Абсолютная власть 5

Глава 12 Тяжелые решения

Альберт Игнатьев наблюдал за развитием событий из своего кабинета в Дворянском ведомстве, как шахматист наблюдает за особенно сложной партией. За окном уже третьи сутки стояла, гудела и время от времени предпринимала робкие попытки наступления так называемая забастовка.

Сначала это были просто собрания. Потом — палатки. Потом — баррикады из бочек и досок. Смешно.

«Сергей Сергеевич Бронин. Бывший учитель, ныне — председатель Гражданского совета. Головастик, возомнивший себя лидером. Думает, что его речи о „правах“ и „справедливости“ могут что-то изменить, — Альберт усмехнулся про себя. — Как трогательно. Его авторитет — единственная скрепка, которая держит эту кучу барахла от немедленного распада. Уберём скрепку — рассыплется и барахло».

Он отдал приказ не трогать митингующих первыми. Пусть сидят. Пусть мёрзнут. Пусть устают. Пусть их «гражданская сознательность» утонет в бытовых проблемах: в отсутствии туалетов, в холоде, в чувстве бессмысленности.

Полицейским был отдан чёткий приказ: держать периметр, не вступать в контакт, не реагировать на оскорбления.

Игнатьев знал психологию толпы. Ей нужно было противостояние. Лишение её этого противостояния разъедало изнутри.

Но Бронин оказался умнее, чем думал Альберт. Он организовал питание, санитарные точки, даже учредил «народную стражу» для поддержания порядка среди своих. Забастовка не рассасывалась. Она лишь твердела.

А главное — к ней начали проявлять интерес те, кого Игнатьев опасался больше всего. Издалека, с противоположной стороны площади, периодически появлялись небольшие группы конных. Дворянские дружины. Не Ярового — тот оказался умнее и держался в тени. Но какие-то мелкопоместные дворяне, чьи интересы тоже пострадали от его политики.

«Наседка Бронин высиживает не только бунт черни. Он высиживает коалицию. Чернь и мелкое дворянство. Смешно, но опасно. Пора ставить точку», — решил Игнатьев.

Он вызвал к себе нового начальника городской полиции, сменившего того, кто слишком нервничал во время первого разгона. Это был майор Глухов, бывший армейский офицер с пустым взглядом и репутацией человека, который не задаёт вопросов.

— Майор, ситуация затягивается. Мирный протест, как вы видите, постепенно деградирует. Видели, как они сегодня забрасывали ваших людей камнями?

— Было несколько инцидентов, господин, но…

— Но ничего не было сделано! — Игнатьев ударил ладонью по столу. — Это попустительство! Они видят слабину и наглеют. Скоро они не просто камнями швыряться начнут. Нам нужно восстановить порядок. Окончательно.

— Что прикажете? — Глухов встал по стойке смирно.

— Завтра, на рассвете, когда они будут сонные и замёрзшие, выдвигаем усиленные наряды. С конницей. Требуем очистить площадь в течение часа. Под предлогом… скажем, угрозы санитарной безопасности. Распространения тифа. Если откажутся — применяем силу. Но точечно. Нам нужен зачинщик, Бронин. Его нужно задержать, вместе с ближайшими соратниками. Понятно?

Взгляд Глухова остался пустым.

— Понятно. Будет исполнено.

«Завтра утром этот фарс закончится. Бронину грозит тюремная камера по обвинению в организации массовых беспорядков и подрывной деятельности. Его людишки разбегутся. Толпа, лишившаяся пастуха, станет стадом и будет разогнана. А на тех дворянчиков, кто посмеет пискнуть, заведём дела о поддержке бунта. Идеально».

Но утро показало, что Игнатьев в своей расчётливости допустил одну, фатальную ошибку. Он недооценил степень отчаяния людей и степень их организации.

На рассвете стража выдвинулась развёрнутым строем, с конными отрядами по флангам, с дубинками, щитами и — что было ново — с несколькими десятками стрелков, занявших позиции на крышах окружающих зданий.

Толпа, вопреки ожиданиям, не спала. Она ждала. Бронин, видимо, имел своих информаторов в ведомстве. Люди стояли плотной стеной за своими жалкими баррикадами. В руках у многих были дубинки, обрезки труб, колья. Они молчали. Но это молчание было страшнее любых криков.

Майор Глухов, верхом на лошади, выехал вперёд и через рупор зачитал ультиматум:

— В целях обеспечения санитарного благополучия города и пресечения деятельности незаконного сборища, требую в течение часа очистить площадь!

Из толпы вышел Бронин. Он был бледен, но держался прямо.

— Мы не нарушаем закон! Мы требуем отставки Альберта Игнатьева, прекращения произвола и созыва законного суда над ним! У нас есть право на петицию! Мы не разойдёмся, пока нас не услышат!

«Право на петицию. Тоже мне. Права даёт сила, дурак. А сила сейчас у меня», — мысленно усмехнулся Игнатьев, наблюдая из окна.

Глухов что-то крикнул в ответ, но его слов не было слышно. Он махнул рукой. Стража двинулась вперёд. Конница с флангов начала сжимать кольцо.

И тогда настал момент, который Игнатьев не предвидел. Толпа не дрогнула и не бросилась бежать. Она сомкнулась ещё плотнее. Раздался крик, и из задних рядов полетели камни и бутылки.

Щиты зазвенели. Несколько стражников упало. Строй дрогнул. Глухов, видимо, запаниковал или решил проявить рвение. Он выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Хлопок выстрела грохнул, как взрыв.

И всё пошло под откос.

Выстрел был воспринят как сигнал. Стрелки на крышах, вероятно, получившие неясные приказы, открыли огонь.

Игнатьев увидел, как Сергей Бронин, стоявший впереди всех, вдруг дёрнулся, сделал нелепый шаг назад и рухнул на землю. Алое пятно расползалось по рубахе на его груди.

Время замерло.

На секунду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулом от выстрелов в ушах. Потом из толпы вырвался один-единственный, душераздирающий вопль женщины: «Убили! Бронина убили!»

Тишина сменилась каким-то всеобщим стоном, который перешёл в хаотичный, безумный гул. Толпа перестала быть толпой. Она превратилась в разъярённого зверя.

Люди с палками и камнями ринулись на строй полицейских. Их отчаяние сменилось яростью.

Полиция, не готовая к такому натиску, дрогнула и стала отступать. Конница попыталась ударить с фланга, но в узких переулках у площади лошадей встретили градом булыжников и самодельными копьями. Несколько всадников были стащены на землю и растоптаны.

Игнатьев видел, как его безупречный план превращается в кровавое месиво.

«Идиоты! Кто приказал стрелять на поражение⁈ Глухов, кретин!»

Но ругать кого-либо было поздно. Площадь превратилась в поле боя. Стрельба с крыш стала беспорядочной, паника передалась и стрелкам.

И тогда случилось то, чего Игнатьев боялся больше всего. С противоположного конца площади, оттуда, где раньше лишь наблюдали, послышался звук боевой трубы. И на площадь, уже не скрываясь, выехал отряд конных. Целый эскадрон в блестящих кирасах. Впереди — граф Станислав Соболев, с обнажённой саблей.

Дворяне вышли открыто. И вышли не на стороне власти.

Соболев, не утруждая себя переговорами, направил своих кирасиров на отступающую полицию. Удар конницы, скорее демонстративный, чем настоящий, довершил разгром. Полицейские обратились в беспорядочное бегство, бросая щиты и оружие.

Соболев поднял руку, и его голос прокатился над площадью:

— Народ! Мы с вами! Этот убийца Игнатьев пролил кровь уважаемого человека! Но это — его последнее преступление! Дворянство Приамурья стоит за правду! Мы требуем немедленного отстранения узурпатора!

Толпа, уже обезумевшая от крови и насилия, встретила эти слова как призыв. Бронин был мёртв, но его смерть дала протесту то, чего тому не хватало — мученика и открытую, сильную поддержку элиты.

Забастовка в одно мгновение превратилась в мятеж. Не просто бунт черни. Восстание, у которого теперь были вожди, знамя и легитимность в глазах тысяч.

Игнатьев отшатнулся от окна. В его ушах стоял шум. Внутренний шум — звук рушащихся планов, ломающихся стратегий. Он видел, как его враги сплелись в единый, яростный кулак. И этот кулак был направлен на него.

В кабинет ворвался перепуганный секретарь.

— Господин директор! Полиция разбегается! Толпа и дворяне движутся сюда! Они кричат, что придут за вами!

Игнатьев медленно выпрямился. Паника, клокотавшая у него внутри, вдруг превратилась во что-то иное. В холодную, беспощадную ярость.

Он не проиграл. Нет. Ситуация просто перешла в другую фазу. Более опасную, более кровавую. Но он всё ещё держал в руках козыри. У него была верная ему часть бюрократии. Гвардейцы, которые не разбежались, а отступили к зданию. А главное — связь с Островским и право сильного.

— Забаррикадировать все входы, — приказал Альберт. — Поднять на крыши всех стрелков, что остались. Выдать им боевые патроны. Если мятежники попытаются штурмовать — открывать огонь без предупреждения.

— Но… народ… — лепетал секретарь.

— Те, кто с оружием идёт на представителя Совета Высших — не народ, а бунтовщики, — отрезал Игнатьев. — А дворяне, присоединившиеся к ним — изменники. Теперь всё решает сила. И мы покажем им, кто здесь сильнее. Иди и передай мои приказы!

Секретарь выбежал. Игнатьев подошёл к сейфу, встроенному в стену, открыл его и достал тяжёлый револьвер. Он провернул барабан, убедившись, что все гнёзда заряжены. Потом подошёл к окну.

Площадь была в хаосе, но этот хаос теперь имел центр. Толпа и конники Соболева сливались в единую массу, которая, словно лава, медленно, но неотвратимо двигалась к зданию Дворянского ведомства.

Игнатьев смотрел на это наступающее море и чувствовал, как страх окончательно превращается в нечто другое. В азарт. В желание сразиться до конца.

«Хорошо. Вы хотите войны? Вы её получите. Вы подняли против меня и чернь, и дворян. Но вы забыли одну вещь. У меня за спиной — вся мощь имперской бюрократии и человек, который наверняка уже получил моё сообщение. А пока… пока я буду держать эту крепость. Пусть ломятся. Пусть бьются о стены. Каждая капля крови, пролитая здесь, будет на их совести. И каждая их голова станет мишенью».

Он взвёл курок револьвера. Глухой, металлический щелчок прозвучал громко в тишине опустевшего кабинета.

Мятеж начался. Но Альберт Игнатьев не собирался капитулировать. Он собирался дать бой.

г. Санкт-Петербург

Зал заседаний Совета Высших в Зимнем дворце был спроектирован так, чтобы подавлять. Низкие потолки, тяжёлые хрустальные люстры, длинный стол со столешницей из малахита, за которым восседали те, кто решал судьбы миллионов.

Мне выделили одинокий стул в центре зала, напротив председательствующего — древнего, как мамонт, князя Голицына. Слева и справа за столом сидели остальные члены Совета. Я видел знакомые лица: Щербатов, внимательно изучавший разложенные перед ним бумаги; Эристова, восседавшая чуть поодаль в своём кресле с высокой спинкой. Её ледяной взгляд обводил зал, словно оценивая обстановку перед атакой.

И, конечно, Островский. Он сидел почти напротив меня, откинувшись на спинку кресла, сложив руки перед собой. Его лицо было невозмутимо, но в глазах плескалось холодное удовольствие.

Началось с формальностей. Председатель Голицын, кашляя и поправляя пенсне, зачитал краткое введение:

— Барон Владимир Александрович Градов, временный командующий операцией под Тверью, приглашён для предоставления отчёта и консультаций по текущей кризисной ситуации.

Я встал. Моё сердце быстро билось от яростного нетерпения. Эти люди теряли драгоценные минуты, дни, недели.

— Ваши Высочества, — начал я. — Благодарю за возможность выступить. Я буду краток. Угроза, с которой мы столкнулись под Тверью — не локальный инцидент. Это системное вторжение сущности, известной как Мортакс, использующей человеческого проводника — бывшего наёмника Николая Зубарева. Их сила — в способности открывать разломы в любом месте, и контролировать монстров, превращая их в послушную армию. Тверь была лишь пробой сил. Тест нашей реакции.

Я положил на край стола принесённый с собой свёрток, развернул его. Там лежали несколько обгоревших, неестественно лёгких и твёрдых фрагментов хитина, обломок кости с признаками неестественного сращения, и небольшой, до сих пор слабо пульсирующий багровым светом кристалл, изъятый из тела убитого мутанта. Вещи, говорившие сами за себя.

— Это — враг. Он не признаёт границ, не ведёт переговоров, не нуждается в снабжении. Его цель — полное уничтожение и поглощение нашего мира. После Твери он отступил, чтобы зализать раны и собраться с силами. У нас есть, по самым оптимистичным оценкам, несколько недель, максимум месяц, до нового, более мощного удара. Причём удар этот может быть нанесён где угодно. Угроза уже не региональная. Она общеимперская. Мировая.

Я обвёл взглядом зал, встречая разные выражения лиц: скептицизм, страх, откровенную скуку.

— Нам требуется полная и немедленная мобилизация сил. Создание единого штаба с чрезвычайными полномочиями. Переброска войск к потенциальным точкам напряжения. Массовое производство специализированного вооружения, эффективного против этих тварей. Мобилизация всех магических академий и институтов на изучение природы разломов и способов их закрытия. И, что важнее всего, — я сделал паузу, — прекращение внутренних склок. Враг этим питается. Наш раздор — его союзник.

Зал наполнился неодобрительным гулом. Я затронул святое — их право на интриги.

Председатель Голицын постучал по столу бронзовым пресс-папье.

— Порядок, дамы и господа, порядок! Барон, ваши… рекомендации носят весьма радикальный характер. Речь идёт о переустройстве всей военной и экономической машины империи. У Совета есть вопросы.

Первым, как я и ожидал, поднялся великий князь Волынский, отвечающий за финансы.

— И кто, по-вашему, должен оплатить эту грандиозную мобилизацию? Казна и так трещит по швам! А переброска войск ослабит наши позиции перед реальными, традиционными противниками!

— Если мы не заплатим сейчас, позже не будет ни казны, ни противников, — жёстко парировал я. — Только пепел.

Завязался спор. Вопросы сыпались один за другим: о доказательной базе, о моей компетенции, о реальных потерях под Тверью и обвинениях в жестокости. Я отвечал, отбивался фактами, цифрами, но чувствовал, как меня затягивает в трясину бюрократических проволочек.

Они не хотели слышать о глобальной угрозе. Только обсудить смету расходов на мундиры для мобилизованных.

И тогда выступил Островский.

Он не утруждал себя тем, чтобы встать. Он просто откинулся ещё больше и начал говорить тихим, насмешливо-сочувственным тоном, который заглушил все остальные голоса.

— Всё это, безусловно, очень драматично, барон Градов. Огромная, страшная угроза, требующая сосредоточения всей власти в одних руках. Очень… удобная концепция для человека с большими амбициями.

Он помолчал немного, обводя взглядом остальных членов Совета.

— Но давайте отвлечёмся от чудовищ и посмотрим на сухие факты. Вы прибыли в столицу с громкими заявлениями об угрозе. Вам, в виде исключения, предоставили войска. Вы одержали победу, ценой, как нам теперь известно, колоссальных жертв и разрушений. И что мы видим теперь? В регионе, который вы якобы защищали и откуда вы родом — полный хаос. В Приамурье идёт настоящий мятеж. Местное дворянство и горожане поднялись против законной власти. Против назначенного Советом директора Дворянского ведомства. И что интересно, — он сделал театральную паузу, — лозунги этого мятежа поразительно созвучны вашим собственным призывам здесь, в столице. «Долой коррумпированных чиновников!», «Вся власть — тем, кто защищает народ!», «Требуем справедливости!». Не правда ли, знакомая риторика?

В зале воцарилась гробовая тишина. Все смотрели то на Островского, то на меня. Он мастерски перевёл стрелки с монстров на реальный политический кризис.

— Совпадение? — продолжал Островский, с лёгкой улыбкой пожимая плечами. — Возможно. Но давайте сложим два и два. Вы, барон, имеете огромное влияние в Приамурье. Ваш брат там. Ваши союзники сейчас находятся в самом эпицентре беспорядков. Мятежники используют ваше имя как знамя. И параллельно вы здесь, в столице, требуете чрезвычайных полномочий, рисуя апокалиптические картины. У меня, как у человека, отвечающего за безопасность империи, возникает простой вопрос: а не является ли эта вся история с Мортаксом грандиозной мистификацией? Не пытаетесь ли вы, используя панику от локального, пусть и страшного, инцидента в Твери, захватить власть сначала в Приамурье, под шумок убрав неугодного вам Игнатьева, а затем — и здесь, в столице?

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Это была чистейшей воды провокация, но сработанная виртуозно. Он брал реальный факт — мятеж во Владивостоке — и вплетал его в свой нарратив, делая меня главным злодеем и кукловодом.

— Это ложь! — мой голос прозвучал резко. — Я не имею никакого отношения к беспорядкам во Владивостоке. Моя цель — защита империи от врага, а не политические игры! Игнатьев сам спровоцировал этот кризис своими незаконными действиями!

— А-а, вот оно как! — воскликнул Островский с фальшивым удивлением. — Значит, вы всё же признаёте, что знакомы с ситуацией, и имеете о ней мнение. И мнение это направлено против законно назначенного чиновника. Очень показательно.

Он повернулся к остальным членам Совета.

— Господа, мы наблюдаем классическую схему узурпатора. Создать внешнюю угрозу, посеять панику, дискредитировать законную власть на местах, а затем предложить себя в качестве единственного спасителя. Барон Градов требует диктаторских полномочий, ссылаясь на монстров. Но, может, настоящий монстр здесь — это амбиции человека, готового ради власти ввергнуть регион в гражданскую войну и ослепить нас страшными сказками?

Зал раскололся. Одни, в основном те, кто был близок к Островскому или просто боялся растущего влияния «выскочки», начали громко соглашаться. Другие возмущённо зашумели, обвиняя Островского в клевете и попытке саботировать оборону.

Голицын тщетно стучал пресс-папье, его старческий голос тонул в нарастающем хаосе.

— В Приамурье льётся кровь из-за бездарности Игнатьева! — кричал кто-то.

— Это Градов натравил на него чернь своими речами! — парировал другой.

Дебаты, которые должны были касаться стратегии спасения империи, превратились в грязную перепалку, где всплывали старые обиды, взаимные претензии, обвинения в коррупции и кумовстве.

Великий князь Щербатов пытался вернуть дискуссию в конструктивное русло, но его голос не был услышан.

Я стоял в центре этого безумия, чувствуя, как моя надежда и моя решимость медленно превращаются в беспросветное отчаяние. Они не хотели слушать. Их мир был ограничен стенами этого зала. Угроза уничтожения всего, что они знали, была для них абстракцией, менее реальной, чем возможность потерять кресло или не получить свою долю в новом контракте.

В какой-то момент великий князь Голицын, побагровев от бессилия, кое-как заглушил крики своим хриплым, отчаянным воплем:

— ТИШИНА! Немедленная тишина, или я покину заседание!

Шум понемногу стих, но напряжение в воздухе можно было резать ножом.

— Это безобразие, — задыхаясь, произнёс председатель. — Мы даже не приблизились к консенсусу. Обсуждение вопроса о кризисной ситуации… осложнено смежными политическими обстоятельствами.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни симпатии, ни вражды. Лишь усталость.

— Барон Градов, ваш отчёт… принят к сведению. Вопросы, поднятые великим князем Островским… требуют отдельного изучения и прояснения обстановки в Приамурье. Ввиду чрезвычайной сложности и неоднозначности обсуждаемых вопросов, Совет Высших постановляет: создать специальную комиссию для всестороннего анализа как военной угрозы, так и ситуации в Приамурском регионе. Заседание переносится. Барон, вас пригласят на следующее слушание, когда комиссия подготовит свои выводы.

Не победа. Не поражение. Казнь через отсрочку. Бюрократический тупик, оформленный в виде решения. «Создать комиссию» — это означало похоронить вопрос в бумагах на месяцы.

Островский удовлетворённо откинулся в кресле. Его цель была достигнута. Он выиграл время и посеял семена сомнения даже среди моих потенциальных союзников. Совет раскололся на множество враждующих группировок. Старые обиды, тайные договорённости, взаимные страхи — всё это всплыло на поверхность и теперь мешало принять любое решение.

Я молча поклонился и развернулся к выходу. Мои шаги гулко отдавались в теперь уже абсолютно тихом зале.

Когда тяжёлые резные двери закрылись за мной, отсекая шум и запах этой прогнившей кузницы решений, я остановился в пустом, холодном коридоре. Снаружи доносился обычный гул дворцовой жизни. Никто не знал, как только что в сердце империи окончательно треснул тот самый стержень, на котором всё держалось. Не из-за монстров. Из-за тех, кто должен был от них защищать.

И я понимал, что если Мортакс ударит сейчас, то империи с её расколотым, погрязшим в склоках Советом, просто нечего будет ему противопоставить. И от этой мысли на душе становилось не страшно, а бесконечно, леденяще пусто.