Абсолютная власть 5

Глава 14 Перелом

Расколотые земли

Среди островов, окутанных вечным серым туманом, под небом, которое то и дело разрывали сполохи немых магических молний, находился Мортакс. Его арьергард, прикрываясь контратаками оставшихся монстров, позволил основным силам уйти через серию хаотичных порталов обратно в это буйство первозданной магии.

Он стоял на самой высокой скале самого большого острова. Под ногами — гладкий, отполированный ветром и странными энергиями обсидиан. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался пейзаж безумия: висящие в воздухе обломки скал, медленно вращающиеся вокруг своих осей; водовороты морской воды, закрученные в спирали; участки земли, где камень цвёл ядовитыми кристаллами, а воздух звенел, будто крича.

Это было его царство. Его крепость. И теперь — его кузница.

Тело, бывшее когда-то Николаем Зубаревым, дышало глубоко. Раны, полученные в Твери, — обожжённые участки плоти, глубокие порезы от ледяных клинков — уже закрывались. Их стягивала, как грубые швы, сама ткань магии: прожилки багрового света, твердеющие наподобие шрамов из лавы. Каждая такая «заплата» пульсировала, питаясь энергией Расколотых земель.

Отход из-под Твери был верным решением. Люди сплотились, ударили скоординированно. Этернис, которого теперь называли Владимир Градов, оказался крепким орешком. Его магия Воды была точной, разящей — досадный контраст со всепоглощающей яростью самого Мортакса.

Но стратегически… стратегически всё прошло блестяще.

Он показал им.

Он выманил империю из её кокона спокойствия. Заставил дрогнуть, увидеть в нём не стихийное бедствие, а противника. Полководца. Они теперь знали, что имеют дело с разумной, безжалостной силой.

И этот знание будет разъедать их изнутри, как ржавчина.

Страх перед предсказуемым зверем можно побороть. Страх перед разумной, непредсказуемой жестокостью — парализует.

«Пусть празднуют свою победу у развалин провинциального города, — думал Мортакс. — Пусть стягивают войска, строят новые укрепления. Они готовятся к прошлой войне».

Его взгляд упал вниз, к подножию скалы. Там, в естественном амфитеатре, образованном кольцом острых пиков, копошилась его армия. То, что от неё осталось.

Жалкое зрелище: несколько сотен потрёпанных, израненных тварей, утративших былую свирепость, и горстка «одарённых» — людей, в которых тлели искры магии, дарованной Мортаксом. Крыс, Паук, ещё несколько.

Эти существа исполнили свою роль. Они были расходным материалом, пробным камнем. Теперь из этого материала можно создать нечто большее.

«Зубр, — прозвучал голос Мортакса в голове носителя. — Собери всех. Всё живое, что осталось под нашим знаменем».

Тот, кто был Зубром, повиновался безмолвно. Его воля пронзила пространство. Приказ достиг каждого существа внизу.

И они пошли. Монстры, хромая и рыча, побрели в центр долины. Люди последовали за ними, лица их были напряжены, в глазах мелькало смутное предчувствие, но ослушаться они не могли.

Мортакс спустился со скалы. Он вступил в центр круга, и сотни глаз уставились на него. Здесь, в этой естественной чаше, давление аномалий было особенно сильным. Воздух мерцал, искажая очертания.

— Вы были орудием, — начал Мортакс. — Сильным. Полезным. Крепким, как сталь. Но сталь… можно переплавить. Ваша сила, ваша жизнь, сама ваша суть… станут фундаментом для нового мира.

— Что ты имеешь в виду, командир? — пропищал Крыс.

Бедняга, он так и понял, что Николая Зубарева больше нет. Что его тело стало сосудом для существа иного порядка.

— Сейчас ты узнаешь, — ответил Мортакс.

Крыс приоткрыл рот, а затем сорвался с места и побежал. От его оплавленного тела брызнули искры, когда он призвал магию и попытался огнём прожечь себе путь к бегству. Но пламя, не достигнув никого, свернулось в яркий шар и было втянуто обратно, в центр, к Мортаксу.

Паук тоже попытался бежать, но его собственная магия Растений обратилась против него же. Корни оплели его тело и бросили наземь, к ногам монстров.

Началось.

Это не было убийство. Ритуал высшей алхимии, где живая душа и магическая энергия были ингредиентами. Мортакс разомкнул тиски своей воли, и чаша амфитеатра стала гигантским тиглем.

Первыми исчезли простые твари. Их примитивные души были вырваны из тел одним рывком. Они рассыпались, как песчаные замки, превращаясь в потоки бурой, искрящейся энергии, которые впивались в землю у ног Мортакса, образуя пульсирующий узор.

Затем настал черёд людей. Их сопротивление было отчаяннее, ярче. Струи пламени, шипы земли, кинжалы из сжатого воздуха — всё это возникало и гасло, поглощаемое всеобщим жертвенным полем. Крыс, крича, сгорел изнутри, став живым факелом на мгновение, прежде чем превратиться в сгусток чистейшего огня. Паук, корчась, исторг из себя все яды, которые копил, став зелёной, вонючей тучей, тут же втянутой в общий котёл.

Всё происходило стремительно и беззвучно, если не считать невыразимого давления на саму реальность.

Через несколько минут в амфитеатре не осталось никого, кроме Мортакса. Но земля под ним жила. Гигантская руническая окружность, выжженная энергией сотен существ, пылала багровым светом.

Воздух над ней колыхался, как над раскалённой плитой, и в нём плавали, как призраки, лики последних мгновений жертв: оскалы, гримасы ужаса, застывшие крики.

Теперь нужно было вбить этот сконцентрированный ужас, эту лаву из жизни и смерти, в слабое место мира. И такое место было здесь, под ногами. Расколотые земли были одной большой раной. Оставалось лишь вскрыть её до конца.

Мортакс, переполненный до предела чужой силой, стал её проводником. Он направил всю собранную энергию в одну точку в центре круга.

Тишину разорвало. Пространство в центре амфитеатра треснуло, как яичная скорлупа.

И появился Разлом.

Чёрная щель, вертикальная и неровная, будто разрез, сделанный гигантской рукой. Она была маленькой, не больше человеческого роста. Но она была глубокой. Взгляд в неё уходил в бесконечность, в ничто, в ту самую Пустоту, что была домом для Мортакса.

Разлом был стабилен. И пока закрыт. Мортакс сдерживал его, как плотиной, своей волей.

Этот Разлом был семенем. Из его черноты сочилась сама суть Пустоты, медленно, но неотвратимо отравляя реальность вокруг. Камень в радиусе ста шагов стал маслянисто-чёрным и холодным на ощупь. Воздух потерял запах. Свет тускнел, не достигая этого места. Здесь вызревало нечто большее, чем армия. Здесь вызревал конец.

Мортакс опустил руки. Его тело дымилось, но было цело. На лице, утратившем последние черты человеческого, застыло выражение холодного, безграничного удовлетворения.

Они отбили Тверь? Прекрасно. Пусть укрепляют свои границы там, где ждут удара. Пока они это делают, здесь, в самом сердце хаоса, куётся истинный меч.

Когда эта рана в реальности откроется по-настоящему, из неё хлынет не орда. Хлынет само отрицание жизни. И он направит этот поток туда, где сердце империи бьётся в самоуверенном покое. В самое её святилище. В самое её будущее.

Даже если они каким-то чудом почуют угрозу, что они сделают? Штурмовать Расколотые земли? Они сгинут в аномалиях, не пройдя и половины пути.

Он повернулся спиной к пульсирующему Разлому, этому своему величайшему творению, и шагнул в сторону моря.

Бог Пустоты покажет этому миру, что такое настоящая гибель.

г. Санкт-Петербург

Сначала это были просто взгляды на улице. Затем — репортёры, которые подкарауливали у входа в казармы, осаждали гостиницу, где я остановился с Анастасией.

Статьи в газетах выходили одна за другой. В «Столичном вестнике» меня изображали героем, но таким одиноким и трагическим, будто я обречённая фигура на шахматной доске. В «Новом времени» — безрассудным авантюристом, играющим в солдатики жизнями людей. А в «Голосе империи», который, как я знал, был близок к Островскому, прямо намекали на «нездоровые амбиции провинциального барона, рвущегося к власти».

За журналистами шли другие тени. Я начал замечать одни и те же лица в толпе, когда ехал в штаб. Мужчина в сером пальто у газетного киоска. Девушка с пустым взглядом, якобы продающая цветы на углу. Они не предпринимали ничего, только наблюдали. Но их присутствие было постоянным, назойливым, как шум в ушах. Чувство, что каждое твоё движение фиксируется, было невыносимым.

Анастасия стала моим единственным убежищем. После Твери что-то между нами окончательно сдвинулось, перешло какую-то незримую грань. Мы больше не были просто союзниками по необходимости.

Мы стали парой. Хотя ни она, ни я не произносили этого слова вслух.

В тот вечер мы ужинали в её номере. На столе стояли простые блюда — курица, картофель, салат. И бутылка доброго, но не вычурного красного вина. Я налил нам обоим.

— Они снова писали про тебя, — тихо сказала Настя, отодвигая тарелку. — Сегодня в «Голосе». Называли «военным диктатором в зародыше».

— Пусть пишут, — я отпил вина. Горечь послевкусия от газетных строк перебивала его вкус. — Это часть игры Островского. Он дискредитирует меня, пока сам готовит следующий ход.

— Но люди верят! — в её голосе прозвучала боль. Настя встала, подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору. Улица внизу была тихой, но у фонаря стояла всё та же серая тень. — Они не видят, что ты сделал. Они видят только то, что им показывают.

— Я сделал то, что должен был. Остальное сейчас не важно.

— Как это не важно? — она резко обернулась. В её глазах горели огоньки, которые я так любил. — Владимир, они выставляют тебя монстром! Ты спас людей, отбил город, а они…

— А они готовят почву, чтобы убрать меня, когда я стану слишком опасен, — закончил я за неё. Я тоже встал, подошёл к ней. — Настя, я знаю, на что иду. Я не ребёнок, чтобы ждать справедливости.

Она смотрела на меня, и вдруг её строгое, возмущённое выражение лица смягчилось. Она подняла руку и коснулась моей щеки, провела пальцем по свежему шраму у виска — подарку от летящей каменной крошки в Твери.

— Иногда я забываю, какой ты на самом деле, — прошептала она. — За всей этой политикой, интригами… ты просто человек, который взял на себя слишком много.

— Не просто человек, — сказал я. — И не «слишком много». Ровно столько, сколько нужно.

Она не ответила. Просто стояла, глядя на меня. И в её взгляде было столько всего — понимания, тревоги, веры, нежности, — что у меня перехватило дыхание. Я наклонился и поцеловал её.

Анастасия вздрогнула, её дыхание остановилось. Но затем ответила.

Когда поцелуй закончился, она прижалась лбом к моей груди.

— Я боюсь за тебя, — призналась она так тихо, что я скорее почувствовал, чем услышал.

— Не надо, — я обнял её. — Со мной всё будет в порядке.

— Ты же врёшь, — Настя слабо стиснула моё плечо. — Сам не знаешь, что будет.

— Знаю, — сказал я, и это была правда. Путь вперёд был единственным. — Буду бороться. До конца.

Мы простояли так, может, минуту, может, десять. Время в её комнате текло иначе. Но его всегда было мало.

На следующее утро пришло официальное приглашение от князя Охотникова. Не в особняк, а в нейтральное место — в один из закрытых клубов на Мойке, куда посторонних не пускали. Я понял: разговор будет настолько серьёзным, что даже стенам его дома нельзя доверять.

Клуб оказался мрачноватым и тихим местом. Меня провели в маленькую комнату для переговоров с одним окном, выходящим во внутренний дворик. Охотников уже ждал. Он сидел за столом, перед ним стоял недопитый бокал портвейна. Его лицо, всегда казавшееся усталым, теперь выглядело просто измождённым.

— Барон, — кивнул он, не вставая. — Садитесь. Позвольте сразу к делу.

Я сел напротив, отклонив предложение выпить.

— Слушаю, Василий Михайлович.

— Совет Высших, — начал он, глядя куда-то мимо меня, — находится в состоянии, которое дипломатично можно назвать «глубоким кризисом». После вашего успеха под Тверью раскол только усугубился.

— Между кем и кем? — спросил я, хотя догадывался.

— Между теми, кто видит в вас спасителя и требует немедленного предоставления вам чрезвычайных полномочий и ресурсов для борьбы с угрозой. И теми, кто видит в вас угрозу куда более реальную, чем какой-то мифический Мортакс. Островский, разумеется, возглавляет вторую группу. Но он не один. К нему примкнули великий князь Волконский, княгиня Орбелиани и ещё несколько персон. Силы примерно равны. И это значит… паралич.

Он сделал глоток, поморщился, будто пил не портвейн, а уксус.

— Я пытался поставить вопрос о срочном собрании. Чтобы утвердить ваше постоянное назначение, выделить средства на формирование полноценной армии, разорвать эту бюрократическую удавку. Мне отказали. Формально — из-за процедурных моментов, отсутствия кворума, необходимости дополнительных докладов. По факту — Островский использует все свои рычаги, чтобы затянуть любое решение. Он играет на время.

— Зачем? — спросил я, хотя ответ был очевиден. — Чтобы Мортакс успел нанести новый удар, посильнее? Чтобы доказать, что я не справляюсь?

— Отчасти. Но главное — чтобы ослабить вашу позицию. Каждый день без решения — это день, когда в прессе льётся грязь, когда ваши сторонники в Совете начинают сомневаться, стоит ли связываться с таким спорным деятелем. Островский ищет новые компроматы, стравливает ваших союзников. Он хочет, чтобы вы устали. Чтобы вы совершили ошибку. Чтобы вы, в конце концов, сами взорвались и сделали что-то, что позволит объявить вас мятежником.

Я молчал. Внутри всё закипало. Где-то там, в тысячах километров отсюда, тлела рана, которую мы лишь временно прикрыли.

Мортакс не просто зализывал раны. Он готовил что-то. Я чувствовал это кожей, как приближение грозы. А здесь, в сердце империи, взрослые, умные люди играли в свои игры, будто у мира есть вечность.

— Сколько времени у него есть? — спросил Охотников, словно прочитав мои мысли.

— Не знаю. Дни? Недели? Но не месяцы, это точно. Следующий удар будет сокрушительным. И он придёт не туда, где мы его ждём.

— Я так и доложу Совету, — горько усмехнулся князь. — Они потребуют доказательств. Карт, разведданных, прогнозов магов. А когда я их предоставлю, начнут оспаривать методику расчётов. Это бесконечный круг, Владимир Александрович.

Я встал, подошёл к окну. Во дворике чистил снег старый дворник. Простая, честная работа. Какая роскошь.

— Василий Михайлович, — сказал я, не оборачиваясь. — Вы верите, что эту систему можно изменить изнутри? Раскачать, убедить, победить в честной полемике?

За моей спиной наступила тишина. Потом раздался скрежет отодвигаемого стула.

— Раньше верил. Сейчас… я вижу, что механизм сломан. Он действует в первую очередь для самосохранения. Даже перед лицом конца света.

— Тогда, — я обернулся к нему, — традиционные методы проиграли.

Охотников смотрел на меня с тревогой.

— Что вы хотите сделать, барон?

Я вернулся к столу, упёрся в него руками. Посмотрел на своё отражение в полированном дереве.

— Я иду ва-банк. Они хотят играть в политику? Хорошо. Я изменю правила игры.

— Ради всего святого, что вы задумали? — в голосе князя прозвучала настоящая тревога. — Штурмовать Совет? Это безумие!

— Нет, — я покачал головой. — Я представлю им факт, который перечеркнёт все их интриги. Факт, который заставит их либо подчиниться, либо уйти.

— Что вы имеете в виду?

— Вы увидите. За мной — законное право. За мной — реальные победы. За мной — армия, которая уже видела, на что я способен. И за мной — правда о том, что происходит. Они могут попытаться сопротивляться. Но народ, гвардия, офицеры… у них хватит ума сделать правильный выбор.

— Вы что, задумали государственный переворот? — прошептал Охотников.

— Назовём это восстановление законной власти в момент высшей опасности для государства, — возразил я. — Совет Высших показал свою несостоятельность. Он не может защитить империю. Значит, он должен уступить место тому, кто может.

Князь опустился в кресло, будто у него подкосились ноги. Он провёл рукой по лицу.

— Вы понимаете, что это значит? Если вы проиграете, вас и всех, кто за вами, объявят предателями и казнят. Ваш род будет уничтожен. Приамурье отдадут на растерзание Игнатьеву и ему подобным.

— Я понимаю. Но если мы ничего не сделаем, Мортакс уничтожит всех — и вас, и меня, и Приамурье, и всю империю. У меня нет выбора, Василий Михайлович. А у вас он есть. Вы либо со мной. Либо… вы остаётесь с ними. И разделите их судьбу.

Я не угрожал. Я констатировал. Он это понял.

Мы смотрели друг на друга через стол — молодой, озлобленный реальностью барон с окраины и старый, уставший царедворец, который до последнего надеялся, что систему можно починить.

— Вам нужна моя поддержка? — наконец, спросил он.

— Она желательна. Но не обязательна. По крайней мере, мне нужна ваша нейтральность. И… ваша совесть. Вы видите угрозу. Вы знаете, что они делают — вернее, не делают. Останьтесь в стороне. Это всё, о чём я прошу.

Охотников долго молчал. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Я… не могу пойти против присяги. Но я не буду мешать вам. И если всё пойдёт так, как вы говорите… я признаю результат. Ради империи.

Этого было достаточно. Большего я и не ждал.

— Благодарю вас, Василий Михайлович.

Я поклонился и направился к двери.

— Владимир Александрович, — окликнул он меня. Я обернулся. — У вас есть доказательства? Не слухи, не семейные легенды. Железные, неопровержимые доказательства вашего происхождения?

Я встретил его взгляд.

— Да. Они со мной. И завтра утром их увидят те, кто должен их увидеть.

На улице меня снова ждала серая тень у фонаря. На этот раз я прямо посмотрел в ту сторону. Тень замерла, затем неспешно развернулась и растворилась в переулке.

Им скоро будет не до слежки.

Я ехал обратно в гостиницу, и в голове уже выстраивался план. Завтра. Всё решится завтра. Нужно собрать Лескова, Туманова, других офицеров, которые доказали свою верность в бою. Послать гонцов к тем частям гвардии, где были наши люди.

А потом — предъявить ультиматум. Не Совету. Всей империи.

Хватит ползать по коридорам власти, выпрашивая внимания. Пора брать то, что принадлежит мне по праву. Пора заканчивать игру, в которую я никогда не соглашался играть.

Возвращаясь в номер, я застал Анастасию за чтением. Она подняла на меня глаза — и всё прочла на моём лице.

— Всё кончено? — спросила она без предисловий.

— Нет, — ответил я. — Всё только начинается. Завтра, Настя. Завтра я свергну Совет.

Она не удивилась. Лишь отложила книгу, встала и подошла ко мне.

— Тогда сегодняшний вечер — наш, — сказала она. — Последний вечер перед бурей.

И я понял, что она права. Завтра мир изменится навсегда. А сегодня… сегодня можно было просто быть. С ней.