Абсолютная власть 5

Глава 4 Сосуд

Карета плавно остановилась перед чугунными воротами, украшенными позолоченным гербом рода Островских. Он весьма походил на имперский — двуглавый орёл, только без корон, скипетра и державы. Вместо них он держал в лапах меч и перо.

Поместье великого князя на самой престижной набережной Невы напоминало не столько дом, сколько крепость в миниатюре — классический фасад из серого гранита, высокие окна, за которыми угадывалась роскошь. Власть, вросшая в мостовые Петербурга.

Секач первым вышел из экипажа, поправил висящие на спине тесаки и убедился, что рядом нет никакой угрозы. После чего открыл дверцу для меня.

Ко мне тут же подошли двое дружинников в ливреях Островских.

— Прошу передать Его Высочеству, — сказал я, — что барон Владимир Градов просит аудиенции.

Старший из стражников слегка склонил голову.

— Великий князь не принимает без предварительной договорённости. У вас назначена встреча?

— Нет. Но он примет. Передайте, что к нему приехал родственник.

На лице дружинника мелькнуло лёгкое недоумение, смешанное с недоверием. Но этикет не позволял ему выразить сомнения вслух. Он кивнул другому стражнику, тот развернулся и бесшумно скрылся за воротами.

Мы ждали. Минуты текли медленно. С Невы дул холодный, влажный ветер, гоняя по мостовой прошлогодние листья. Я стоял неподвижно, глядя на герб на воротах.

Меч и перо. Символично. Судя по всему, род Островских считал себя равно сильными как в войне, так и в интригах.

Наконец, дружинник вернулся и что-то тихо сказал своему начальнику. Тот снова обратился ко мне:

— Его Высочество согласен вас принять. Но только вас. Ваши люди должны остаться здесь.

Я кивнул Секачу, давая понять, что всё в порядке, и последовал за стражником внутрь.

Переступив порог, я сразу ощутил давление Очага Островских. Он был старым и могущественным, и его мощь была неоспорима — четвёртый ранг или даже выше. Он не атаковал, но и не приветствовал. Очаг ощупывал меня, словно невидимыми щупальцами, оценивая, измеряя силу.

Меня провели по анфиладе залов. Семейные реликвии, доспехи, трофеи с полей сражений времён основания империи. Всё кричало о древности и заслугах. Мой род, несмотря на всё, не мог похвастаться такой историей.

Князя Островского я застал в его кабинете. Он стоял у камина, в котором потрескивали поленья, и в руках у него была книга. Небольшая, в кожаном переплёте. Он не сразу обернулся, давая мне время осмотреться.

Кабинет был обставлен с аскетичным, но безумно дорогим вкусом. Ничего лишнего. Каждый предмет — на своём месте, как солдат в строю.

— Барон Градов, — наконец, произнёс великий князь, закрывая книгу и поворачиваясь. Глаза цвета зимнего неба смотрели на меня без тени любопытства или приветствия. — Вы настойчивы. Это качество я ценю. Но оно же может стать причиной больших неприятностей. Что вы там сказали моим людям о нашем родстве?

— В определённом смысле, Ваше Высочество, — ответил я, слегка склонив голову — ровно настолько, сколько требовал этикет. — Все мы, дворяне империи, дети одной державы. И сейчас эта держава в опасности.

Само собой, я имел в виду совершенно другой. Именно потому, что в наших жилах была какая-то часть общей крови, Роман Островский постарался сделать так, чтобы мой дед был сослан в Приамурье.

Великий князь медленно прошёл к своему креслу и опустился в него, жестом предложив мне сесть напротив. Жест этот был не приглашением, а указанием.

— Опасности — часть власти, барон. Ими нужно уметь распоряжаться. А не привозить в качестве сенсации из далёкой провинции. Ваше послание в Совет было слишком… драматичным.

— Потому что ситуация драматична, — я сел, выпрямив спину. — Монстры с Расколотых земель — отныне не просто дикие твари. Они обрели лидера.

— Лидера? — Островский чуть приподнял бровь.

— Существо, которое вселилось в бывшего наёмника и называет себя Мортакс. Недавняя атака на Приамурье была лишь пробой сил. Они изучали нашу оборону, нашу тактику, нашу магию.

Островский слушал, его пальцы медленно постукивал по ручке кресла.

— Любопытная история, барон. У меня есть донесения от князя Охотникова. Он пишет о стычках с мутировавшей фауной, о бандитах, использующих магию аномалий. Ни слова о каком-либо лидере монстров.

— Охотников видел лишь вершину айсберга, — парировал я, чувствуя, как нарастает раздражение от этого слепого высокомерия. — Они собирают армию. Не только из тварей. К ним стекаются отбросы со всей империи — каторжники, бандиты, отчаявшиеся люди. И Мортакс даёт им ту самую силу аномалий. Вы можете представить себе армию отребья, которая внезапно получила магические силы?

— Глупости, — фыркнул князь.

— Вы так считаете? Спросите у любого дворянина Приамурья. Или у солдат, которые сражались с ними. Они расскажут вам, насколько это глупо — дикая энергия аномалий в руках безумных преступников.

Я сделал паузу. По лицу было заметно, что Островский не верит мне, или не хочет верить. Но я обязан был выложить все свои аргументы. Может быть, несмотря на всю нелюбовь к моему роду, всё-таки получится открыть ему глаза.

— Всё серьёзнее, чем кажется, Ваше Высочество. Они не нуждаются в логистике, у них в арсенале — разломы. Они могут открыть фронт здесь, под Петербургом. В Москве. В любом городе империи. В любой момент. Может быть, открывают прямо сейчас. Их не остановит даже техногенная аура — во время вторжения разломы открывались прямо на её границе и окружили Владивосток по суше.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Островский смотрел на меня, и в его ледяных глазах, наконец, мелькнуло что-то — не страх, а холодное, расчётливое недоверие. Он не хотел мне верить. Потому что вера требовала действий. А действия могли нарушить хрупкий баланс сил, который он так тщательно выстраивал.

— Даже если допустить, что вы правы, барон, — медленно заговорил он, — что вы предлагаете? Собрать все армии империи и бросить их на Расколотые земли? Оставить западные границы? Разорить казну на строительство укреплений по всей стране? Вы понимаете масштаб безумия, которое предлагаете?

— Я предлагаю не игнорировать угрозу, пока она не стала необратимой! — твёрдо ответил я. — Дайте мне выступить перед всем Советом Высших. Представить доказательства. Хотя бы выслушайте меня! Вместе мы найдём способ борьбы.

— Совет Высших, — сказал Островский, и в его голосе прозвучала сталь, — занят реальными проблемами страны. Финансовыми кризисами, сепаратистскими настроениями на окраинах, торговыми договорами. У нас нет времени на страшилки для детей. Ваше рвение, повторюсь, похвально. Но направлено не туда.

Он поднялся, и этот жест означал, что аудиенция закончилась.

— Я рекомендую вам вернуться в Приамурье, барон Градов. Займитесь своими делами. А глобальные угрозы оставьте тем, кто имеет полномочия и информацию, чтобы их оценивать.

Это было даже не грубо. Это было унизительно. Меня выставляли как назойливого провинциала, приехавшего потревожить важных господ сказками о чертях.

Я тоже встал. Спорить было бесполезно. Он принял решение.

— Вы горько ошибаетесь, Ваше Высочество. И когда эта ошибка станет очевидной, будет уже поздно.

Он не удостоил это ответом, лишь слегка кивнул в сторону двери.

Я вышел из кабинета, чувствуя на спине его ледяной, равнодушный взгляд. Очаг Островских проводил меня до самого выхода своим тихим, давящим присутствием.

На улице, у ворот, меня ждал не только Секач с каретой. Рядом на гнедом жеребце сидел Ночник. Его лошадь, купленная уже здесь, в столице, была неказистой, но выносливой на вид — типичный скакун для человека, ценящего практичность выше показухи.

Я подошёл к нему.

— Удачно? — тихо спросил я.

Ночник наклонился в седле, и его шёпот был едва слышен даже для меня.

— Да. Князь Охотников согласен. Он остановился в своём городском особняке на Фонтанке. Ждёт вас сегодня вечером. Сказал, что после разговора с вами во Владивостоке у него остались… вопросы.

В груди что-то дрогнуло — не надежда, а скорее удовлетворение от того, что первый шаг, пусть и не с тем игроком, сделан. Охотников был прагматиком. Он видел вторжение монстров своими глазами и мог стать союзником. Или, как минимум, проводником в лабиринт столичных интриг.

— Отлично, — сказал я. — Тогда едем.

Мы сели в карету, Ночник поехал рядом верхом. Карета тронулась, увозя меня от холодного величия особняка Островского.

Связей в столице у меня почти не было. Только имя, да несколько верных людей. Но нужно было с чего-то начинать. И начинать пришлось с того, кого я считал своим противником. Ирония судьбы.

Когда карета свернула на набережную и понеслась вдоль мрачных вод Невы, моя рука непроизвольно потянулась к внутреннему карману пальто. Пальцы нащупали небольшой, твёрдый тубус из тёмной кожи.

Внутри него, бережно завёрнутый в шёлк, лежал документ. Тот самый, что оставил мне отец и что я отыскал в заброшенной охотничьей избушке. Документ, скреплённый печатями, которые давно стёрлись с лиц земли, и подписями свидетелей, чьи кости истлели в могилах.

Документ, который доказывал, что род Градовых — не просто дворяне, а прямая, хоть и тайная, ветвь последнего императорского рода.

Пока что рано пытаться им воспользоваться. Этот козырь был последним аргументом. Его предъявление либо мгновенно вознесёт меня на вершину, либо так же мгновенно уничтожит.

Островский и ему подобные никогда не допустят, чтобы кто-то предъявил права на пустующий трон.

Но если придётся… Если они и дальше будут закрывать глаза, отмахиваться, играть в свои игры, пока мир рушится… Тогда у меня не останется выбора.

Совет Высших либо прислушается ко мне, либо склонится передо мной.

Я убрал руку от кармана и посмотрел в окно на мелькающие фонари. Впереди была встреча с Охотниковым. Новая битва. И я был готов к ней. Как и ко всему, что могла приготовить мне блистательная и смертельно опасная столица.

Расколотые земли

Корабль остановился, словно наткнувшись на невидимую стену.

Зубр стоял на носу, вцепившись руками в скрипящие перила, и смотрел вперёд. Туда, куда их привело слепое повиновение воле Мортакса.

Впереди лежал остров. Вернее, то, что от него осталось. Это был не клочок суши, а гниющая, дымящаяся рана в самой реальности. Воздух над ним колыхался, как над раскалёнными углями, но вместо тепла от него веяло леденящим, противоестественным холодом, пробивавшим до костей.

И в центре этого кошмара бушевала аномалия.

Николай Зубарев видел за свою жизнь многое. Но то, что кружило сейчас в сердце острова, не поддавалось описанию. Его разум отказывался складывать картину в целое, выхватывая лишь детали, каждая из которых была чистым безумием.

Это был гигантский смерч, чьё тело сплеталось из спиралей малинового, белого и синего пламени. Внутри этого огненного вихря крутились, сверкая, тысячи острых осколков — чистого, расплавленного и вновь застывшего в причудливых формах металла.

Лезвия, шипы, крючья, спицы — всё это вращалось с такой скоростью, что превращалось в сплошной сияющий и ревущий вихрь.

Воздух вокруг аномалии гудел на десятки разных ладов — от высокого воя до низкого гула, исходившего, казалось, из самых недр земли. Время от времени из основания торнадо вырывались снопы искр, которые, долетая до воды, не гасли, а продолжали гореть синими холодными пятнами.

Магическое давление било оттуда осязаемыми волнами. Даже на таком расстоянии Зубарев чувствовал, как по его телу бегают мурашки, а в жилах, где уже текла не только кровь, но и тёмная энергия Мортакса, что-то тревожно отзывалось.

«Вот она. Сила. Древняя, дикая, неукротимая. Совершенный хаос. Огонь, Воздух, Металл — три стихии, сплетённые воедино. Сильнейшая аномалия Расколотых земель».

Голос в голове звучал не как обычно — насмешливо или приказно. В нём слышалось что-то вроде… благоговения. Жажды. Это пугало больше, чем крики и угрозы.

— Ты шутишь? — хрипло пробормотал Зубр, не в силах оторвать взгляд от бушующего вдали ада. — Я только приближусь, и меня сначала разорвёт на куски, а потом испепелит.

«Шутишь? Шутки — для слабых. Для тех, кто сомневается. Ты будешь приближаться. Войдёшь в эпицентр. И впитаешь эту силу. Она переплавит твою плоть, усилит нашу связь и откроет врата для нового легиона слуг. Гораздо сильнее тех, что есть у тебя сейчас».

— Я не войду туда, — скрипя зубами, сказал Зубр, но даже собственный голос показался ему жалким, лишённым воли. — Это самоубийство.

Острая боль пронзила висок, будто в него вонзили кинжал. Николай охнул, схватившись за голову. Картина перед глазами поплыла.

«У тебя есть выбор, смертный. Войти в сияние и обрести мощь. Или позволить мне выжечь твой разум здесь и сейчас и повести твоё тело как куклу. Решай. Я устал от твоего нытья».

Выбора не было. И они оба это знали. Всё, что оставалось — это сохранить хотя бы видимость собственного решения. Последнюю крупицу гордости.

— Ладно, — выдавил Зубр, выпрямляясь.

Спуск на воду дался с трудом. Небольшая шлюпка покачивалась на чёрных высоких волнах. Море здесь не бушевало, но было беспокойным, будто вскипало от близости магической чумы.

Крыс и Паук молча наблюдали с борта. В их глазах не было ни жалости, ни страха. Лишь пустое ожидание. Они уже стали больше монстрами, чем людьми.

Зубр поймал себя на мысли, что завидует им. Им не надо было бороться с голосом в голове. Они просто подчинялись.

«Греби. Я буду подпитывать тебя. Защищать, насколько это возможно. Но основное давление придётся принять тебе. Твоё тело должно привыкнуть. Должно начать трансформацию».

Зубр взял вёсла. Дерево было шершавым и холодным. Он оттолкнулся от борта корабля, и сразу же почувствовал, как на него обрушивается вся тяжесть того магического урагана. Воздух стал густым, как кисель. Грести было мучительно.

Аномалия приближалась. Теперь Зубарев видел её во всём ужасающем величии. Столб огня и металла уходил высоко в свинцовые тучи, будто поддерживая небо. Рёв был оглушительным. В ушах звенело, а в груди что-то тяжело и глухо стучало в такт пульсации смерча.

Первая атака пришла неожиданно. Раздался свист, и Зубр инстинктивно пригнулся.

Что-то блеснуло в воздухе и с хрустом вонзилось в борт шлюпки. Осколок металла, похожий на обломок сабли, раскалённый докрасна. Дерево вокруг него обуглилось и задымилось. Через секунду из торнадо вылетела вихревая струя, усеянная мелкими, острыми как иглы, брызгами расплавленного металла. Они прошили воздух, и несколько из них впились в дно лодки, в плечо и руку Зубра.

Боль была яркой, как солнце. Он вскрикнул. Но это была не просто физическая боль. Каждая искра, каждый осколок нёс в себе частичку хаоса аномалии. Они жгли не только плоть, но и сознание, вносили сумбур, вспышки бессмысленных образов — летящие города, умирающие звёзды, крики на неизвестном языке.

«Не останавливайся! Греби!»

Внутри что-то шевельнулось. По жилам пробежал отвратительный холод. Сила Мортакса. Она зацементировала боль, отодвинула её на второй план, заставила мышцы двигаться снова. Зубр, стиснув зубы, махнул вёслами. Лодка дёрнулась вперёд.

Но аномалия защищалась. Это было не разумное существо, а слепая, яростная сила, но её инстинкт самосохранения был очевиден. Чем ближе он подплывал, тем чаще на него обрушивались атаки.

Воздух сгустился до состояния стены. Лодка будто упёрлась в желе. Грести стало невозможно. Вёсла гнулись, трещали. А потом на Зубра накатила волна обжигающего воздуха. Кожа на лице и руках покраснела, дыхание перехватило, глаза вспыхнули от боли.

Из основания торнадо вырвался сноп пламени ослепительно-белого цвета. Он, словно живой, извивающийся змей, метнулся прямо к шлюпке. Зубр увидел его, но сделать ничего не успел.

Удар был страшной силы. Белое пламя ударило в лодку, и та не загорелась, а просто… рассыпалась. Металлические скобы расплавились и испарились в одно мгновение.

Зубарев даже крикнуть не успел, как оказался в ледяной, бушующей воде.

Холод обжёг его сильнее, чем огонь. В лёгкие хлынула солёная вода. Зубр барахтался, выныривал, кашлял, отчаянно хватая ртом воздух.

Волны швыряли его, как щепку. Сила Мортакса внутри него сопротивлялась, пыталась удержать на плаву, но давление аномалии было слишком велико. Оно давило на его магическую сущность, пытаясь разорвать связь между духом и телом.

«Плыви! К берегу!» — голос в голове ревел, но звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла.

— Заткнись… — прохрипел Зубр.

Он был уже недалеко от острова. Видел чёрные, заострённые скалы, похожие на клыки чудовища. Но между ним и спасением было ещё метров пятьдесят кипящей от магии воды.

— Не могу… нет сил…

И тогда пришла вторая атака. Что-то твёрдое, острое и невероятно быстрое. Николай даже не успел увидеть, что это. Просто почувствовал страшный удар в живот, ниже рёбер, и оглушительную боль, разлившуюся по всему телу.

Он замер, широко раскрыв глаза от непонимания. Посмотрел вниз.

Из тела, пронзив его насквозь, торчал металлический прут с кулак толщиной. Вода вокруг мгновенно окрасилась в тёмно-багровый цвет.

Боль была настолько всепоглощающей, что на секунду даже заглушила голос Мортакса. Зубр перестал барахтаться. Просто повис на этом жутком штыре, чувствуя, как из него вытекает жизнь.

«Всё. Конец. Вот так я и умру. Захлебнусь, насаженный на кол».

И с этой мыслью пришло неожиданное, почти блаженное облегчение.

Больше не надо бороться. Не надо слушать этот голос. Не надо вести этих несчастных уродов на убой. Не надо мстить Градову, который, по большому счёту, просто оказался сильнее и умнее. Не надо быть марионеткой в руках существа, которое хочет уничтожить весь мир.

«Да и плевать, — подумал Зубр, и в этой мысли не было даже злости. — Лучше сдохну. И пусть ты, Мортакс, попробуешь вылезти из моего тела на такой глубине, под этим давлением, в этой ледяной воде. Попробуй, сука. Может, и тебя там прихлопнет».

Он перестал сопротивляться. Расслабил мышцы. Позволил тяжести своего тела и металлического кола потянуть его вниз. Тёмная, холодная вода сомкнулась над его головой.

«НЕТ!»

Голос в голове взревел так, что казалось, череп треснет. По телу Зубра прокатилась волна мучительной, выворачивающей наизнанку боли. Хуже, чем от раны.

Но Николаю было плевать. Он смотрел вверх, на бледный лунный свет, пробивающийся сквозь толщу воды, и думал о простых вещах. О том, каким ярким было солнце в детстве, когда он гонял с мальчишками по окраинам Владивостока. О запахе тёплого хлеба из пекарни. О первом поцелуе с соседской девчонкой.

«Я ЗАБЕРУ ТЕБЯ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, СОСУД? Я ВЫЖГУ ТЕБЯ ДОТЛА!»

Боль усиливалась. Но Зубр уже почти не чувствовал своего тела. Оно стало чужим, далёким.

Ему было холодно. Очень холодно.

Рёв аномалии, крики Мортакса — всё это уходило куда-то далеко-далеко, превращалось в едва слышный гул на краю сознания.

И тогда внутри что-то щёлкнуло.

Боль исчезла, словно её и не было. Вместо неё пришло… ничего. Пустота. Но не та, желанная пустота небытия, а другая. Холодная, чуждая.

Его тело дёрнулось. Рука, не повинуясь его воле, обхватила торчащий из живота металлический кол. Пальцы сжали гладкую поверхность с такой силой, что послышался скрежет. И затем тело с чудовищным усилием стало вытягивать кол из раны.

Боль должна была быть невыносимой. Но её не было. Зубр едва не обезумел от ужасного осознания того, что его плоть действует сама по себе, а он никак не может противиться.

Кровь хлынула сильнее, но почти сразу поток ослабел. Изнутри к ране потянулись чёрные щупальца энергии. Они сплелись по краям, стянули плоть, как грубые хирургические нити. Заживление было быстрым, мерзким на вид и абсолютно безболезненным.

Тело заработало ногами и руками, начав грести к поверхности. Движения были резкими, экономичными, лишёнными паники или усилия. Совершенно нечеловеческими.

Зубр наблюдал. Он был пассажиром в собственной голове. Заперт где-то в глубине. Он видел, чувствовал, но не мог ничего сделать. Не мог даже пошевелить пальцем.

Ужас, который должен был заполнить его, был сжат в крошечном уголке его сознания. Основное пространство занимала ледяная, безразличная пустота.

Голова вынырнула на поверхность. Тело, не обращая внимания на штормящие волны и продолжающиеся всплески магической энергии, ритмично и неуклонно поплыло к ближайшему обрывку суши — к остроконечной скале у подножия острова.

Это заняло несколько минут. Каждая секунда была для Зубра пыткой осознания. Он был полностью беспомощен. Его воля ничего не значила. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было инструментом. И инструмент выполнял свою задачу.

Рука с окровавленными, изодранными в клочья пальцами вцепилась в острый выступ скалы. Тело выкарабкалось на камни, обдирая кожу и мясо, и отползло в небольшое углубление, укрывшись от аномалии. Оно село, скорчившись, и замерло. Из раны на животе сочилась чёрная, густая жидкость.

Только теперь голос Мортакса зазвучал снова. Спокойно. Без эмоций. Но от этого он был в тысячу раз страшнее, чем все его прежние крики.

«Ещё одна такая выходка, сосуд, и я навсегда сотру то, что ты называешь своим „я“. Оставлю лишь базовые инстинкты. Ты станешь идеальным исполнителем. Без сомнений. Без страха. Без этой глупой сентиментальности. Понял?»

Зубр попытался ответить. Попытался найти внутри себя гнев, ярость, хоть что-то, чтобы противостоять. Но всё, что он смог извлечь из глубины своей заточенной души, был жалкий, скулящий звук. Он не мог даже управлять своими голосовыми связками.

Но мысль всё же пробилась:

«А что тебе мешает сейчас, Мортакс? Не хватает силы? Да пошёл ты, сука. Больше я не играю по твоим правилам. Не нужна мне месть, ничего не нужно. Я не буду тебе подчиняться. Ты хочешь уничтожить не только Градова, но и весь мир! Я на такое не согласен!»

Он вложил в эту мысль всё, что осталось от его воли. Всю свою ненависть, всё отвращение, всю тоску по нормальной жизни.

Это был его последний протест. Последний крик души перед тем, как её затопчет тьма.

В ответ воцарилась тишина. Долгая, давящая. Зубр почувствовал, как что-то шевелится в самых тёмных, самых глубинных уголках его разума.

«Что ж, — прозвучало, наконец. — Сосуд оказался слаб. Слишком много шума. Слишком много… личности. Ладно. Тогда немного поработаем».

И началось.

Сначала — боль. Но не та, что раньше. Вторжение в самое нутро, в ткань сознания.

Зубр закричал. Или ему показалось, что он кричит.

Он чувствовал, как невидимые щупальца пробираются сквозь лабиринты его памяти, хватают образы, чувства, мысли и… стирают. Не уничтожая, а отсекая связь.

Вот яркая картина матери, улыбающейся ему. Щупальце касается её — и образ теряет все краски, становится чёрно-белым, плоским, безэмоциональным. Боль от смерти матери, тоска, тепло — всё это отрезается и уносится в темноту.

Вот первая драка, вкус крови во рту и дикая радость победы. Касание — и остаётся лишь тактильное ощущение удара кулаком.

Вот Градов. Его лицо, его спокойный, твёрдый взгляд. Ненависть к нему, жгучая, съедающая. Желание сломать его, унизить, растоптать. Щупальца хватают и этот клубок чувств. Но не стирают. Нет. Они его… чистят. Отделяют саму суть от всего сопутствующего: от злорадства, от личной обиды, от жажды видеть страх в этих глазах.

Всё лишнее отсекается. Остаётся лишь кристально чистая, ледяная установка: «Уничтожить».

Зубр бился в тисках этого чудовищного процесса. Он видел, как рассыпается его жизнь. Стирались эмоции. Стирались сомнения. Стирались привязанности. Его «я» не убивали. Его препарировали. Оставляли голый каркас: инстинкты, навыки, память как базу данных и одну доминирующую программу, вшитую поверх всего: «Слушаться Мортакса. Уничтожать врагов. Становиться сильнее».

Боль внезапно прекратилась.

Зубр сидел, прислонившись к скале. Он дышал ровно. Смотрел перед собой на бушующую в сотне метров аномалию. И чувствовал… ничего.

Ни страха. Ни отчаяния. Ни ненависти. Ни усталости. Только пустота. Чистая, безэмоциональная, удобная пустота. В голове не было мыслей, только чёткие выводы и приказы.

Перед его внутренним взором всплыл образ Градова. И в ответ в грудной клетке что-то ровно, методично щёлкнуло, как взведённый курок. Появилось не чувство, а состояние: готовность. Тотальная готовность разорвать этого человека голыми руками.

Без злобы. Без азарта. Просто потому, что это — задача. Потому что он препятствие.

«Стать сильным. Убивать. Уничтожать. Больше ничего», — пронеслось в голове.

Голос Мортакса прозвучал тихо, довольным тоном мастера, закончившего тонкую работу.

«Вот и хорошо. Всё встало на свои места. Теперь слушай. Встань. Иди к аномалии. Начнём с того, что впитаем её силу. Ты готов?»

Зубр поднялся, опустил взгляд на себя. Рана на животе уже была лишь бледным шрамом. Он посмотрел на торнадо из пламени и металла.

— Готов, — сказал он вслух.

И он шагнул вперёд, навстречу ревущему хаосу, который должен был переплавить его в совершенный инструмент разрушения.

Все сомнения, вся борьба, всё человеческое в Николае Зубареве осталось позади, в ледяных водах у скалистого берега. Вперёд шло нечто иное. Пустой сосуд, наполненный до краёв одной лишь волей Мортакса.