Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 10

К вечеру у меня созрел новый план.

После дневной работы в канцелярии — с ее скучными ведомостями и списками благотворителей — я ухитрился выпросить у писаря пару использованных листов, якобы для тренировки чистописания. Те самые клочки, которые он обычно за ненадобностью бросал в печку.

Для меня же они были на вес золота.

На одном из листов я набросал схему: человеческий силуэт, схематичный позвоночник, точки, которые можно безопасно прогревать, и зоны, в которых лучше с этим делом не переусердствовать. Рядом — рецепт моей будущей мази: соль + горчица + жир + полынь + уксус + мука. Небрежные стрелки: «греть — растирать — наложить компресс».

До ужина я уладил все дела с моими текущими пациентами: Мышью, Тимом и Кирпичом. Каждый получил по новой порции своего снадобья, которые в этот раз я приготовил значительно быстрее: все компоненты были уже под рукой, да и новое тело постепенно привыкало к работе алхимика.

После скудной трапезы я вновь отправился в свой закуток за дровяным сараем. Фрося явилась туда примерно через полчаса.

— Давай, колдун, показывай на что способен, — бросила она, протягивая мне узелок.

Внутри оказалось все, о чем мы договаривались: крупная сероватая соль, щепотка желтого горчичного порошка, жирный, чуть прогорклый кусок сала, немного уксуса, пара тщательно промытых капустных листьев и горсть ржаной муки. А также чистая плошка для приготовления мази.

— Тряпку потом принесу, — сказала она. — Если эти твои колдовские штуки хоть чем-то помогут.

— Помогут, — уверенно ответил я, принимая узелок. — Но не ждите, что пара десятков лет у котла исчезнут за одну ночь.

Она невесело усмехнулась:

— Да мне хотя бы один вечер без боли.

Я расстелил узелок на земле и выложил все по порядку. Пахло жиром, уксусом от маленького глиняного пузырька и капустной свежестью.

— Сначала — растирка, — деловито произнес я. — Потом — припарка.

Я взял соль, высыпал ее в плошку, туда же добавил горчицу — совсем чуть-чуть, буквально маленькую щепотку. Соль вытянет влагу, горчица разогреет кровь. Прямо в соль с горчицей налил немного уксуса — ровно столько, чтобы получилась влажная кашица, а не кислая жижа. Уксус разбудит горчичное зерно, но при этом не растворит соль.

Потом добавил кусок сала и начал давить и растирать его камнем точно так же, как вчера травы. Жир постепенно впитал в себя соль с горчицей, стал вязким, зернистым. Пахло сильно: уксус, горчица, прогорклый жир. Где‑то в другом конце города такие мази делали аптекари, называли их благородно «горчичными пластырями» и брали с богатых барышень впятеро дороже, чем стоили ингредиенты.

Я же делал то же самое на голой земле с камнем вместо пестика.

Чтобы смягчить для кожи будущую пытку, я добавил немного муки — она должна была связать состав, сделать его менее обжигающим и более липким. Затем — еще каплю уксуса и немного поработал пестиком.

Когда масса стала однородной, я отложил плошку и занялся припаркой.

Слегка помял руками капустные листья, чтобы сок начал выступать на поверхности. Потом посыпал на них остатки соли, чуть сбрызнул уксусом. Капуста вытянет остаточную воспаленную жидкость, остудит после горчичного разогрева.

— Сначала растираете поясницу этой мазью, — объяснил я, показывая на плошку. — Не на позвоночник, а по бокам — там, где мышцы. До легкого жжения. Потом сверху — капустный лист. Можно перевязать тряпкой. И ложитесь спать. Утром снимаете. И не забывайте об упражнениях.

— А если сильно жечь будет? — подозрительно спросила Фрося, глядя на плошку, будто та могла на нее наброситься.

— Тогда снимете и вытрете, — спокойно ответил я. — Это же не кандалы. А ваша кожа — не казенная.

Я провел пальцем по краю плошки, показывая:

— Смотрите. Вот тут сверху — пожиже. Это — для начала. Вотрете чуть‑чуть, дождетесь тепла. Если терпимо — добавите еще. Если станет так, будто на вас печь опрокинули — снимаете, смываете теплой водой или хоть тряпкой влажной. Поняли?

— А ведь если совсем мало намазать, не поможет поди-ка? — упрямо возразила она.

— Поможет, — отрезал я. — Это не щи, где, чем больше капусты, тем гуще. Тут, если переборщите, получите ожог вместо облегчения. А мне потом скажете, что ведьмак Фросю сжег. Да еще и черпаком по шее зарядите. Мне это надо?

Она хмыкнула, но спорить не стала.

— И еще раз повторю, — добавил я уже тише. — Не мажьте позвоночник. Только по бокам, на мышцы. Позвонки лучше не перегревать. От этого только хуже станет.

Фрося прищурилась, постояла, уставившись на плошку, потом перевела взгляд на меня.

— Ладно. Перед сном попробую. Если сдохну — убью.

— Если сдохнете, — мрачно усмехнулся я, — чую, придется мне с вашим котлом возиться. Так себе перспектива. Спина у меня пока не лишняя.

Она фыркнула — почти как Мышь, только глухо — подхватила узелок с листьями, плошку с мазью и, оглядевшись по сторонам, шмыгнула к черному ходу своей каморки.

Я остался в закутке, вытирая камень и смывая остатки мази с пальцев. Вокруг так остро пахло горчицей, что я с трудом удерживался, чтобы не чихнуть.

— Ты ее и правда решил вылечить? Думаешь, поможет? — шепотом спросила Мышь, высовываясь из‑за сарая. Я и не сомневался, что она затаилась где-то рядом и беспардонно подслушивала.

— Думаю, да, — равнодушно ответил я, всем своим видом показывая, что ее внезапное появление не стало для меня сюрпризом. — Если не будет геройствовать и не намажет полспины сразу — к утру станет легче. Через три дня — еще. Через неделю, если не забросит упражнения, сможет наклониться к котлу без боли и мата.

— А если забросит? — с практическим интересом уточнила она.

— Тогда все вернется, — пожал я плечами. — Но в этом случае она уже точно будет знать, что могла бы добиться лучшего, но поленилась.

— Интересная у тебя магия, — недоверчиво проговорила Мышь. — Первый раз слышу, чтобы маг не просто колдовал, но еще и учил делать какие-то там упражнения.

— Это не магия, — усмехнулся я. — Это физиология.

***

Новый день начался с привычного для приюта шума — кашель, ругань, плеск воды из бочки, шаги Семена в коридоре. Мышь дышала уже заметно легче. Она все еще кашляла, но уже не так, как раньше: без того отчаянного, раздирающего хрипа. Тим в это утро уже не сипел, как ржавая петля, голос у него стал ровнее и объемнее. Кирпич продолжал мрачно ворчать, но флюс на щеке почти исчез. Фрося на раздаче двигалась чуть свободнее и теперь ругалась скорее по привычке, чем от боли.

Мази, отвары, растирки, упражнения — все это понемногу работало. Маленькая, тихая алхимия, незаметная для тех, кто привык к громким заклятиям.

Но сегодня мне нужна была другая наука. Та, что работала не с телом, а с эфиром.

После молитвы и завтрака меня снова отправили в канцелярию. Писарь даже не взглянул в мою сторону. Просто указал на стопку бумаг и буркнул:

— Эти — переписать. Эти — в опись. Только без самодеятельности, понял?

— Как скажете, — ответил я и сел за работу.

Перо в руке скрипело по серой бумаге, чернила пахли железом и дубовой корой. Но мысли мои крутились вокруг другого.

Я ждал, когда писарь уйдет.

Фрося вчера с негодованием обмолвилась, что каждый день у него был свой особый ритуал: ближе к полудню он шел на кухню за дополнительной кружкой кваса и куском хлеба якобы для поддержания сил. Вчера на это ушло минут десять. Не так уж и много, но мне должно хватить.

Сегодня он начал ерзать раньше обычного — то ли квас вчера был слабее, то ли отчеты — скучнее. Наконец, отложил перо, крякнул и встал из-за стола.

— Не тронь тут ничего, — хмуро пробурчал он.

И ушел.

Дверь за ним закрылась. В коридоре послышались размеренные шаги, удаляющиеся в сторону кухни.

Время пошло.

Я спокойно отложил перо, поднялся и направился к стене с иконами.

Киот висел высоко. Перед ним — подставка для свечей. Вчера я уже прислонялся сюда из-за мнимого недомогания, прощупывая эфир под полом. Сегодня мне нужно было сделать то же самое — но с небольшим добавлением.

Я оперся ладонями о подставку, как будто хотел перекреститься. Для вида наклонился — мало ли кто зайдет. А другой рукой быстро вынул из рукава тонкую медную проволоку.

Я изготовил ее вчера поздно вечером. Выпрямил, очистил от патины, нанес ногтем крошечные, почти невидимые насечки‑руны, вдавил в них угольные дорожки. Это были, конечно, не полноценные формулы. Скорее, указатели: «сюда», «туда», «меньше», «больше». Простейший резистор и разветвитель.

Я не собирался встраиваться напрямую в узел. Я лишь хотел сделать то, что делал уже множество раз, правда, в лаборатории и под жестким контролем: повесить на готовый контур еще один, паразитный, виток. Так я смогу гораздо легче и незаметнее извлекать эфир.

Внизу, у самого плинтуса, виднелась маленькая трещина в доске. Вчера я приметил ее, когда задержался возле икон.

Я быстро просунул туда один конец проволоки, другой протянул вдоль края подставки к основанию киота и прижал его по всей длине кусочками воска от свечного огарка, который позаимствовал здесь же. На конце оставил маленькую петлю — контактную точку.

Внизу, под полом, проволочка уже касалась поля основного контура. Не узла, нет — это было бы слишком смело. Всего лишь одного из питающих каналов, в котором эфир перетекал, как кровь по вене.

Я на секунду замер, задержав дыхание.

Контакт.

Тоненькая вибрация прошла по проволоке, щекоча пальцы. Как если бы к моей коже прикоснулись колеблющейся струной. Я тихо выдохнул, отпустил.

Теперь у меня было то, чего не было ни у одного ребенка в приюте: своя устойчивая дистанционная подпитка.

Внешне здесь почти ничего не изменилось. Но на деле у меня появился канал, по которому я мог снимать показания с узла и — при необходимости — чуть‑чуть уводить энергию в сторону.

Я вернулся к столу ровно в тот момент, когда в коридоре послышались шаги писаря. Сел, взял перо. Чернила еще не успели высохнуть на кончике — выглядело так, словно я и не вставал.

— Че сидишь, как истукан? — недовольно буркнул писарь. — Работай.

Это была одна из его дежурных фраз, к которым я уже начал привыкать. Поэтому, не обратив на нее особого внимания, я продолжил скрипеть пером.

Часть меня действительно писала. Другая часть считала.

Узел под иконой был, по сути, миниатюрным, очень стабильным реактором старого типа: реликвия, кристалл, освященный оберег. Неважно, как его называли, суть была одна. Он держал на себе часть нагрузки приютской сети, сглаживая пики. Если отсюда снимать по капле, система этого даже не заметит. Если же зачерпнуть целое ведро — рванет так, что почуют даже в епархии.

Мне же для того, что я задумал, требовалось меньше капли.

После обеда, когда меня снова оставили в канцелярию, я взял с собой одну вещь.

Маленький, неприметный кусочек угля.

Не тот, что Тим приносил из кучи шлака, а особый: плотный, без песка, почти черный камень, который я стащил из ящика возле кухни. Такой уголь лучше держал эфир. Почти, как дешевый кристалл.

Я завернул его в бумажный огрызок и положил на край стола под стопку старых ведомостей. А затем осторожно протянул от него к себе тоненький ус эфира. Далее усилием воли протянул еще одну паутинку эфира к той самой медной петле у подставки с иконами.

Получилась замкнутая цепь: узел — проволока — уголь — я — и обратно по той же дорожке снова в узел. Без меня эта цепь была бы мертва. С моим участием начинала жить.

Я легонько коснулся сети, как музыкант касается струны, настраивая звук.

Эфир в узле дрогнул. Совсем чуть‑чуть.

Я не тянул его в свою сторону. Я лишь позволил узлу «дышать» через мой уголь. Незаметно прикоснувшись к нему, я почувствовал, как тот едва заметно потеплел.

Вот он, прототип.

Не реактор, конечно. Не кристаллоэфирный гигант, который я строил в Академии. Но принцип тот же: источник — проводники — рабочее тело. Разница лишь в том, что я ничего не создавал. Я встраивался в уже существующую систему.

В течение оставшегося рабочего времени я аккуратно накачивал уголь: позволял пройти через него чуть большему потоку, чем требовалось для простой фиксации. Уголь ощутимо темнел, избавляясь от едва заметного серого налета, и становясь при этом плотнее, весомее. Если приложить к нему ухо, можно было уловить слабый, низкий гул.

К концу рабочего дня у меня была первая настоящая эфирная батарейка.

Маленькая. Смешная. С каплей заряда, которого хватило бы разве что на мизерный разряд — гораздо ниже того, что я выдал Семену. Но это был уже не ключ. Это был накопитель.

Вечером, поудобней устроившись в закутке, я достал его из‑под рубахи и показал моему разношерстному консилиуму. Сегодня к нам присоединился Костыль.

— Ну и? — скептически спросил Тим. — Че это? Камень как камень.

— Камень, который помнит молнию, — ответил я. — Смотри.

Я положил уголь на доску, взял свою старую медную петлю‑ключ, замкнул цепочку между углем и куском железного гвоздя. Чуть‑чуть коснулся эфира.

Тонкий голубоватый разряд пробежал между углем и гвоздем, щелкнув в воздухе. Не как молния, не ярко. Но вполне себе заметно.

Мышь взвизгнула и отпрянула, Тим выругался, дернувшись назад, Костыль просто завороженно смотрел.

— Ты это видел? — прошептала Мышь. — Оно… само!

— Не само, — поправил я. — Это я ему разрешил.

Уголь мгновенно остыл. Эфир, который в нем хранился, ушел в разряд. Батарейка опустела. Но и этого пока было вполне достаточно. Главное, я убедился, что схема рабочая.

— И че толку? — Тим, конечно, не мог обойтись без скепсиса. — Один раз щелкнуло и все.

— Пока один, — согласился я. — Но теперь я знаю, что могу заряжать такие штуки без всяких кристаллов, просто от узла. А если к углю добавить соли, обложить слоем воска и добавить кусок медной проволоки — получу уже кое-что поинтереснее.

— Что поинтереснее? — не выдержала Мышь.

Я улыбнулся.

— Силу. Заключенную в обычном моточке вощеной бумаги.

А потом я достал хлеб. Тот самый, который выдал мне настоятель. Вчера не было возможности воспользоваться этим подарком — Кирпич постоянно мельтешил на горизонте. Но сегодня его отправили в город по делам приюта и, насколько я знал, он не должен был объявиться до самого отбоя.

Глаза всех присутствующих жадно уставились на вчерашний каравай. Он произвел гораздо больший эффект, чем мой сверкнувший уголек.

Я молча разделил хлеб на всех присутствующих, оставив себе самый большой кусок. Принцип субординации должен соблюдаться даже в таких мелочах.

В закутке моментально раздалось жадное чавканье, а потом послышались довольное хмыканье и возгласы.

— Ты где это взял? — недоуменно прошамкал набитым ртом Костыль.

У остальных в глазах светился тот же самый вопрос.

— Где взял, там уже нет, — усмехнулся я, медленно смакуя свой кусок. — Но, если будете держаться меня, вам больше не придется загибаться от голода.

Хлеб закончился так же быстро, как и появился. После этого незапланированного перекуса уважения во взглядах собравшихся заметно поприбавилось. И теперь пришло время потребовать плату. Мне кое-что было нужно. Прямо сейчас. Я бы мог и сам это достать. Но для меня было важно, чтобы все члены моей команды радикальной алхимии вносили посильный вклад в общее дело. Поэтому я начал раздавать указания.

— Костыль, мне нужна еще медная проволока. Столько, сколько сможешь найти. Мышь, с тебя соль и воск. Попроси у Фроси. Она после ужина убирает старые огарки с полки перед иконой. Тим, ты раздобудешь угля. Хорошего. Из ящика у кухни.

— А ты? — хмуро спросил Костыль.

— А я отправлюсь за бумагой, — резко отрезал я, всем своим видом намекая, что разговор окончен. — Встречаемся здесь через полчаса.

Это была первая и очень важная проверка. Каждый из них получил задание. И выбор: выполнять его или нет. И этот выбор напрямую повлияет на то, кто будет стоять вместе со мной на вершине моей будущей подпольной империи.