Абсолютная власть 5

Глава 8 Доверие

г. Санкт-Петербург

Известие о падении Твери ударило по столице как гром среди ясного неба. Сначала — официальное заявление Совета о «временных трудностях» и «локализации инцидента». Затем — противоречивые слухи, просачивающиеся с вокзалов вместе с беженцами. И наконец — гробовое, леденящее молчание официальных лиц. Оно было красноречивее любых криков.

Именно эту тишину я решил использовать как оружия.

Ждать приглашения на аудиенцию было бессмысленно. Охотников пропал в коридорах дворца, от него не поступало никаких вестей. Точно так же, как от великой княгини Эристовой и других, с кем мы с Анастасией успели завязать контакты.

Я начал стучаться в двери сам. Но не в парадные входы особняков, а в служебные входы казарм, в неприметные кабинеты в здании Генерального Штаба, в офицерские собрания.

Моим аргументом стала карта, наскоро составленная на основе скудных донесений, которые удалось перехватить моим людям и которые расходились с официальными сводками как небо и земля. На ней Тверь была помечена не точкой «боевого столкновения», а огромным кровавым пятном, от которого во все стороны расходились стрелы предполагаемых ударов.

Первыми, кто откликнулся, стали молодые офицеры, командиры полков, расквартированных вокруг Петербурга и в Новгородской губернии.

Встреча состоялась в забронированном мной небольшом конференц-зале при одной из гостиниц. Не самое патриотичное место, зато нейтральное и не привлекающее внимания высшего света.

Пришло человек десять. Все в штатском, но по выправке, взглядам сразу было заметно — военные до мозга костей.

Среди них я сразу выделил двоих.

Майор Арсений Валерьянович Лесков, командир одного из гвардейских драгунских полков. У него была репутация блестящего кавалериста и человека, не терпящего глупостей. И подполковник Генштаба Марк Ильич Туманов. Говорили, он лучший в столице специалист по логистике и планированию операций.

Я не стал тратить время на светские разговоры. Развернул карту на столе, прижав края графинами.

— Господа, благодарю, что пришли. Вы знаете, кто я. И вы знаете, что происходит. Тверь пала. Не «ведутся бои». Не «тяжёлое, но контролируемое положение». Город взят ордой монстров. Остатки гарнизона и дворянских дружин окружены где-то на западных окраинах.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Никто не стал спорить. Лесков мрачно склонился над картой.

— Данные подтверждены? — спросил он коротко.

— Моими источниками — да, — ответил я.

Туманов снял очки, протёр стёкла.

— По нашим… внутренним каналам, картина схожая. Но масштаб… Вы уверены?

— Да. Кирасиры барона Кривцова, согласно слухом, были полностью уничтожены в одной атаке. Это говорит не только о численности, но и о качестве противника. И о наличии у него командования.

— Совет Высших, — процедил сквозь зубы Лесков, — предлагает создать рабочую группу и направить в район для оценки два эскадрона конницы и батальон пехоты. С «возможностью усиления при необходимости». Ситуация, по их мнению, требует изучения.

— Изучать будут пепел и трупы, — холодно констатировал я. — Пока они думают, противник укрепляется, питается захваченными ресурсами и открывает новые порталы. Вы, как офицеры, прекрасно понимаете, что такое инициатива. Мы её безвозвратно теряем.

— Мы её уже потеряли, барон, — с горечью добавил Марк Ильич. — Планы обороны центральных губерний не рассчитаны на вторжение с… извините, из воздуха. Чтобы перебросить достаточные силы под Тверь, потребуется минимум неделя. При условии, что сегодня же отдадут приказ. А его не отдадут.

— Почему? — спросил я, хотя знал ответ.

— Потому что для этого нужно признать, что угроза носит не локальный, а стратегический характер, — отчеканил Туманов. — Это повлечёт за собой введение военного положения, мобилизацию, переподчинение гражданских властей военным. Совет Высших на это никогда не пойдёт. Это подорвёт их контроль. Они скорее сдадут пол-империи по частям, чем позволят армии стать главным институтом в стране.

— Значит, нужно действовать в обход, — тихо сказал я.

Все взгляды устремились на меня с настороженным интересом.

— У меня неподалёку есть опытные люди. Они называют себя Чёрный полк. Он закалён в боях с этой нечистью в Приамурье и не только. Они сейчас под Ладогой и готовы выдвинуться в любой момент, — я обвёл собравшихся взглядом. — Но одного полка мало. Нужны люди здесь, в столице, которые понимают ситуацию и готовы действовать.

Арсений Лесков прищурился.

— Вы предлагаете мятеж, барон?

— Я предлагаю спасать Тверь и всю страну, — жёстко парировал я. — Мятеж — это когда идешь против законной власти. А что делать, когда законная власть своими руками губит государство? Называйте это как хотите. Я назову это долгом. У вас есть долг перед присягой? Или она давалась не Отечеству, а конкретным фамилиям в Совете, которые сейчас готовы сжечь страну, лишь бы не упустить свои кресла?

Лесков аж вздрогнул. Удар попал в цель.

— У меня есть план, — продолжал я. — Первое — оказать давление через все возможные каналы, чтобы под Тверь всё же были направлены адекватные силы. Не два эскадрона, а ударная группа из частей, наиболее готовых к войне с монстрами. Артефактные расчёты, боевые маги, отряды с опытом борьбы с аномалиями. Второе — начать подготовку обороны здесь, вокруг Петербурга, не дожидаясь приказа. Составить планы, выявить слабые места, создать резервы. Третье — найти в Совете и среди высшего генералитета тех, кто ещё не потерял рассудок. Заручиться их поддержкой или хотя бы нейтралитетом.

— И кто будет координировать эту… параллельную структуру? — спросил Туманов, вглядываясь в меня. — Вы?

— У меня есть опыт войны с этим врагом. У меня есть ресурсы — не безграничные, но есть. И у меня нет иллюзий относительно Совета. Мы будем делать то, что должно быть сделано, пока официальные лица препираются о процедурах. Когда кризис станет очевиден всем — а он станет, очень скоро — у нас уже будет план действий и кадры для его реализации, — ответил я.

Офицеры молчали, обдумывая. Риск был колоссальный. Это была прямая измена, если смотреть с точки зрения бюрократии. Но с точки зрения долга…

— Мой полк, — внезапно сказал Лесков, — готов отправиться хоть сейчас. Офицеры рвутся в бой. Они не понимают, почему мы здесь, а не там. Я не могу им ничего объяснить, кроме того, что старые пердуны боятся лишний раз заставить лошадей вспотеть, — он посмотрел на меня прямо. — Я могу обеспечить тесную связь с частью гвардейской кавалерии. Неофициально. Обмен разведданными. Возможно, проведём «учения» вблизи потенциальных угроз.

Марк Туманов вздохнул и снова надел очки.

— Я могу обеспечить… кое-какие корректировки в планах переброски, если такие приказы всё же поступят. Чтобы войска шли не в никуда, а в нужные точки. И составить реальную оценку того, что нам нужно для обороны Петербурга. Но, барон… если это раскроется…

— Если мы ничего не сделаем, империя падёт, — сказал я. — И нам всем будет не до карьеры.

Ещё несколько минут напряжённого обсуждения деталей, способов связи, имён тех, кого можно осторожно попытаться привлечь. И вот они уже не просто группа недовольных офицеров. Они стали ядром. Первым реальным альянсом действия в сердце парализованной системы.

Когда они покидали зал, я остался один у карты. На ней по-прежнему зияло кровавое пятно Твери. Но теперь у меня имелись не только тревожные мысли. У меня появились люди. Пусть пока немного. Пусть их влияние ограничено. Но это были люди дела. Те, кто предпочитал действовать, а не сидеть сложа руки в ожидании приказа, который никогда не придёт.

Это была маленькая победа. В условиях бюрократического коллапса — победа стратегического значения.

Я положил палец на карту, на Петербург. Следующий удар Мортакса мог быть направлен сюда. И теперь, хоть и с опозданием, начинали шевелиться те, кто готов был этот удар встретить. Не по указке сверху. По зову долга и здравого смысла.

И в этой тихой, неофициальной готовности было больше силы, чем во всех заседаниях Совета Высших, вместе взятых.

г. Владивосток

В конце рабочего дня в Дворянском ведомстве Альберт Игнатьев оставался в кабинете один. Он любил эти часы, когда огромное здание затихало, превращаясь в его личную крепость. Тишину нарушал лишь скрип его собственного кресла да шелест бумаг, которые он с наслаждением подписывал.

Каждая резолюция, каждый отказ, каждая санкция — были маленьким уколом в тело его врагов. Он чувствовал это почти физически.

«Базилевский, должно быть, уже получил мой отказ на выделение средств для ремонта дорог к его драгоценным блокпостам. Интересно, он уже бьётся головой о стену или ещё надеется? Надежда — такая милая, такая бесполезная штука».

Игнатьев откинулся на спинку кресла, любуясь отблеском заходящего солнца на полированной поверхности стола. Его руки, скрытые перчатками, лежали перед ним. Они больше не были символом боли и унижения. Они стали символом возмездия.

Каждый шрам напоминал ему о Муратове, о Градове, о всех тех, кто думал, что его можно сломать. И каждый отказ, подписанный сегодня, был шагом к их уничтожению.

Вставая, Альберт потянулся, чувствуя приятную усталость хищника после удачной охоты. Он надел пальто, поправил галстук перед зеркалом в углу кабинета. Отражение отвечало ему холодным, самодовольным взглядом.

«Да, Альберт Андреевич, ты прекрасно выглядишь. Как человек, который держит судьбы в своих руках», — подумал он.

В дверь неожиданно постучали. Вошёл стражник:

— Господин директор, машина подана. Но водитель говорит, что там какая-то небольшая неисправность, починят минут за двадцать. Может, подождёте в кабинете?

Игнатьев нахмурился. Неисправность? В его автомобиле? Это пахло либо вопиющей халатностью, либо… чем-то ещё.

«Чья-то неумелая попытка создать неудобство? Смешно».

— Не стоит, — отрезал он. — Я пройдусь пешком. До моей квартиры недалеко. Запри кабинет. И передай водителю, что если завтра утром машину не будет в идеале, он может искать другую работу.

Альберт вышел в коридор, его шаги отдавались гулким эхом в пустом здании. Мысли его уже бежали вперёд, к новым пакостям, которые можно было бы устроить Яровому.

«Пётр Алексеевич, скоро вы узнаете, что значит иметь долги перед казной. Особенно когда казна внезапно решает их востребовать… с процентами».

На улице было прохладно. Горели фонари, отбрасывая жёлтые круги света на асфальт. До квартиры Игнатьева было действительно недалеко — минут пятнадцать неспешной ходьбы. Он застегнул пальто на все пуговицы и двинулся, наслаждаясь тишиной.

Он свернул в узкий переулок. Здесь было темно. За спиной Альберт вдруг услышал шаги — и они были слишком быстрыми, слишком целенаправленными.

«Ну что ж. Уличный грабитель. Или пьяный мастеровой. Жалко его. Сегодня не его день».

Игнатьев не стал ускоряться. Он лишь незаметно ощупал в кармане пальто холодную рукоять небольшого револьвера — подарок от одного из поставщиков, желавшего «добрых отношений» с ведомством. Он редко носил его с собой, но сегодня что-то… инстинкт подсказал.

Тень сзади ускорилась. И в этот же момент из-за угла впереди вышли ещё двое. Лица скрывали низко надвинутые кепки и поднятые воротники.

«О. Так это не просто грабёж. Это визит. Весьма невежливый», — хмыкнул Альберт.

— Господа, — сказал он ровным голосом, останавливаясь. — Вы, кажется, ошиблись человеком.

Они ничего не ответили и одновременно двинулись на него. Игнатьев выхватил револьвер. Выстрелил, почти не целясь, в сторону ближайшего из двоих впереди. Грохот раскатился по узкому ущелью переулка. Один из нападавших ахнул и схватился за плечо, отступая. Они явно не ожидали такого решительного отпора.

В следующее мгновение тот, что был сзади, уже рванулся вперёд. В его руке блеснул клинок.

Игнатьев отпрыгнул в сторону, прижимаясь спиной к холодной стене. Он выстрелил ещё раз, почти в упор. Пуля ударила мужчину в грудь, и тот рухнул с глухим стоном. Игнатьев наджавил на спусковой крючок в третий раз — и услышал лишь сухой щелчок. Осечка! Проклятие!

Игнатьев почувствовал, как ледяная волна окатывает его с ног до головы. Третий человек был уже рядом, и в руке он сжимал длинный нож.

И тут из дальнего конца переулка донёсся крик:

— Кто стрелял? Полиция!

Нападавший вздрогнул, его взгляд метнулся в сторону крика. Игнатьев, не раздумывая, швырнул в него свой револьвер. Тот инстинктивно отшатнулся, и в этот момент Альберт рванулся вглубь переулка, к чёрному, неприметному проходу между домами.

Он бежал, как никогда в жизни. Его лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Он слышал за спиной крики, но уже не разбирал слов. Выскочил на следующую улицу, ярко освещённую, с людьми. Схватился за фонарный столб, пытаясь перевести дыхание.

«Жив. Цел. Дышу. Но… они посмели покуситься на меня. Они ПОСМЕЛИ!»

Через час Альберт уже сидел в гостиной своей роскошной квартиры, закутанный в халат, с бокалом коньяка в руке. Перед ним стояли начальник городской полиции, бледный как полотно, и двое его подручных. Они только что закончили доклад.

— … тело одного нападавшего на месте. Убит вашим выстрелом в грудь. Другие двое скрылись.

— Выясните, кто их послал, — холодным тоном велел Игнатьев.

Начальник неловко помялся.

— Постараемся, господин.

— Постараетесь? Вы обязаны это сделать! И как можно быстрее. Обратите внимание на тех, чьи интересы я сейчас вынужденно ущемляю. Кто больше всех пострадал от моих последних решений?

— Граф… Яровой? — осторожно предположил полицейский.

— Именно так, — кивнул Игнатьев, и на его губах появилась ядовитая улыбка.

«Да, старый хрыч. Даже если это не ты… Мне дали повод Твои проблемы только начинаются».

— У него есть мотив, — сказал Альберт вслух. — Я блокирую финансирование оборонных проектов, за которые он так беспокоится. Кроме того, Пётр Алексеевич обвинён в растрате государственных средств.

— Но доказательства… — начал было полицейский.

— Доказательства вы найдёте, — перебил его Игнатьев. — А пока я хочу, чтобы завтра же в газетах появилось сообщение о злодейском покушении на директора Дворянского ведомства. С намёком на то, что следствие рассматривает версию о заказном характере преступления со стороны представителей приамурского дворянства, недовольных твёрдой позицией директора. Имя Ярового пока не называть. Но пусть все догадываются.

«Пусть этот старый солдафон почувствует, каково это, когда на тебя указывают пальцем. Когда шепчутся за спиной. Когда твоё честное имя становится синонимом убийцы и интригана. Это даже лучше, чем физическое устранение. Это медленное, публичное удушение», — рассмеялся про себя Альберт.

Начальник, понимая, какую кашу заваривают, побледнел ещё больше, но кивнул.

Едва полицейские удалились, как в прихожей раздался новый стук. Слуга впустил курьера из ведомства. Лицо у него было испуганное. В руках он держал пакет с официальной печатью Дворянского совета Приамурья.

«Что ещё? Неужели поздравления с чудесным спасением?» — хмыкнул Игнатьев.

Он взял пакет, распечатал его. Его глаза быстро пробежали по строчкам.

Вотум недоверия.

Официальное, подписанное большинством голосов Совета, требование об его отзыве с поста директора ведомства. Основания: «Злоупотребление служебным положением, действия, наносящие ущерб интересам региона, дестабилизация обстановки».

Подписи: Яровой, Соболев, Воронов, Дорин… Даже кто-то из нейтралов, кто раньше боялся пискнуть.

«Вот как. Пока меня пытались физически убить на улице, они собрались и проголосовали за мою политическую смерть».

Альберт медленно, очень медленно разорвал бумагу на две половинки, потом ещё и ещё, пока от неё не осталась лишь горстка клочков. Он подошёл к камину и швырнул их в огонь. Бумага вспыхнула ярким, коротким пламенем п обратилась в пепел.

— Курьер ещё здесь? — спросил он тихо.

— Да, господин, — ответил слуга

— Передайте всем, кто подписал эту бумажку, что Альберт Игнатьев получил их послание. И что он примет его к сведению.

Когда дверь закрылась, он остался один. Подошёл к окну, глядя на ночной город.

Покушение. Вотум недоверия. Два удара в один день.

«Хорошо. Очень хорошо. Вы бросили мне вызов. Думаете, это меня остановит? Вы думаете, что я отступлю?»

Альберт отвернулся от окна. Его глаза блестели в полутьме, как угли.

«Вы ошибаетесь. Это только начало настоящей войны. Если вы хотите играть грязно — я покажу вам, что такое настоящая грязь. Если вы хотите уничтожить меня — вы должны быть готовы быть уничтоженными сами».

Вотум недоверия? Смехотворно. У него есть покровитель в столице. У него есть компромат на каждого из этих дворянчиков, и он теперь вытащит его на свет. Все их грязные тайны, все долги, все незаконные сделки. Он будет травить их, как крыс.

А покушение… О, покушение было подарком. Теперь он жертва. Жертва «кровавых приамурских интриг». Это давало ему карт-бланш на любые ответные действия. Самозащита, знаете ли.

«Ну что ж, господа. Вы хотите войны? Вы её получите. И вы пожалеете о том дне, когда решили, что Альберта Игнатьева можно просто отодвинуть в сторону…»