Абсолютная власть 5

Глава 16 Знак судьбы

Тишина в зале стояла такая, что я слышал биение собственного сердца. Оно отдавалось глухим стуком в висках. Я стоял и смотрел, как на лицах великих князей и княгинь проходят все стадии принятия.

Князь Щербатов первым нарушил молчание. Он протянул дрожащую руку, как бы желая прикоснуться к пергаменту, но не смея.

— Проверка… — прошептал он. — Нужна немедленная проверка печати, подписей… Это же… это меняет всё…

— Всё уже поменялось, — сказал я. — Даже если вы потратите недели на проверку, факт останется фактом. И империи появился законный государь. Здесь и сейчас.

Князь Охотников, стоявший в глубине зала, поднял на меня глаза. Он молча кивнул. Всего один раз. Это был не поклон. Это было признание. Он предупреждал меня, он пытался играть по правилам и теперь видел, как эти правила сгорают дотла. И принимал это.

Княгиня Эристова сидела неподвижно. Её проницательный взгляд скользил с моего лица на документ и обратно. В её глазах бушевала буря. Она, как никто другой, понимала, что этот документ, даже будучи подлинным на сто процентов, не гарантирует успеха. Гарантирует его только сила.

И сила эта стояла за стенами дворца, на площади.

Именно Эристова первой поняла, что игра закончилась. Что доска перевёрнута, а фигуры поменялись местами. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Островский опомнился первым.

Сначала его лицо исказила гримаса бешенства. Потом по нему пробежала судорога, и оно стало багровым.

— ЛОЖЬ! — его крик прозвучал как выстрел. Он вскочил, с такой силой оттолкнув кресло, что оно с грохотом упало на мраморный пол. — Подлая, гнусная ложь! Фальшивка, сфабрикованная этим выскочкой и его прихлебателями! Он хочет украсть трон! И вы слушаете эту чушь⁈

Он обвёл взглядом остальных членов Совета, ища поддержки, но увидел только растерянность и страх.

— Это государственная измена! — заорал он, ткнув пальцем в мою сторону. — Гвардия! Ко мне! Арестовать этого самозванца! Немедленно!

Двери зала распахнулись, и четверо гвардейцев в алых мундирах, с обнажёнными клинками, ворвались внутрь. Они замерли в нерешительности, их взгляды метались от Островского ко мне, к сидящим за столом князьям.

Я не двинулся с места. Просто скрестил руки на груди и посмотрел на княгиню Эристову.

Она встретила мой взгляд, и её голос разрезал напряжённую тишину.

— Отставить! Убрать оружие! Отступить к стене! — неожиданно громко приказала она.

Солдаты замешкались, ошеломлённые противоречивыми приказами.

— Я сказала, отступить! — повторила Эристова, и в её тоне зазвучала сталь. — Именем императора!

Последние два слова повисли в воздухе. Елизавета Карловна медленно поднялась. Её взгляд был прикован ко мне. Затем княгиня сделала шаг от стола, повернулась ко мне и склонилась в низком, церемониальном поклоне.

— Ваше Императорское Величество, — произнесла она громко и ясно. — Великая княгиня Елизавета Карловна Эристова признаёт ваши законные права на престол Российской империи и приносит вам присягу на верность.

Эффект был как взрыва. Гвардейцы, окончательно сбитые с толку, опустили мечи и застыли. Охотников, не глядя на Островского, тоже поклонился.

— Князь Василий Михайлович Охотников… признаёт и присягает.

Щербатов заколебался на секунду. Его взгляд упал на пергамент, затем на моё лицо, потом на багровеющую от ярости физиономию Островского. Он сглотнул, встал.

— Князь Александр Дмитриевич Щербатов присягает законному государю.

За ним начали подниматься другие. Молча, с бледными лицами, с дрожью в коленях, но они вставали и кланялись. Старый мир с треском рушился, и они спешили занять место в новом, пока их не смахнули в небытие. Один за другим, звучали тихие, прерывистые голоса: «Признаю… присягаю…»

Островский остался последним. Он стоял, словно вкопанный, его тело тряслось от ярости и унижения. Его план, его интриги, его власть — всё это рассыпалось в прах за несколько минут. И рухнуло не под натиском армии, а под тяжестью одного старого листа бумаги.

Я медленно повернулся к гвардейцам.

— Вы всё слышали?

Теперь мой голос звучал иначе. Привычнее для меня самого. В нём была ровная, неоспоримая власть повелителя.

— Ваш долг — служить императору. Я — ваш император. И вот мой первый приказ: выйдите на площадь. Огласите волю Совета Высших и мою волю. Объявите войскам и народу, что трон Российской империи более не пустует. Что у них есть государь, император Владимир Первый.

Старший из гвардейцев смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Затем он выпрямился, щёлкнул каблуками и отдал честь.

— Слушаюсь, Ваше Величество!

Он развернулся и почти выбежал из зала, увлекая за собой товарищей. Их шаги гулко отдались в коридоре.

Теперь в зале остались только мы — новый император, его вассалы и один поверженный враг.

Я обошёл стол и остановился перед Островским. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в пустоту, его дыхание было частым и прерывистым.

— Князь, — сказал я тихо. — Вы слышали мой ультиматум. Подчинитесь или умрёте. Ваши коллеги сделали выбор. Прошу, не затягивайте со своим.

Он медленно, очень медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах горел безумный огонь ненависти и отчаяния. Он понял, что проиграл всё. Для человека его склада это было хуже смерти.

— Подчиниться? — выдохнул он. — Тебе?

— Или смерть, — кивнул я.

— Или смерть, — эхом повторил Островский.

Его голос внезапно стал спокойным, почти мирным. Роман выпрямился. И в этой перемене было что-то пугающее.

— Тогда я выбираю смерть. Но не свою! — от него вдруг повеяло холодом. — Если уж мне суждено пасть, то я увлеку тебя за собой!

Воздух вокруг него завихрился. С потолка посыпалась мелкая штукатурка. Предметы на столе задрожали. Он концентрировал в себе магическую силу, какую только мог собрать — видимо, какую-то запретную, тёмную технику, припасённую на крайний случай.

Энергия сгущалась, угрожая разорваться разрушительным взрывом прямо здесь, в сердце дворца.

Сценарий только что резко изменился. И на кону стояла уже не только власть, но и жизнь всех, кто был в этой комнате.

Расколотые земли

В то же время

Время на Расколотых землях текло иначе. Оно не измерялось восходами и закатами, а пульсировало в такт с аномалиями, то ускоряясь, то замирая вовсе. Но даже в этом искажённом потоке Мортакс чувствовал нетерпение.

Гигантский Разлом, его величайшее творение, пульсировал перед ним в самом центре каменной долины. Он был похож на чёрную рану в самой ткани бытия, края которой постоянно шевелились, пытаясь срастись, но удерживаемые намертво его волей. Из его глубины сочилась не энергия, а сама концепция Пустоты — тихая, неумолимая, разъедающая реальность вокруг.

Камень в радиусе километра стал гладким, холодным и абсолютно чёрным. Воздух вымер, звуки глохли, не долетая до этого места. Здесь вызревало семя конца.

Но вызревало слишком медленно.

Люди… они были так стремительны, так шумны, так отвратительно живучи. В их мире постоянно что-то менялось. Менялось быстро.

Ждать, пока Разлом наберёт полную силу и откроется, поглотив всё одним махом, было стратегически верно. Но это было… скучно. И опасно.

Если дать людям слишком много времени, они могут подготовиться. Укрепиться. Найти новые способы сопротивления.

Мортакс не боялся их оружия. Он презирал саму их способность надеяться.

Он стоял на краю чёрной зоны, глядя на пульсирующую щель. Его тело, окончательно переставшее быть человеческим, отливалo тусклым металлом, по которому текли серебряные узоры.

«Нужно их ослабить. Растормошить. Напомнить им, что они — всего лишь мясо перед лицом истинного ужаса. Нужно посеять панику, растянуть их силы, заставить их метаться, как перепуганных тараканов. А тем временем… истинный удар созреет здесь».

План сформировался мгновенно. Он ударит везде. Одновременно. Несильно, но болезненно.

Сознание Мортакса поползло по всей территории Расколотых земель. Он чувствовал каждую трещину в реальности, каждую слабую точку, каждый старый, заросший шрам на теле мира, оставшийся от когда-то прогремевшего здесь катаклизма.

Этих шрамов были сотни. Тысячи. От микроскопических, едва заметных вихрей, до крупных, нестабильных разломов, из которых периодически сочились монстры.

Мортакс не стал их «открывать» в привычном смысле. Он лишь… размягчил границы. Сделал мембрану между мирами тонкой, как паутина, и послал в эти точки призыв.

И твари, населявшие архипелаг, откликнулись.

Сотни, тысячи разномастных чудовищ, почувствовав зов, ринулись к ближайшим точкам напряжения.

Их выбрасывало по всему миру. Мортакс улыбнулся, представляя себе эту картину.

На скалистом побережье у Владивостока, где патрулировал береговой дозор, воздух над водой вдруг задрожал и выплюнул десяток покрытых слизью существ, которые с шипением поползли на ближайшее поселение.

В глухой сибирской тайге, где избушка старателя-одиночки казалась единственным признаком цивилизации на сотни вёрст, из-за ствола древней сосны, выползли монстры бесшумно двинулись к огоньку.

В степях под Оренбургом, где табун лошадей мирно щипал траву, земля разверзлась под копытами вожака, и из ямы вырвались когтистые лапы, утянувшие жеребца с тихим хрустом.

В Альпах, на высокогорном перевале, используемом контрабандистами, снежная буря внезапно превратилась в иглы изо льда, и набросилась на застигнутый врасплох караван.

Далеко на юге, в саваннах Африки, где племя местных жителей проводило ритуал у костра, само пламя костра вытянулось в гуманоидную фигуру и обрушилось на шамана, пока остальные в ужасе разбегались.

Тысяча мелких, гноящихся ран, внезапно вскрывшихся по всему телу человеческого мира. Достаточно, чтобы посеять панику и заставить правителей метаться, получая противоречивые донесения о «нападениях монстров» в десятках, сотнях не связанных между собой точек.

Мортакс чувствовал, как каждое существо покидает архипелаг, как слабеет магическое давление вокруг. Он отправил почти всех. Оставил лишь горстку самых сильных, самых страшных тварей — свою личную гвардию — да нескончаемый поток низших сущностей, которые продолжали рождаться в недрах главного Разлома, копили силу для решающего прыжка.

Пусть теперь люди поломают головы. Пусть их газеты кричат о «новой волне аномалий по всему миру». Пусть их генералы рвут на себе волосы, пытаясь понять логику ударов, которой не было. Пусть их обыватели в самых глухих уголках земли зажмутся от страха, впервые увидев истинное лицо того мира, что лежит за гранью их уютной реальности.

Это был спектакль. Кровавый, хаотичный, пугающий. Но всего лишь прелюдия.

Главный акт ещё впереди. И когда главный Разлом откроется, Мортакс покажет им финал.

г. Санкт-Петербург

Время застыло. От Островского повеяло леденящим душу холодом. Синий свет заструился от его ладоней, сгущаясь в сферу тёмной энергии.

— Умри, самозванец!

Князь швырнул сферу в меня. Я знал этот вид магии. Запретная в России техника, высасывающая жизненную силу. От неё нельзя увернуться, можно только парировать равной силой.

Я вскинул и призвал Воду. Всю влагу в этом зале: в воздухе, в порах мрамора, в тяжёлых портьерах, в графинах на столе, на потных ладонях гвардейцев у стен. И ту, что была за толстыми стенами — могучую, холодную Неву.

Воздух передо мной сгустился и появилась стена из миллиарда мельчайших капель, удерживаемых вместе моей волей. Сфера Островского врезалась в неё.

Раздалось громкое шипение, будто раскалённое железо опустили в воду. Синий свет яростно бился в толще моего барьера, теряя силу. Пар, шипя и клубясь, поднялся к потолку. Капли, заряженные остатками тёмной энергии, брызнули во все стороны, оставляя на мраморе чёрные, дымящиеся пятна.

Великие князья отпрянули, закрываясь руками. Эристова, не теряя хладнокровия, резким движением руки создала в воздухе щит, отклонив летящие в её сторону брызги.

Островский зарычал от ярости. Он начал складывать пальцы для нового, ещё более мощного заклятия. Но ему не дали.

Раздался глухой, сдавленный хруст, будто ломали огромные кости. Потом — грохот где-то в коридорах, крики, звон разбитого стекла. И почти одновременно — дикий, нечеловеческий рёв с площади, за окнами.

Все, кроме Островского и меня, бросились к высоким окнам, выходящим на Дворцовую площадь.

— Там разломы! Прямо на площади! — выкрикнул кто-то.

— И хорошо, что кроме них там есть верные… императору войска, — глухо добавил Охотников.

Но это было ещё не всё. Прямо в стене, в двадцати шагах от нашего окна, появился ещё разлом. Из него, шлёпая по паркету перепончатыми лапами, вывалилась пара длинных, змеевидных существ.

Мортакс ударил в самое сердце империи. Как я и думал.

В зале воцарился миг тишины. Все смотрели на ад, разворачивающийся за стеклом и уже проникающий внутрь. Все, кроме Островского.

Его лицо исказило какое-то безумное ликование.

— Видите⁈ — завопил он, его голос сорвался в визг. — Видите, к чему ведут ваши игры с выскочками⁈ Пусть все умрут!

Он снова сфокусировался на мне. Теперь его магия стала не такой сконцентрированной, но более дикой, отчаянной. Из его рук полетели сгустки синего пламени, снопы искажённой, режущей энергии. Он не целился. Он разбрасывал смерть веером, желая уничтожить и меня, и всех, кто был рядом.

— Щиты! — скомандовала Эристова, и те из князей, кто владел магией, поспешно создавали барьеры.

Я уворачивался, парировал удары резкими струями воды и сгустками чистой маны. Но я не мог сосредоточиться на Островском. Потому что дверь в зал заседаний с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались монстры.

Началась свалка. Гвардейцы снова обнажили клинки и бросились на тварей.

Князь Щербатов, белый как полотно, вытащил из-под мундира небольшой персональный артефакт и дрожащими руками выстрелил красным пламенем в ближайшего монстра. Пламя опалило его, заставив отступить.

Островский, казалось, вообще не замечал никого, кроме меня. Он пробивался сквозь хаос, отбрасывая тварей ударами магии, не обращая внимания на царапины и укусы, которые они наносили ему.

Я оказался зажат. С одной стороны — безумный князь, изрыгающий потоки энергии. С другой — тварь, которая, расправившись с гвардейцем, повернула ко мне свою безликую голову.

Резким движением я отправил в монстра шар из воды. Ударив в тварь, вода не разбрызгалась. Она «обняла» его, проникла в каждую щель, в каждую пору. А потом — по моей команде — мгновенно замёрзла.

Тварь застыла в ледяной глыбе. Её тело, пронизанное кристаллами льда, хрустнуло и раскололось на части.

Островский воспользовался моментом. Из его рук били тонкие, чёрные лучи, пожирающие всё живое. Я едва успел отпрыгнуть назад, почувствовав, как смертоносная энергия обожгла руку. Ткань мгновенно истлела, на коже остался холодный, онемевший шрам.

На улице бушевало сражение. Я не мог взглянуть, что там происходит. Было не до того.

Островский наступал, меча направо и налево чёрные молнии. Одной такой молнией он убил монстра, случайно оказавшегося на пути. Другой едва не задел Эристову.

Ещё один, совсем небольшой разлом, вспыхнул прямо в потолке зала. Из него, с тихим шорохом, потекло нечто вроде живой тени. Аморфное, липкое существо, которое просто упало на Островского, поглощённого своей ненавистью ко мне.

Он заметил угрозу в последний момент. Резко поднял взгляд, выбросил руку. Но было поздно.

Тень впитала его энергию, стала только плотнее и обрушилась на князя. Как смола. Как жидкий мрак.

Островский закричал. Его магия погасла, поглощённая тьмой. Он забился, пытаясь сорвать с себя липкую массу, но движения становились всё слабее. Тень проникала под одежду, в рот, в нос, в глаза.

Через несколько секунд на месте князя осталась лишь бесформенная, пульсирующая чёрная масса, которая затем медленно осела на пол, оставив после себя лишь тлеющий скелет в обгоревших лохмотьях.

Разлом на потолке с треском закрылся. А через несколько минут схватка в зале закончилась.

Великие князья, бледные, в потрёпанных одеждах, смотрели на то, что осталось от Островского.

Но ужас на их лицах сменился на осторожную надежду, когда в распахнутые двери зала ворвались солдаты в синих мундирах. Капитан Роттер с окровавленной саблей в руке, во главе отряда в чёрных мундирах. Они быстро осмотрели зал, добили одну раненую тварь, хрипящую в углу, и заняли периметр.

— Ваше Величество! — Роттер отдал честь. — Дворцовая гвардия перешла на нашу сторону. Мелкие разломы на площади закрываются. Каков приказ?

— Удерживать дворец. Оказать помощь раненым. Найти и обезвредить любые другие аномалии в здании.

— Есть, — капитан кивнул и тут же вышел, на ходу отдавая распоряжения.

В зале снова стало относительно тихо.

Эристова первой пришла в себя.

— Ваше Императорское Величество, — сказала она, и на этот раз в её голосе не было ни капли сомнения. — Дворец… и, кажется, столица… спасены благодаря вашим войскам и вашей решительности. Скажите, что нам делать теперь?

Все остальные молча поклонились. В их поклоне теперь не было вынужденности. Они понимали, что мир, в котором они жили, закончился. И начался новый.

Я обошёл почерневшее пятно на мраморе, где минуту назад стоял Островский, и подошёл к окну. На площади ещё дымились остатки разломов, солдаты добивали монстров. Но порядок был восстановлен. Мои люди работали быстро и слаженно.

Я обернулся к этим старым интриганам, которых судьба сделала моими первыми подданными как императора.

— Что теперь делать? — повторил я. — То, что я пытался донести до вас все эти недели. То, ради чего я пошёл на этот шаг. Но готовиться к войне уже поздно. Всё, что нам осталось — это воевать.