Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 18

Утренний свет, серый и равнодушный, просачивался тонкими полосами между досками забора. В его тусклых отблесках все казалось плоским и болезненно-бледным: и Кирпич, сидящий на земле возле стены сарая, и его плечо с туго наложенной повязкой, и, наверняка, я сам, расположившийся сбоку на березовом чурбачке с плошкой мази и бинтами.

Вокруг пахло травяным отваром, кровью и влажным деревом. Где-то за стеной лениво орал петух, запоздало вспомнив о своем долге. В приютском дворе уже начиналась суета — голоса детей, окрики Фроси, стук ведра по камням колодца. Но сюда, в закуток за сараем, эти звуки доходили приглушенно, будто из другого мира.

— Терпи, — спокойно произнес я, слегка наклонившись к ране.

Привычным движением я снял старую повязку, смочил чистый лоскут в теплом отваре, тщательно выжал. Под повязкой показалась воспаленная кожа, стянутая черно-фиолетовыми нитями шва. Края раны были красные, но не опухшие так, как в первый день. Воспаленная область медленно, но верно сокращалась. Крови почти не было.

Кирпич по привычке стиснул зубы, но не проронил ни звука. Только дыхание стало частым, свистящим. При этом он смотрел не на свое плечо, а на меня. С пристальным прищуром, словно взвешивая меня на только ему понятных весах.

— Ты меня совсем как… в госпитале каком-то… — проворчал он, пытаясь придать голосу привычную усмешку. — Не по-пацански это.

— А сдохнуть от заражения — это по-пацански? — отрезал я. — Тебе какой вариант больше нравится?

Кирпич ухмыльнулся, но спорить не стал.

Я промыл швы отваром, аккуратно провел пальцами вокруг раны, проверяя, нет ли нового уплотнения, упущенного абсцесса. Пальцы у меня были тонкие, но уверенные, как у опытного хирурга. Потом, не торопясь, начал накладывать свежую повязку.

— Слушай, Лис… — голос Кирпича стал чуть глуше.

Я отметил легкое изменение интонации, но не придал этому особого значения, продолжая аккуратно перевязывать плечо свежей полоской ткани. Но потом все-таки прервался и вопросительно глянул на Кирпича.

— Вот, если… если тебе хлам какой подкинут — ты сразу поймешь, что это такое? — Кирпич говорил, будто между делом, но пальцы на его здоровой руке нервно шевельнулись.

— Какой хлам? — сухо уточнил я.

Кирпич помялся, затем, цокнув языком, сунул здоровую руку под рубаху. Раздалось легкое шуршание, и он извлек на свет смятые, засаленные бумаги — несколько сложенных вместе листов с потрепанными краями.

— Вот такой, — буркнул он. — Ты ж у нас книжный червь теперь, хоть и врал, что читать не умеешь. Разберешься, аль нет?

Я на секунду замер, чувствуя, как внутри что-то холодеет от внезапного неясного предчувствия. Потом медленно отложил плошку, вытер пальцы о край своей рубахи и взял протянутые листки.

Бумага была плотная, не приютская, а более качественная — типографская или писчая из мастерской, прошедшая через много рук. Она пахла сыростью, дешевой краской и… чем-то еще. Словно по ней не раз проходила эфирная волна, оставив легкий запах озона на уголках листов.

— Откуда это у тебя? — тихим спокойным голосом спросил я.

— Сначала скажи, что это, — отрезал Кирпич и тут же поморщился, когда моя рука случайно прошлась по шву. — А потом уж я решу, что тебе следует знать, а что нет.

Ответ Кирпича был законом улицы: сначала убедись, что товар чего-то стоит, потом уж открывай рот. Спорить я не стал, только слегка кивнул и развернул верхний лист.

Чертеж.

Линии, проведенные темными чернилами, были неровными, но упрямо точными. Сразу видно — рисовал не художник, а мастер, для которого важно, чтобы деталь сошлась, а не чтобы красиво смотрелось. Овальный корпус, пометки размеров по краям: «длина — ладонь взрослого мужика», «толщина — два пальца». В разрезе — кольца, спираль, параллельные пластины, странная «шляпка» из трех слоев металла.

Я почувствовал, как у меня внутри все сжалось, будто кто-то приоткрыл дверью в давно опечатанную комнату.

Вторая страница: расчеты. Столбцы цифр, кое-где перечеркнутые, рядом — исправления другим почерком. Обозначения греческими буквами, сбоку мелкая надпись: «порог насыщения». Но все это не академически, не по канону Синклита. Наоборот — нарочито упрощенно: «толщина жилы», «подключение к фонарю», «минимальная потеря при врезке».

Я уже знал, что увижу на третьей странице, но все равно перевернул лист.

Схема подключения. Вверху заголовок, выведенный старательно, с нажимом, как дети выводят первые буквы в прописи:

«Стабилизатор эфирного давления для бытовых осветительных линий».

У меня на миг перехватило дыхание.

Слова прыгнули в глаза, обжигая память. Эти простые буквы. Не печатные, не придворные, а живые, кривоватые. Но за этой кривизной — моя собственная, до боли знакомая конструкция. Моя идея. Моя юношеская гордость и причина первой серьезной размолвки с магистрами кафедры.

Эфирный стабилизатор для децентрализованных сетей.

Только тогда, много лет назад, это называлось красиво, громко, с прицелом на будущее: «Сетевое распределение нагрузки, демократический доступ для малых потребителей». Целые доски формул, споры до хрипоты с седыми чародеями, которые твердили: «Нельзя, Радомирский. Нельзя давать доступ к эфиру без лицензии, это разрушит саму идею сословий».

Я отчетливо помнил, как впервые нарисовал ту самую направляющую спираль, позволяющую безопасно «извлекать» избыток энергии из узла, не обрушивая сеть. Помнил, как писал внизу красивым, почти каллиграфическим почерком: «Возможен безопасный паразитный съем». Помнил, как магистр эфиро-гидравлики со злостью перечеркнул эту фразу и написал сверху большими красными буквами: «ЕРЕСЬ».

А теперь эта ересь лежала у меня на коленях — не на глянцевой бумаге института, не в переплете с золотым тиснением, а на засаленных, помятых листках. Чья-то неведомая рука выдрала мои идеи из слоистого пирога бюрократии, а потом перевела их на язык подворотен и подпольных мастерских.

Я внимательнее прошелся взглядом по строчкам. Схема была грубо упрощена. Там, где я когда-то вводил плавные коррекции по температуре, стояли фиксированные коэффициенты. Там, где у меня в расчетах были сложные логарифмы, здесь — «для городских фонарей брать тройку, для магических люстр — пятерку». Мне, бывшему профессору, все это казалось детским лепетом, набором костылей вместо настоящей математики.

Но, черт побери, костыли были расставлены правильно.

Я видел: если собрать устройство по этим инструкциям, пусть в грязном подвале, кривыми руками и грубым инструментом — оно заработает. Пусть не идеально, пусть с потерями, но заработает. Врежешься в линию, питающую уличный фонарь, и тихо, незаметно будешь отбирать крошки эфира на свою лампу, свой конденсатор. Капля за каплей — и у подмастерья-часовщика за стенкой вспыхнет собственный свет, не оплаченный ни Синклиту, ни аристократам, ни Империи.

Техническое воровство магии.

Я сам когда-то говорил именно эти слова — шепотом, в прокуренной комнатке, студентам, которые слушали меня, раскрыв рты. Я говорил о том, что магию надо не ограничивать, а наоборот — подключать к розетке. Что сила должна принадлежать не голубой крови, а умной голове и трудолюбивым рукам.

Я перевел взгляд на правый край листа, туда, где шли мелкие комментарии и исправления. И там, между угловатых, торопливых цифр и суетливых пометок, я увидел одну маленькую, почти незаметную правку.

В знаменателе дроби 3,17 было исправлено на 3,1415… причем исправлено педантично: старое значение зачеркнуто одной линией, рядом аккуратно выведено новое. Почерк — узкий, чуть наклоненный вправо, с характерной завитушкой у цифры 5.

Мне показалось, что у меня на миг земля ушла из-под ног.

Так в институте на полях конспектов моих лекций исправлял ошибки Павел Елагин. Самый тихий из учеников, светлоглазый, с вечно испачканными чернилами пальцами. Тот, кто почти не задавал вопросов, но после лекций приносил мне аккуратно переписанные листы, где на полях скромно стояли: «Здесь, кажется, вы оговорились», «Коэффициент должен быть меньше единицы, иначе…»

Павел, который за несколько дней до… до всего этого сидел напротив меня за столом и спорил, упрямо сжимая чайную чашку:

— Если вас уберут, Константин Андреевич, то ваши формулы уберут вместе с вами, — говорил он тогда. — Пока они только в ваших проектах. Надо, чтобы они были там, где их не достать указом. В умах, в тетрадях, на чердаках. В лавках, в подвалах.

— Меня не уберут, Паша, — отмахнулся я тогда, не глядя. — Я им еще нужен.

Павел тогда только прищурился, что-то прикидывая в уме, и, как всегда, промолчал, больше не коснувшись этой темы. А вскоре все пошло под откос.

Запах трав и дыма от небольшого костерка вернул меня к действительности. Под моими пальцами шуршала старая бумага, над ухом сипло сопел Кирпич.

— Ну? — нетерпеливо напомнил тот, принимая паузу за заминку. — Это че вообще такое? Почему из-за этой хрени честных людей по пустырям валят? — Он мотнул подбородком в сторону листков. — Только не езди мне по ушам. За Книжником двое шли. И явно не просто его харей интересовались.

Я очень медленно сложил бумаги вдвое, затем еще раз. Мое лицо при этом не изменилось ни на йоту. Внутри все клокотало — страх, злость, странная радость, — но снаружи была та самая маска, которую я за последние дни отточил до блеска: спокойный, чуть усталый подросток, привыкший делать свое дело под хмурыми и недоверчивыми взглядами окружающих.

— Мусор, — холодно произнес я. — Для тех, кто не понимает, что это такое. Для тех, кто понимает, — очень опасная штука.

Кирпич прищурился.

— То, что опасная, я уже понял. — Он болезненно пошевелил плечом. — По мне, так в печь ее, и дело с концом. Меньше знаешь — крепче спишь. Не?

Он попытался усмехнуться, но гримаса вышла кривой — боль тянула скулу.

— В печь, значит? — переспросил я, словно бы пробуя слово на вкус.

В моей голове уже бешено вертелись расчеты другого рода. Не математические — стратегические. Если эти листки попадут не в те руки, то быстро станет ясно, что это не работа подпольного шарлатана. Структура формул, сам подход слишком явно ведут к институтским людям. А там, по цепочке, недолго дойти до круга тех, кто когда-то слушал Радомирского. До Паши. До других.

Но если все это спалить, здесь, в приютской щели, — я потеряю сразу две ниточки. Первую — к тем, кто продолжает мое дело. Вторую — к инструменту, который может стать основой для совершенно иной, низовой сети эфира. Маленький паразитный отвод — и лампочка в подвале загорается без разрешения Синклита. Мелочь. Но из таких мелочей и формируется первая трещина в монополии.

Значит, ты жив… или был жив до недавнего времени, — подумал я, вспоминая педантичную правку Павла. Чернила там еще не успели выцвести, бумага не стала ломкой. Работа недавняя. Не призрак из прошлого, а след живого человека, где-то там, за стенами Никодимовской ямы.

Я поднял взгляд на Кирпича.

— Если это сжечь, — произнес я тихо, — ты, может, и будешь спать крепче. До первой облавы. Или до следующей пули.

— Весело шутишь, лекарь, — хмыкнул Кирпич. — Конкретней давай.

Я вернул ему листки, сложенные аккуратным прямоугольником.

— Хочешь конкретики? Хорошо, — уверенно продолжил я. — Это не просто бумажки, Кирпич. Это твой билет из этой ямы.

Тот фыркнул.

— Билет — это когда монет в кармане хватит, чтоб отсюда свалить и задницу на теплое местечко устроить. А тут… — он потряс смятыми листками. — Тут чернила да буквы. Я этими буквами Семену в морду не заеду.

— Буквами — нет, — согласился я. — А вот тем, что прячется за ними, — вполне.

Я слегка наклонился вперед, и пристально посмотрел на Кирпича.

— Это инструкция. Про то, как… — я на секунду задумался, пытаясь подобрать слова попроще, — как подключиться к городской магической сети и таскать оттуда силу. По чуть-чуть. Совсем по капле. Так, чтобы никто не замечал. На свою лампу, на свой прибор. На что угодно.

Кирпич растерянно заморгал.

— Типа… воровать у фонарей? — недоверчиво переспросил он. — Чтобы светили, как светили, но еще и мне перепадало?

— Именно, — кивнул я. — Только не у фонарей, а у тех, кто за ними стоит. У имперских сетей. У барина, который платит за то, чтобы в его подъезде было светло. А мы сделаем так, чтобы у него под носом кто-то грелся и работал при нормальном освещении бесплатно. Или… — я многозначительно поднял бровь, — почти бесплатно. Смекаешь?

Я увидел, как в глазах Кирпича на миг мелькнул интерес — такой же, какой появлялся у него, когда речь заходила о новых «черных тропках» на рынке или о выгодной «схеме» в порту.

— Это… — протянул он, почесав макушку. — Ты не гонишь?

— Гнал бы — не возился бы тут с этим, — сухо отрезал я, показывая на бумаги. — Просто подтвердил бы, что это мусор, и бросил бы в костер. Но я говорю: это серьезная работа. Работа, которая может приносить деньги.

Я снова забрал у Кирпича листки, и постучал ими по ладони.

— Как я понял, пулю ты из-за этого получил? Так вот, это не просто из-за бумаг и железной побрякушки, — я кивнул в сторону цилиндра, который Кирпич извлек из-за пазухи. — А из-за очень годного устройства. А это, — я помахал бумагами, — инструкция по его изготовлению.

Кирпич нахмурился, переваривая услышанное.

— И что, по-твоему, с этим делать? — спросил он наконец. — По мне так — все равно в печку, — нерешительно добавил он. — Я могилу одним глазом уже увидел. Заглядывать туда еще раз особого желания нету.

— Бросить это в печку мы всегда успеем, — спокойно парировал я. — Но может для начала расскажешь, откуда у тебя это? — Я вернул Кирпичу листки.

Он какое-то время молчал, разглядывая смятую бумагу, будто пытаясь решить, сколько она стоит по шкале риска и выгоды. Потом выдохнул.

— Бывал я… в одной лавке, — нехотя начал он. — На Сенной, за рядами. Там старье, книги, хлам разный. Васька там работал. Ты его не знаешь — дохлый, очкастый, все с бумажками возился.

Я кивнул. Кличка Книжник уже мелькнула в словах Кирпича.

— Васька пару раз мне… делишки подкидывал. Типа кто-то книжку ему заказал, редкую. Или железку какую-нибудь мудреную. Надо было достать и передать клиенту в назначенном месте. Сам Васька на такие дела не горазд — глаза больно броские. А я — легко.

— Клиент? — мягко уточнил я. — Один и тот же?

— Ага, — пожал плечом Кирпич. — Они его Инженером кликали. Не по имени. Высокий такой, черный сюртук, шляпа. Нос… как у вороны. Глянет — и вроде как в душу залез. Но платил щедро. И всегда спрашивал про железяки. Про пружины, про шестерни… — он хмыкнул. — И про всякое такое, что на базаре днем с огнем не сыщешь.

Я почувствовал, как что-то щелкнуло в голове. Инженер. Подпольные технократы любили звучные прозвища. Иногда пафосные, иногда смешные. Но за каждым таким прозвищем стоял живой человек и обширная сеть связей.

— Васька тоже ему заказы относил?

— Ага. Когда все под рукой было, и мог без меня справится. — Кирпич дернул щекой. — Только в последнее время, говорил, дело опасным стало. Будто за ними кто-то приглядывать начал. Он мне и всучил этот цилиндр. Сказал, чтобы припрятал, а потом в книжную лавку этому самому Инженеру отнес. Из-за этих бумаженций Ваську и грохнули.

Повисла пауза.

— Васька мертв, — тихо произнес я, подводя невеселый итог. — Инженера ищут. Цилиндр с чертежами — здесь.

Кирпич мрачно хмыкнул.

— Ну так я и говорю: сжечь их к едрене фене. — Он попытался сделать движение рукой к костру, но я тут же поймал его за запястье.

— Не дергайся, — резко бросил я. — И включи уже мозг.

Наши взгляды скрестились. Упрямый уличный прищур против холодного и непривычно взрослого.

— Ты хотел силы и денег, Кирпич? — тихо спросил я. — Хотел, чтобы с тобой считались не потому, что у тебя кулак тяжелый, а потому что без тебя — никак?

Тот не ответил. Но я успел заметить, как слегка дернулся уголок его рта. А значит мои слова попали точно в цель.

— Так вот, сила — это не только железные кулаки. Сила — это когда у тебя есть то, что очень нужно другим. Понимаешь?

Кирпич ничего на это не ответил. Некоторое время мы сидели молча, потом он вдруг протянул мне бумаги и спросил:

— Хорошо, и что ты предлагаешь? — В его голосе не было ни прежней бравады, ни открытого страха. Скорее — осторожное любопытство игрока, которому наконец-то повезло с картой.

— Ждать, — ответил я.

Кирпич фыркнул.

— Охренительный план.

— Пару недель, — продолжил я, не обращая внимания на реплику Кирпича. — Пока шум не уляжется. Возможно, чистильщики решат, что ты благополучно загнулся от гангрены и цилиндр окончательно сгинул. Не могут же они месяцами пасти одну и ту же лавку. Думаю, через две-три недели туда можно будет наведаться. Осторожно. Не хочешь сам — попробуй через старьевщика или через знакомых. Надо по-тихому разузнать, жив ли хозяин лавки. Заходил ли Инженер? И не спрашивал ли кто-то еще про редкие книги и странные железки. Пойми, нам нужны эти люди. Инженер. И все, кто с ним связан. У них — оборудование, материалы, производственные площади. И, похоже, слишком трусливый характер. Надо их слегка встряхнуть и научить действовать правильно.

Кирпич скривился.

— Типа, я с поклоном туда припрусь и такой: «Здрасьте, у вас тут, говорят, людей за непонятные железки мочат. Не подскажете, как вступить в вашу секту?» — Он покачал головой. — Лис, у тебя совсем крыша протекла? Ясно же, что, если туда кто-то и сунется, его сразу повяжут. Это в лучшем случае.

— Потому и говорю: не сейчас, — терпеливо повторил я. — И не лбом в дверь. Ты же не дурак, Кирпич. У тебя в порту уши, на рынке уши. Через них и щупай. Скажи, что просто хочешь понять, кому теперь книги можно сбывать. Или железки. А дальше уже смотри и действуй по обстоятельствам.

Кирпич задумался и нервно передернул плечами.

— Ладно. Посмотрим. Так ты что, хочешь… — он хмуро почесал щеку, — …к ним в доверие втереться?

— Я хочу понять, кто они и что умеют, — честно ответил я. — А там уже будет видно. Может, и втереться. А может, наоборот — обходить за версту.

Мы замолчали. В столовой уже громыхал половник — Фрося разливала утреннюю баланду. Дети крикливо ссорились за место в очереди. Никто из них не знал, да и вряд ли захотел бы знать, о каких тайнах шепчутся двое мальчишек за дровяным сараем. Тайнах, из-за которых где-то в городе умирали люди.