за что-то извиниться?

– Что? – нахмурилась Дарья.

– Вы сказали… что покажете… массаж.

Дарья пару секунд смотрела на него в недоумении, потом резко выдохнула.

– Конечно! Простите, вчера был сложный день, а сегодня выдалось сложное утро… Да, разумеется. Перед этим нужно помыть руки, нанести на кожу крем или масло. Одну минуту.

Она встала и снова направилась к раковине. Остановилась на полпути.

– Дарья, вам нехорошо? – серьезно забеспокоился Семен, позабыв о своей обиде: кажется, он все-таки что-то упустил и рассердился глупо и напрасно. – Давайте перенесем занятие, если вы сейчас не… не можете.

Дарья повернулась к нему.

– Еще и вам не помочь? – спросила она с непонятной Семену интонацией.

– Почему не помочь? – удивился он. – Просто покажете завтра.

– Нет-нет. – Дарья поспешно замотала головой. – Сейчас все сделаем. Со мной все нормально. Это так… давление. Сапожник без сапог…

Она усмехнулась, но Семену отчего-то не захотелось посмеяться вместе с ней.

– Скажите мне, что не больны ничем смертельным, – выпалил он.

Просьба тоже была глупой и некрасивой, но ему стало очень важно услышать это.

– Ну что вы, – впервые за все время улыбнулась Дарья. – Разумеется, я не больна. Мойте, пожалуйста, руки, я дам вам крем.

Крем оказался жирным, кожа мгновенно стала скользкой.

– Заодно и над мелкой моторикой поработаем, – говорила Дарья. – Трем ладони друг о друга, разогреваем. Массаж всегда начинаем с мизинца левой руки. Массируем каждую фалангу.

Очень быстро Семен убедился, что был склонен преувеличивать свой прогресс. Пальцы не слушались. Сжать двумя третий он мог, но точные круговые движения выходили за пределы его скромных возможностей. Дарья какое-то время наблюдала за его мучениями, потом не утерпела.

– Позвольте, я помогу, – попросила она. – Массаж вам определенно нужен. Может, попросите сына? Я могу его научить. А вам подберу комплекс занятий на развитие подвижности. Так можно мне?

Семен замялся. Дарья смотрела на него, ожидая ответа. У него не было внятных причин, чтобы отказать. Но он медлил. Все это было ужасно глупо.

– Разумеется, я буду в перчатках, – добавила Дарья, видимо решив, что его неуверенность связана с этим.

Вышло дико неудобно. Желая исправить положение, Семен поспешно кивнул. Дарья достала из упаковки одноразовые перчатки, натянула их с легким хлопком.

– Начнем, – сказала она.

И взяла его руку в свои.

Сердце забилось чаще без его на то разрешения. И очередной вдох вышел коротким и порывистым.

Бережно, с вниманием Дарья прорабатывала каждый палец на его руке. Каждую косточку. Каждый хрящик. Старалась уделить внимание каждой точке. В ее действиях не было никакого подтекста. Просто Семен ясно осознал, что за прошедшие два года никто не прикасался к нему по-настоящему: желая ощутить его тепло, подарить немного своего, образовать и утвердить таким образом связь. Может казаться, что люди то и дело дотрагиваются друг до друга и в этом нет ничего особенного. Но стоит присмотреться, и тут же поймешь, что это далеко не так и что на самом деле прикосновения строго регламентированы. Ныне Семен даже не был уверен, что вправе без повода обнять собственного сына.

Потому что есть вещи, которые без предварительного согласия возможны только между очень близкими людьми.

И право прикасаться к нему самому в любой момент, без спроса, всегда принадлежало Эле. Дети, конечно, тоже могли, но дети – это дети. А Эля одна знала, как обнять, как поцеловать и на сколько задержать его ладонь в своей, чтобы он успел ощутить, прочувствовать, наполниться ее теплом.

И только сейчас Семен до конца осознал, как страшно, как безумно ему не хватало ее прикосновений.

Дарья размяла ребро ладони и принялась за центр. Она ушла в себя и молчала вопреки привычке комментировать каждое упражнение. Во флигеле стояла тишина. Усиливая, углубляя ее, медленно скользил по стене прямоугольник света. Семен следил за движением пальцев Дарьи, чувствовал, как она поддерживает его ладонь, как нажимает сильнее на нужные точки, и вдруг весь процесс показался ему донельзя интимным. И он с ужасом понял, что ему это нравится.

Нравится ощущать, как эта женщина прикасается к нему. Чужая женщина. Не Эля.

И хочется этот момент продлить.

Ведь Эля мертва… И больше никто и никогда не прикоснется к нему так… И он ни к кому и никогда так не прикоснется… И зачем ему тогда руки, если они готовы предать… А он не готов предать… Но и не готов всю оставшуюся жизнь провести один… Но как можно… как?!

Сердце сделало кульбит и набрало еще оборотов.

– Семен, – позвала его Дарья. – Семен! Что с вами? Вам больно?

Он оторвал взгляд от их ладоней и поднял его, не понимая, о чем она говорит, а потом ощутил, как по щеке стекает слеза. Вырвал ладонь из рук Дарьи.

– Простите, – просипел он. – Простите меня. Наверное, правда лучше не сегодня. Простите…

Ноги повиновались плохо, но Семену не впервой было справляться со своим непослушным телом. Запинаясь, он вытолкал себя из кабинета в приемную, а оттуда на улицу. Цепляясь за перила, преодолел три ступеньки крыльца и поковылял по дорожке.

Он очень боялся, что Дарья пойдет за ним. Но она так и не вышла из флигеля.

Сил думать не было, в игру вступили инстинкты, и Семен поступил так, как поступил бы любой раненый зверь, – постарался уйти как можно дальше от людей. Никого не встретив, вышел за околицу, мутно оглядел дорогу. Пойти налево – выйти к Большим Озеркам. Не дай бог столкнуться с кем-нибудь. И если Дарья отправится за ним, то пойдет туда. Направо… Направо он еще не ходил. Семен всмотрелся вдаль. Дорога змеилась, убегала туда, где виднелся густой ельник. И он свернул к нему. Побрел неровными шагами.

Дорога плыла перед глазами, сливаясь в размытое грязное пятно. Давило грудь и тяжело было шее, словно висел на ней бинокль. Нет, словно ему, как птенцу, перевязали горло, чтобы собрать пробы корма, но ошиблись, затянули слишком туго, и шерстяные нити душат, душат, душат…

Дорога все тянулась и тянулась, а Семен ее уже совсем не видел. Спотыкался о камни и выбоины, но упорно брел вперед, уверенный, что, если остановится сейчас, уже не сможет продолжить путь.

Так и случилось.

Очередной камень кинулся под ноги, Семен споткнулся и упал. Остался лежать, не найдя сил пошевелиться. Уши заложило, тело сотрясал озноб, стук сердца казался барабанной дробью, дыхание сперло и несколько крупных камней в дорожной пыли растроились перед глазами, прежде чем свет стал меркнуть.

– Папа, – закричал кто-то. – Папа!

Но Семен не успел понять, кто кричит, он провалился в темноту.

– Господи, – выдохнул Алеша и отер лицо руками. – Ну за что мне это? Пап, ты о чем думал? Ты зачем пошел в эту сторону? Здесь же никто не ходит! А если бы нас здесь не оказалось?

Нервно переминающаяся рядом с ним с ноги на ногу Ольга молчала. Пугливо поглядывала на Семена. Тот потихоньку приходил в себя: у Алеши с собой оказалась бутылка с водой, и сын умыл ему лицо и придержал ее, помогая сделать несколько глотков. Стало легче, но недостаточно, чтобы заставить себя встать. Семен снова лег на дорогу. Взглянул вверх.

Огромное лазурное небо раскинулось над ним во всем своем необъятном величии. И внезапно Семен увидел его по-настоящему, как когда-то давным-давно, в детстве, когда он упал с велосипеда, перевернулся на спину, так же вдруг узрел его все разом, окунулся в него, и пропал в глубине, и простил неизвестно кому свою неудачу. И небо снова пусть на короткий миг, но примирило его с жизнью. Что бы ни произошло, оно никогда не сравнится с этим небом, которое было, есть и будет. Мелькнула мысль: умереть сейчас было бы самой милосердной смертью из всех возможных. Сейчас он бы сумел уйти спокойным. Почему-то вспомнился князь Болконский, разглядывающий небо над Аустерлицем. «Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме него. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..»[3] Они учили этот отрывок в школе. Тогда он не понимал. Теперь понял.

Увы, Алеша был против такого простого способа разрешить земные страдания отца.

– Так, пошли-ка к Дарье Андреевне, – решил он.

– Не надо, – прохрипел Семен, испугавшись, что сейчас у него отнимут его небо.

– Не надо! – кривляясь, передразнил Алеша и снова стал серьезным. – А что надо? Сдохнуть тут на дороге? Сам идти сможешь? Черт, разумеется, ты не сможешь… Господи…

– Я могу сбегать в деревню и позвать Дарью Андреевну, – неуверенно предложила Ольга.

Алеша повернулся к ней.

– Спасибо тебе большое.

Тепло так сказал. Ольга кивнула и побежала к деревне.

– Что у вас с ней? – глухо спросил Семен, не отрывая взгляда от глубокой лазури. Кажется, он чего-то не знает о сыне. А если и впрямь сейчас умрет? И так и не узнает…

– Просто гуляем.

– Она тебе нравится?

– Пап. Давай не будем, а?

– Почему?

Семен услышал, как тяжело Алеша вздохнул.

– Тебе не стоит тратить силы на разговоры.

– Я не на разговоры трачу – на тебя… Я на днях Катюше звонил. Она говорит, вы общаетесь. Как у нее дела?

– Так звонил же. Что не узнал?

– Она была занята.

– Ну вот примерно так у нее дела и есть.

– А с Борей как?

Алеша снова вздохнул.

– Пап, ты правда сейчас хочешь посплетничать со мной о Кате?

Семен замолчал. Он вовсе не хотел сплетничать. Он лишь захотел узнать, чем живут его дети. Раньше, до смерти Эли, они делились с ними всем… Почему же теперь ни Алеша, ни Катя не хотят ему ничего рассказать?

Или это неважно? Все пустое, ведь впереди все равно ничего нет…

Пел свою песню луг. Небо оставалось все таким же высоким, безмятежным и равнодушным к маленькому человеку на пыльной дороге. Однако лежать под ним на теплой земле было спокойно. Сын пусть молчал, но сидел рядом. Семен потерял счет времени.

А потом послышались торопливые шаги. Вежливости ради надо было повернуться, но Семен решил потратить последние мгновения покоя на созерцание облака в форме парящей птицы. Птица как раз стала перетекать в нечто напоминающее рыбу, когда его заслонило лицо Дарьи.

– Семен Александрович, – выдохнула она, – вы решили добавить надгробий на моем врачебном кладбище и стать вечным напоминанием о моей профнепригодности? Алексей, теперь моя очередь сидеть с вашим отцом. Бегите назад и возвращайтесь к нам на машине.

– А… А где Оля? – растерянно спросил Алеша.

– Решила, что лучше не мешать.

Алеша медленно кивнул, потом опомнился, подскочил и кинулся к деревне. Семен все-таки повернул голову. Он знал, что действовать всегда проще, чем ждать. И все же поспешность, с которой сын покинул его, ничего не сказав напоследок, не могла не уколоть. Бескрайнее синее небо перестало заслонять Семена от жизни. И тяжесть навалилась вновь.

– Что случилось? – спросила Дарья.

– Недостойно себя повел, простите, – повинился Семен. Ощущение было, словно он на смертном одре и надо покаяться. Или исповедаться. Помимо собственной воли Семену хотелось, чтобы пришел кто-то и отпустил грехи, снял неподъемный камень с сердца. Но он знал: никто не придет. Никто не поймет.

– А вы мне сначала объясните, за что именно вас прощать.

Семен прикрыл глаза. Он не мог. И не хотел.

– Я вам не помогу, – горько вздохнула Дарья и села рядом, прямо на дорогу. Скрестила ноги по-турецки, поставила локоть на бедро и подперла ладонью подбородок. – У вас душа болит. А душу я лечить не умею.

– А я и не хочу, чтобы кто-то лечил мне душу…

– Почему?

Потому что самое страшное – забыть. А пока болит – точно не забудешь.

– Вы ее очень любили? – тихо спросила Дарья.

– Я очень ее люблю, – ответил Семен.

Так любит, так любит, а голос вот вспомнить не может… А если забудет и лицо, и то ни с чем не сравнимое ощущение, которое испытывал, когда Эля обнимала его? А в конце и имя ее перестанет звучать как молитва… И что тогда останется?

– Как это прекрасно…

– Что прекрасно? – ужаснулся Семен. Что тут может быть «прекрасно»?!

– Любовь, которую неспособна победить смерть. Я как-то слышала, что, мол, скорбь – плата за любовь. Но разве за любовь может быть назначена плата? Разве сама она не плата нам за все? Разве может человек, который в самом деле любил, хоть на мгновение усомниться, что это стоило всего? Разве скорбь и тоска не свидетельство того, что все было, и было по-настоящему? Кто-то сказал красивую глупость, и ему поверили. Нет, настоящая любовь – это то, что дает силы жить, а не отнимает их. Просто… просто, наверное, это как с лекарствами. Знаете, как Парацельс говорил: «Все вещи суть яд, и нет ничего не ядовитого; но именно доза делает любую вещь не ядовитой».

– Хотите сказать, что надо меньше любить?

– Нет, конечно, – мотнула головой Дарья. – Я вовсе не это хотела сказать. Я имела в виду, что не стоит жить только ради любви к одному человеку и мерить все только ею. И ведь любовь тоже бывает разная. Не только к человеку, но и к своему делу, к долгу, к самой жизни… Черт, опять плохо…

– Почему же плохо?

– Потому что эти слова плохи для вашего случая. А я не хочу вас расстраивать.

– Жаль. Может быть, я бы хотел выступить в роли вашего брата и увлечь вас в философский диспут.

– О, вы запомнили!

– Запомнил.

– Мой брат заедет ко мне в конце этой недели, – вдруг сообщила Дарья. – Заходите: выпьете с нами чаю, заодно и обсудим какой-нибудь отвлеченный философский вопрос. Но только если вы пообещаете, что больше не станете убегать и пытаться скончаться от инфаркта.

– Не могу отказаться от такого предложения. Обещаю.

– Как же хорошо, когда пациент покладист, – лучезарно улыбнулась Дарья.

Семен собирался возмутиться, но обнаружил, что Дарья сжимает пальцами его запястье.

– Ну и как? – поинтересовался он.

– Нормально. Вы переволновались, и у вас случился обморок. Сердце бьется ровно, проблема не в нем. Хотя я, конечно, назначу вам в качестве рекомендаций ЭКГ и УЗИ.

– Ничего не стану делать, – прошептал Семен.

– В смысле? – перестала улыбаться Дарья. – Семен, вы правда хотите умереть?

Вопрос прозвучал и застыл в воздухе. Хотел ли он умереть? Очень часто он говорил себе, что да, хочет. Но сказать такое кому-то еще…

Дарья смотрела на него, и солнце так красиво освещало ее сбоку. Из-под вечной косынки выбился локон. Хотел ли он умереть прямо сейчас? Не дождавшись сына? Не поговорив с Катей? Не услышав от внуков их первое «дедушка»? И не познакомившись с братом этой загадочной женщины? Не упав еще хотя бы раз в бездонное синее небо?

– Пожалуй, еще немного хочу пожить, – решил Семен.

Чуть-чуть. Пока одиночество и боль снова не пожрут его с потрохами. А там…

– В таком случае не суйте голову в петлю, потому что однажды у табуретки могут случайно подломиться ножки, – неожиданно жестко велела Дарья.

Семен мрачно засмеялся и тут же заохал: организм не простил резкой нагрузки. Дарья сжала его пальцы. До этого она прикасалась к нему в перчатках, и сейчас Семен ощутил, что у нее на удивление мягкие прохладные ладони. Не хотелось, чтобы она отпустила его руку.

– Что случится, если вы выздоровеете, Семен? – спросила Дарья.

Ответ на этот вопрос был очень прост. Семен давно его знал. Они с Алешей возвратятся в город, в их квартиру. И можно будет вернуться к книгам, к птицам, к работе, ко всему, что он любил когда-то. Можно будет продолжить жить. Словно все снова в порядке. Словно смерть Эли можно задвинуть поглубже на антресоли, как что-то, что и выкинуть вроде бы нельзя, но и на виду оставлять не стоит и не хочется, и прячешь это подальше от глаз, чтобы достать раз в год, встряхнуть от пыли и убрать снова. Словно Эля не стонала от боли весь последний месяц, а он не чувствовал себя ничтожеством оттого, что не может ни помочь ей, ни продолжать это слушать…

Дарья вроде не ждала ответа, но Семен все равно обрадовался, когда машина Алеши показалась на дороге. Вернулся сын один, без Ольги, и это было хорошо: Семену не хотелось, чтобы незнакомый человек наблюдал его в таком состоянии.

Крайне аккуратно Дарья с Алешей подняли его и помогли лечь на заднее сиденье. Закружилась голова и затошнило. На ухабах машину шатало, и очень скоро Семену стало еще хуже.

– Везите ко мне, – велела Дарья, когда Алеша свернул с проселочной дороги в деревню. – Я понаблюдаю за ним ночь.

– Мне неудобно… – начал было Алеша, но Дарья лишь поморщилась.

– У бабы Маши на первом этаже лишних спальных мест нет, а на чердак мы сейчас не взберемся, да и вашему отцу может потребоваться с него спуститься. И приглядеть за ним сейчас не помешает. – Она обернулась с переднего сиденья: – Семен Александрович, умоляю, скажите, что вы не против и не станете со мной спорить.

Семен при всем желании не смог бы сейчас спорить с Дарьей. И вообще с кем бы то ни было. Его окончательно растрясло, и сил не хватило даже на то, чтобы выговорить «ладно». Так и повис в воздухе первый слог.

– Не волнуйтесь, – попросила Дарья, открыв заднюю дверь машины. – Никого нет, никто вас не видит. Так, выходим. Очень-очень аккуратно.

Вдвоем Дарья с сыном довели его до крыльца, помогли подняться по ступенькам и усадили в кресло на веранде. Дарья вновь принялась командовать:

– Алексей, пожалуйста, помогите мне застелить софу, я сейчас принесу белье. Семен, вам лучше пока полежать здесь, здесь больше воздуха.

«И птиц слышно», – подумал Семен и провалился в их голоса. Алеша с Дарьей суетились вокруг, что-то делали. Кажется, стянули с него одежду – оно и верно, он, должно быть, перепачкался, когда упал. Кто-то умыл его. «Нужно обработать ссадину на лбу», – сказала Дарья. Семен не замечал происходящего. Ему снова стало спокойно – как там, на теплой земле, под защитой лазурного неба, – и он ощутил, как сильно устал. И тогда, под птичью колыбельную, он заснул.

Семен проснулся, когда за окном уже сгустилась тьма. Но ночь была теплой, он лежал под легким одеялом. На столе мягким янтарным светом горела лампа, деля веранду на две половины. Потолок тонул в полумраке. Семен перевел взгляд и увидел Дарью. Она сидела за столом, положив книгу ближе к лампе, и читала, устало щурясь. Круг света пересекал ее лицо посередине, очерчивая мягкую линию подбородка и губы. Левой рукой она уперлась в щеку, правой листала страницы. Волосы, как всегда, прикрывала косынка, и Семену захотелось, чтобы Дарья ее сняла.

– Что читаете? – хрипло спросил он.

Дарья резко подняла голову. Улыбнулась ему.

– «Евгения Онегина». Прекрасная книга о неуместной страсти. Очень ее люблю. И Пушкина люблю. Его самоиронию. «Ко мне забредшего соседа, поймав нежданно за полу, душу трагедией в углу». Ну разве не прекрасно?

– Прекрасно. Простите, что отвлек вас.

– Да нет, хорошо, что вы проснулись, надо давление померить.

Дарья встала, взяла со стола тонометр и стетоскоп и подошла к софе. Прошуршала в ночной тиши ее одежда. Хороший звук. Мирный. Уютный.

– Я с вами вовек не расплачусь, – вздохнул Семен.

– Нарисуете мне что-нибудь, – улыбнулась Дарья, присаживаясь рядом.

– Вряд ли вы сможете продать мой шедевр дорого. Да и рисовать я умею только птиц и немного животных, – ответил он, уверенный, что она шутит. Наверное, не хочет обсуждать оплату, пока он в таком состоянии.

– Вот и замечательно, – согласилась Дарья так ласково, словно разговаривала с ребенком. Или с тяжелобольным. И продолжила вполне серьезно: – Нарисуйте мне птицу. Поверьте, ко мне редко заезжают настоящие художники. Главное, сделайте это от души.

– Хорошо, – покладисто согласился Семен и прикрыл глаза. Слова отбирали много сил. – А что рисуют вам настоящие художники?

– Вы видели. Картина во флигеле. Ее нарисовал один из моих пациентов.

– С наводнением?

– Да.

– Она мне не нравится.

– Почему?

– Потому что зайцу на ней страшно.

Он все ждал, когда Дарья приступит, но она почему-то не прикасалась к нему. Заставил себя снова открыть глаза. Дарья смотрела на него. Медовый свет лампы отражался в ее светло-карих глазах, и Семен невольно залюбовался. Дарья опомнилась первой. Отвела взгляд, но более ничем не выдала заминки. Решительно натянула манжету ему на плечо, надела стетоскоп, принялась жать грушу. Семен перевел взгляд на стену.

– Все хорошо, – вынесла вердикт Дарья, снимая стетоскоп и освобождая его руку от хватки тонометра. – Ночь за вами понаблюдаю, а утром отпущу.

– Понаблюдаете?

– Разумеется. Вы упали в обморок. Мало ли. Увы, нужного оборудования у меня нет, придется бдеть за вашим дыханием самостоятельно. Так что, если проснетесь и обнаружите меня совсем рядом, не подумайте чего дурного. Будем считать, что у меня внеплановое ночное дежурство. Будучи ординатором, кстати, я их любила, вот и вспомню молодость.

– Лучше идите спать, – попросил Семен. – Правда. Все со мной нормально.

– Не станете меня слушаться, вызову скорую и упеку в больницу.

– Я напишу отказ.

– Эх, на лугу вы были сговорчивее.

– Захотелось жить.

– Семен, хотеть жить – это нормально.

Семен снова посмотрел ей в глаза. Ответ жег кончик языка, и он бы никогда не произнес его, если бы за окном не царила ночь и лампа на столе не светила до интимного приглушенно. Если бы перед ним был кто-то другой. Если бы последние два года его не сжигала потребность кому-то рассказать. То ли душу облегчить, то ли сдаться с повинной, и будь что будет. Как сегодня на дороге, когда ему, неверующему, отчаянно захотелось исповедаться.

– Эля умирала, а я думал о том, как хочу жить, – выпалил он. – Вот такой я подлец. А еще трус. Она не боялась. А я насмотрелся и боюсь. И лучше бы и правда инфаркт, зато быстро. Эля прошла через ад. А я не смог даже просто постоять рядом до конца.

Перед внутренним взором встала кровать в их спальне и Эля на ней. Слабое, измученное тело. Хоть в этом ему повезло: он мог снова видеть ее такой, какой она была до болезни, потому что видеть ее той и осознавать, через что она проходит, было невыносимо.

Слезы обожгли веки. Семен закатил глаза, чтобы не заплакать.

– В каком смысле – не смогли постоять рядом? – тихо спросила Дарья.

– Я понял, что все кончено, примерно за месяц до ее смерти. И меня как отрезало от нее. Будто заморозило. Я словно похоронил ее заранее. Стал скупее на слова и эмоции. Я старался это скрыть. Как мог старался. Но не верю, что она не почувствовала. Никогда себе этого не прощу.

– Вы оставили ее?

– Нет.

– Бросили? Не появлялись рядом с ней днями, отказывали ей в разговорах?

– Разумеется нет! Но…

– Тогда за что вы себя вините? За то, что вы просто человек? За то, что вас совершенно по-человечески напугали боль и страдание? За то, что понимание утраты настигло вас раньше и окунуло в горе, с которым вы не смогли быстро справиться? Такое бывает, и очень часто, потому что люди – они просто люди. И, Семен, мы можем думать и чувствовать что угодно, вопрос в том, что мы при этом делаем и говорим. Вот что по-настоящему важно. А вы не оставили ее. Вы были с ней, несмотря на страх. И я уверена, она знала это и ценила.

Слеза все-таки скатилась по щеке. Семен резко повернул голову набок, и соленая капля впиталась в наволочку.

– Она почти все время стонала. Иногда я выходил из комнаты и… иногда я думал…

Он сжал зубы.

– Вы были при ее конце?

Семен кивнул, потому что не смог ответить вслух.

Дарья молчала, давая ему время собраться.

– Последнюю неделю она провела на очень сильных препаратах. Почти все время спала. И ушла во сне. И когда она ушла, я… я почувствовал… облегчение. Я лег спать и проспал почти шестнадцать часов… Я был рад, что все закончилось. Несколько первых суток – просто рад. А потом… потом я увидел ее в гробу… и понял… Я так отчетливо понял то, что и раньше знал, но Эле было так плохо, что казалось, смерть – лучший выход. А тут меня как ударило. Я осознал, что больше ничего не будет. Эли не будет. Совсем. Никогда. Катя была на втором месяце беременности. Я смотрел на нее и понимал, что Эля не увидит ее детей. Не возьмет на руки. Что она больше вообще ничего не увидит. И это так нечестно, так… Я думал, что готов! Но оказался совершенно не готов!

Он не смог продолжить. Заплакал. Отвернулся к стене.

Дарья молчала.

Стрекотали сверчки под окнами. Тихо тикали часы с гирьками. Лились горячие тяжелые слезы. Время перестало быть линейным, Семену чудилось, что оно сжалось, скомкалось, словно лист бумаги, что снаружи оно течет совсем не так, как в этой комнате, что, возможно, за дверью прошло уже много лет. Он плакал, заново переживая те страшные полгода, и последний Элин месяц, и все, что было после. Наволочка быстро промокла насквозь. Казалось, что слезы не кончатся никогда.

Но он ошибся. Конец был, и слезы иссякали, словно пересыхал бездонный колодец боли, что их порождал. И в какой-то момент Семен в последний раз шумно втянул носом воздух и ощутил лишь усталость – дикую, отупляющую, всепоглощающую усталость. Ничего больше не осталось.

Надо было извиниться перед Дарьей. Но он лежал, уткнувшись носом в стену, слушал свое сердце, стучащее непозволительно спокойно, чувствовал щекой мокрую ткань и не мог заставить себя повернуться.

Наконец тихо скрипнула софа. Дарья встала.

– Простите меня, – зажмурившись, сипло попросил Семен. – Пожалуйста, идите спать.

– Обещаю, что посижу чуть-чуть и уйду. А вам не за что извиняться.

Он промолчал.

– Мне очень жаль, – тихо сказала Дарья. – Жаль, что вам пришлось пройти через это. И что вы проходите через это до сих пор, раз за разом. Вы ни в чем не виноваты.

Семен открыл глаза. За невысокой спинкой софы была дощатая стена, в одном месте проступила смола, застыла янтарными бусинами и так красиво сверкала, отражая рассеянный свет лампы.

– Принести вам другую подушку?

Семен мотнул головой. На слова сил не осталось.

– Давайте хотя бы перевернем, – вздохнула Дарья.

И сделала все так быстро и легко, что он почти и не заметил. А лежать на сухом все же было приятнее.

Все так же стрекотали сверчки и тикали часы. Семен слышал, как Дарья села за стол.

– Хотите, я вам почитаю? – спросила она.

Семен сначала решил, что ослышался. Потом все же повернул голову.

В лице Дарьи не было ни жалости, ни презрения. Лишь отпечаток усталости и печали.

– Да, – тихо согласился он. Повернулся на другой бок, чтобы видеть ее.

Дарья открыла книгу где-то на середине. Полистала, видимо тревожась, что может выбрать что-то, что вызовет новую волну горя. Семен мог бы сказать ей, что сейчас он абсолютно пуст и в нем не осталось ничего, что могло бы чему-то откликнуться, но язык не ворочался. Наконец Дарья нашла подходящее место:

Она читала хорошо. Не быстро и не медленно, не громко, с выражением, но без излишнего драматизма. Семен закрыл глаза. Слова лились, вились вокруг него, и это было так странно и так умиротворяюще. Это было сверх заботы. Что-то из детства, когда ему читала вслух мама. Читал ли ему кто-то вслух после нее? Аудиокниги, конечно, совсем не то…

Семен не заметил, как уснул. А во сне показалось, что он продолжает слышать голос Дарьи. Только теперь это уже были не стихи. Голос то приближался, то отдалялся, и Семену чудилось, будто произносимые Дарьей слова обрели форму и плоть и стали видны. Они слились в единый хоровод и кружили, кружили, кружили вокруг него. Пепельного цвета, они ложились на его руки и вновь теряли краски, становились невидимыми, сливаясь с кожей. Семен наблюдал за ними с искренним интересом и безо всякого страха. Протянул руку и выловил пару слов из потока. Растер в пальцах. Они рассыпались, будто истлевшая в пламени бумага.

Потом он устал и от этого. И снова уснул.

После того как дыхание Семена выровнялось, Дарья подождала какое-то время. Затем встала из-за стола, взяла фонарик и сняла с крючка связку ключей. Она вернулась минут через пятнадцать, держа в руках скатанный в трубку рисунок, пучок трав и пятидесятимиллиметровый шприц, наполненный кровью. На сгибе локтя белел пластырь. Дарья сложила все на стол и уже из дома принесла спички и железную чашу, в последнюю положила рисунок и травы. Посидела какое-то время над чашей, будто принимала непростое решение. Потом уже уверенно и без промедлений выдавила в нее кровь из шприца, достала спичку, чиркнула головкой о бок коробка, высекая огонь, и подожгла бумагу. Пламя занялось. Оно разлилось по рисунку и съело его вместе с травами, и по веранде разнесся приятный, чуть сладковатый дымок. Дарья удовлетворенно кивнула. А потом заговорила. Спина ее выпрямилась, подбородок приподнялся, затуманились широко раскрытые глаза. Речь, больше напоминавшая напев, переплеталась с дымом, он перестал вздыматься и рассеиваться, наоборот, сгустился, устремился к рукам Семена и окутал их.

Ветер пробежал по кронам леса. В деревне завыл Птенчик.